Роман Сергеевич Толмачев Чёрный старт

Он уже шёл к шкафу. Не к обычному — к тому, что стоял у входной двери. Узкий, металлический, с кодовым замком. Тревожный шкаф. Внутри — всё, что нужно.

— Транспорт?

— Вертолёт на площадке «Кольцово-Юг». Экипаж поднят. Время готовности — сорок минут. Подлёт до объекта — один час десять.

— Кто на объекте старший?

— Технический директор Рогов, Кирилл Сергеевич.

Пальцы Романа, набиравшие код замка, на мгновение замерли. Одна секунда. Может, две. Потом код введён, замок щёлкнул, дверца открылась.

— Принял. Буду на площадке через двадцать пять минут.

— Подтверждаю. Объект «Синтез-Урал», категория «А». Черных — назначен. Удачи, Роман Сергеевич.

Роман положил трубку.

---

Квартира. Однокомнатная, Екатеринбург, Ботанический район. Третий этаж. Обстановка — как номер в гостинице, где человек живёт давно, но так и не распаковал чемоданы. Книжная полка — справочники, ни одного романа. На стене — ничего: ни фотографий, ни картин. На кухне — кофеварка, три кружки (одинаковые), холодильник с едой на два дня. В раковине чисто. В ванной — полотенце на крючке, зубная щётка, бритва, которую он не достанет сегодня.

Это не дом. Это место, куда он возвращается между вызовами. Разница для стороннего наблюдателя существенная.

Роман открыл тревожный шкаф.

Рюкзак — всегда собран. Он перебирал его раз в неделю, по воскресеньям, как другие люди стирают бельё. Рутина, без которой нельзя.

Он вытащил рюкзак, положил на кровать и расстегнул — не чтобы проверить, а чтобы убедиться. Руки прошлись по содержимому, как по клавишам. Каждый предмет — на своём месте. Каждый — по памяти, на ощупь.

Мультиметры. Их было два. Первый — промышленный цифровой Fluke в толстом жёлтом бампере. Надёжный, как танк, идеальный для снятия точных параметров сложных цифровых цепей. Второй лежал чуть глубже — аналоговый, стрелочный, советский ещё прибор, модернизированный дважды. Коллеги посмеивались: «Черных, у тебя музейный экспонат». Он не спорил. Он брал оба. Цифра нужна, когда тебе нужна абсолютная точность. Но аналоговая стрелка показывает поведение тока — дрожание, скорость отклонения, характер возврата к нулю. В хаосе мёртвых систем, где блуждают остаточные заряды и наводки, цифра на экране может прыгать бесполезным мусором, а стрелка — не обманет.

Планшет. Диагностический, промышленный, в ударопрочном корпусе. Заряжен. С предустановленными схемами типовых энергосистем. С «Синтез-Уралом» — тоже. Версия схемы — трёхлетней давности. Может быть неточной. Будет неточной. Но лучше старая карта, чем никакой.

Инструмент. Набор в скатке из плотного брезента. Рожковые ключи — от восьми до тридцати двух миллиметров. Две отвёртки — крестовая и плоская, с длинными жалами. Пассатижи. Кусачки. Нож — не тактический, не складной, а монтажный, с фиксированным лезвием и прорезиненной рукоятью. Изолента — три мотка, два чёрных, один красный. Термопаста в тюбике. Термоусадка. Пучок стяжек.

Два налобных фонаря. Один — основной, яркий, с литиевым аккумулятором. Второй — запасной, слабее, на обычных батарейках. Плюс четыре химические световые палочки — переломи и свети. Не разряжаются, не ломаются, работают на любом морозе.

Блокнот. В клетку, формат А5, в твёрдой обложке. И четыре карандаша — простых, деревянных, заточенных ножом, а не точилкой. Карандаш, заточенный ножом, пишет чётче и грифель не крошится из-за микротрещин от точилки. Это мелочь, которая совсем не мелочь, когда пишешь на холоде, в темноте, на коленке, в перчатках.

Рация портативная. С двумя аккумуляторами. Зарядка от USB и от автомобильного прикуривателя.

Переходники. Горсть разъёмов — старых, новых, совсем старых. Потому что на аварийном объекте ты никогда не знаешь, какое поколение оборудования встретишь. Может быть интерфейс шестидесятых. Может — десятых. Может — такой, которого нет ни в одном каталоге, потому что местный электрик спаял его сам в две тысячи тридцать восьмом году и забыл задокументировать.

