Роман Сергеевич Толмачев Чёрный старт

— Первый раз? — спросил Роман.

Саня:

— Что — первый раз?

— Видишь мёртвый завод?

Пауза.

— Да.

— Привыкнешь. Но привыкать не надо.

Это была цитата — от человека, которого они шли искать.

Они двинулись через территорию. Административный корпус остался за спиной — тёмная масса с единственным светлым пятном: вертолётная площадка на крыше, фонари ещё горели. Впереди — энергозона. Корпуса цехов — чёрные прямоугольники на фоне чуть менее чёрного неба. Трубы — силуэты без дыма. Мачты освещения — без света.

Дорога — промышленная, бетонные плиты, стыки заросли льдом. Фонари — на каждом столбе — мертвы. Единственный свет — их налобники. Два конуса, плывущих в темноте.

На полпути Роман остановился. Прислушался.

Тишина. Но не полная. Где-то справа — тихий стук. Ритмичный. Металл по металлу. Роман повернул голову. Луч фонаря скользнул по забору логистического терминала, по воротам, по...

Дрон.

Грузовой, средний — килограммов на двадцать. Лежал на боку у ворот. Один из тех, что не успели сесть штатно. Врезался? Нет — сел, но неудачно, на наклонную поверхность, скатился, упал. Лежал, как опрокинутый жук. Одна лопасть — согнутая — покачивалась на ветру и стучала по бетонному основанию ворот.

Стук. Стук. Стук.

Как метроном. Как отсчёт.

Роман смотрел на дрон секунду. Потом пошёл дальше. Стук остался за спиной — и стал тише, и не стал тише, потому что остался в голове.

Они прошли мимо дроно-порта. Роман скользнул лучом по площадке.

Дроны.

Сотни. Тысячи. На зарядных площадках, на стойках, на полу. Маленькие — курьерские, с коробками для доставки. Средние — грузовые, с подвесами для контейнеров. Несколько больших — тяжёлых, для промышленных перевозок. Все — неподвижные. Все — мёртвые.

Они лежали аккуратно, большинство — на своих площадках, каждый на своём месте. Контур успел дать команду на посадку до того, как погас. Послушные. Дисциплинированные. Мёртвые.

В свете фонаря — поблёскивание линз и отражателей. Сотни глаз, которые не видят. Сотни лопастей, которые не крутятся. Мелкий снег оседал на корпусах, засыпая камеры и датчики.

Саня тихо:

— Как кладбище.

Роман не ответил. Ускорил шаг.

Энергозона. Забор с пропускным пунктом — шлагбаум поднят, дверь проходной открыта. Турникеты мертвы. Роман вошёл без пропуска, без сканирования, без подтверждения. Система безопасности, стоившая миллионы — бесполезная, как нарисованный замок.

За проходной — дорога к энергоблокам. Справа — корпус «Вихря-8», газотурбинного блока. Впереди — реакторные модули: четыре коробки, приземистые, бетонные, одинаковые, как костяшки домино. Слева — распределительный узел «Ноль», полузаглублённый в землю.

И на ступенях перед входом в энергоблок номер два — фигура.

Луч фонаря выхватил: невысокий мужчина в ватной куртке поверх рабочего комбинезона, в валенках — не спецобуви, а настоящих валенках, серых, подшитых. Шапка-ушанка, завязанная под подбородком. Руки — без перчаток — обхватывают термос. Лицо — широкое, обветренное, в глубоких морщинах. Глаза — тёмные, спокойные. Такие глаза бывают у людей, которые всё уже видели и давно перестали удивляться.

Ренат Фаридович Газизов. Пятьдесят два года. Двадцать восемь лет на этом кластере. Он помнил его ещё до первого реактора. Он помнил кабели, которые прокладывали в девяностых. Он помнил запах масла, которое заливали в трансформаторы в двухтысячных. Он помнил людей, которые строили, и людей, которых уволили, и людей, которые остались.

Он помнил всё, что забыл Контур.

Ренат увидел фонари. Не встал. Не двинулся навстречу. Просто ждал.

Роман подошёл. Остановился в трёх шагах. Они смотрели друг на друга — в перекрещивающихся лучах фонарей.

Ренат отвинтил крышку термоса. Налил в неё чего-то тёмного — чай, судя по запаху. Протянул Роману.

— Пей. Замёрз.

Роман взял крышку. Металл обжёг пальцы — горячий. Глоток. Чай — крепкий, без сахара, чуть горчит. С привкусом термоса — металлическим, знакомым.

— Здравствуй, Ренат Фаридович.

— Здравствуй, Рома. Вырос.

Пауза. Не неловкая — тёплая. Два человека, которые не виделись двенадцать лет, но помнят друг друга по вещам, которые важнее слов: по звуку подшипника, по запаху масла, по привычке слушать машину, прежде чем трогать.

— Плохо дело? — спросил Ренат.

— Плохо, — сказал Роман.

— Знаю. Я тут с самого начала. Два часа слушаю.

— Что слышишь?

Ренат повернул голову — медленно, как будто прислушиваясь к чему-то, что слышит только он.

— Ничего. Вот это и страшно. Тридцать лет — и ни секунды тишины. А теперь — как будто мир оглох.

Он посмотрел на Романа:

— Ну что. Рассказывать, что тут понастроили без тебя? Или сам посмотришь?

— И то, и другое, — сказал Роман. — Пошли.

Он допил чай, вернул крышку Ренату. Открыл блокнот. Карандаш. Новая строка:

3. Что работает прямо сейчас?

Подчеркнул. Дважды.

— Начнём с реактора, — сказал он. — Потом — «Ноль». Потом — «Вихрь». Потом — я хочу увидеть старую промзону.

Ренат поднял бровь:

— Старую? Зачем?

— У тебя там что-нибудь спрятано, Ренат Фаридович?

Ренат не ответил. Но уголок его губ дрогнул. Еле заметно, в тени ушанки.

Он встал, подхватил термос, и они пошли — трое, в темноте, по мёртвому кластеру, который ждал, когда его оживят.

Их фонари уплывали в ночь — три маленьких пятна света в четырёх квадратных километрах тьмы.

***

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.