Термос — литровый, стальной. Еда — три энергетических батончика и пакет с сублимированной кашей, которую можно залить кипятком из термоса. На двадцать часов работы хватит. Не потому что Роман любил сублиматы, а потому что на мёртвом объекте горячая еда — это не роскошь, а топливо. Тело при физической работе на холоде расходует три тысячи калорий за смену. Без топлива ты не инженер — ты обуза.

Роман застегнул рюкзак.

Комбинезон — рабочий, утеплённый, тёмно-серый, с усиленными коленями и локтями. Светоотражающие полосы на плечах и спине. На левой стороне груди — шеврон САВ: молния в круге. На правой — фамилия: ЧЕРНЫХ. Буквы потёрлись — комбинезону четыре года, но он ещё крепкий.

Ботинки — высокие, с усиленным носком и подошвой, устойчивой к маслу и кислоте. Не новые. Разношенные. Нога в них — как рука в перчатке.

Он оделся за три минуты. Не торопясь, но и без лишних движений. Каждое действие — привычное, отточенное. Левая нога, правая нога, молния, ремень, карманы: телефон в левый нагрудный, мультиметр — в правый набедренный, блокнот — во внутренний. Всё на своих местах. Всё по памяти.

---

На кухне — кофеварка. Роман включил её, пока натягивал ботинки. Не из любви к ритуалам — из расчёта. Кофе сварится за четыре минуты. За это время он проверит планшет. Потом зальёт кипяток в термос и выйдет из квартиры. Двадцать пять минут до площадки — двадцать на дорогу, пять на непредвиденное.

Пока кофеварка шипела, он открыл планшет и вывел карточку объекта.

«Синтез-Урал». Промышленный кластер, класс — критический.

Роман знал эту карточку наизусть.

Не потому что готовился. Потому что начинал здесь.

Двенадцать лет назад. Двадцатишестилетний наладчик, только из политеха, с красным дипломом и полным отсутствием понимания, как устроен реальный завод. «Синтез-Урал» тогда ещё не был «Синтез-Уралом» — назывался проще, Нижнетагильский энергопромышленный комбинат, и выглядел соответственно: советские корпуса, модернизированные на живую нитку, кабели в лотках, которые монтировали чуть ли ещё не при Брежневе, и запах машинного масла, который въедался в одежду намертво.

Потом была модернизация. Реконструкция. Новое название. Новые реакторы. Новый Контур. Новый директор — Рогов.

И Роман ушёл — в САВ. Восемь лет назад.

Он закрыл карточку.

Налил кофе в термос — поверх кипятка. Закрутил. Ещё глоток — из кружки, стоя, у окна.

За окном — Екатеринбург. Четыре утра. Город спит. Фонари горят. Снег на тротуарах — чистый, нетронутый. Температура, судя по инею на стекле, — около минус двенадцати. В Тагиле будет холоднее. А позже — намного холоднее.

Роман допил кофе, поставил кружку в раковину, выключил кофеварку, проверил плиту — выключена, окно — закрыто, дверь — закрыта. Привычки человека, который не знает, когда вернётся. Может, завтра. Может, через неделю.

Последний взгляд на квартиру с порога. Пустая кровать. Чистая кухня. Молчащий телефон на тумбочке — личный, не служебный. Роман секунду смотрел на него. Потом закрыл дверь.

Звонить было некому.

---

Такси — автономное, без водителя — подъехало через две минуты после вызова. Роман сел на заднее сиденье, положил рюкзак рядом. Машина тронулась мягко, без рывка. За окном поплыл ночной город — спокойный, тёплый, освещённый, живой.

Через час с небольшим он увидит город, из которого ушёл свет.

Пока ехал к вертолётной площадке, открыл планшет и начал читать то, что успела скинуть диспетчерская. Немного: первичный отчёт дежурного оператора кластера, переданный по мобильной связи, пока та ещё работала. Короткий — на полэкрана. Сбивчивый.

> 03:57 МСК. Каскадное отключение. Генерация — ноль. Контур не отвечает. Реакторы в SCRAM. Аварийное освещение от аккумуляторов. Персонал на местах. Директор Рогов на объекте. Пострадавших нет. Требуется помощь.

«Пострадавших нет» — пока. Это слово Роман добавил мысленно. Четыреста тысяч человек в городе без электричества, в минус тринадцать — «пострадавшие» появятся через несколько часов. Сначала — в больнице, где генератор работает на дизеле и запас топлива конечен. Потом — в домах, где живут те, кто не может уйти: старики, лежачие, дети. Потом — везде.

Он открыл карту кластера.

Старая версия — трёхлетняя. После последней крупной реконструкции. Энергозона на севере: четыре реакторных модуля, турбогенераторы, газовая турбина «Вихрь-8», распределительный узел «Ноль». Производственные зоны «А» и «Б» — восточнее. Логистический терминал с дроно-портом — юго-запад. Административный корпус — юг. Старая промзона — юго-восток.

Старая промзона. Роман помнил её. Когда он пришёл на кластер двенадцать лет назад, эта зона ещё работала: старые цеха, советское оборудование, кабельные трассы в лотках, которые монтировали люди, знавшие своё дело. Потом зону законсервировали. «Оптимизация площадей» — так это называлось. Часть снесли. Часть оставили под склады. Часть просто заперли и забыли.

Интересно, что там сейчас.

Роман закрыл планшет. Смотрел в окно. Думал.

Не о технике — о технике он будет думать на месте, когда увидит и услышит. Сейчас он думал о другом.

Четыре года назад.

Красноярск. Атомная теплоснабжающая станция. Первый пуск нового блока. Роман уже работал старшим специалистом САВ и отвечал за пусконаладку контура охлаждения. За три часа до выхода на мощность он обнаружил аномалию в показаниях датчика расхода теплоносителя. Незначительную. Полтора процента отклонения. В пределах допуска.

Но Роман не доверял допускам.

Он потребовал остановку. Настоял. Кричал. В итоге — доложил напрямую федеральному инспектору через голову местного руководства.

Пуск остановили.

Три месяца проверок. Экспертиза подтвердила: микродефект в сварном шве трубопровода контура охлаждения. При выходе на мощность — вероятность течи от 40 до 60 процентов. Течь теплоносителя — свинцово-висмутового, при четырёхстах градусах — означала бы не взрыв, не Чернобыль, но аварию, загрязнение, эвакуацию, панику, и заголовки, от которых российская ядерная программа не оправилась бы годами.

Роман оказался прав.

Его наградили. Грамота. Благодарность в приказе.

И отстранили от пусконаладки. Тихо, аккуратно. Потому что из-за остановки пуска сорвался график, слетел контракт на поставку тепла, завод заплатил неустойку, подрядчик обанкротился, двести человек попали под сокращение. И кто-то должен был за это ответить. Не виновный — виновных нашли, сварщика отстранили, подрядчика оштрафовали. Нет, нужен был тот, на кого можно было тихо указать: вот человек, из-за которого всё это произошло.

Рогов, тогда ещё заместитель директора по производству, добился, чтобы Черных больше не подпускали к пусконаладочным работам. Формально — усиление аварийного направления. По факту — заперли в глухой аварийке: только устранение последствий, только то, что уже сломалось.

Роман не обижался. Обида — непродуктивная эмоция. Он просто запомнил.

Запомнил, что быть правым — не защита. Запомнил, что система ценит стабильность больше, чем безопасность. Запомнил фамилию человека, который этого добился: Рогов К.С., заместитель директора по производству.

Теперь Рогов К.С. — технический директор «Синтез-Урала». И Роман летит к нему.

Ирония?

Нет. Просто в стране одиннадцать реаниматоров категории «А», а «Синтез-Урал» — в уральском секторе. Роман — ближайший. Арифметика, не судьба.

---

Вертолётная площадка «Кольцово-Юг» — бетонный пятак на окраине аэропорта, за грузовым терминалом. Служебная, без терминала, без зала ожидания. Бетон, фонарь, ветроуказатель и машина.

Вертолёт, созданный на базе легендарного Ми-38Т — модернизированный, с усиленными движками для работы в условиях Урала и Сибири. Бело-оранжевая полоса по борту — цвета САВ. Лопасти уже крутились — экипаж прогревал двигатели.

Роман вышел из такси, перекинул рюкзак через плечо и пошёл к машине. Ветер от лопастей ударил в лицо — колючий, со снежной пылью. Он пригнулся и прибавил шаг.

У борта — бортинженер, молодой, в наушниках, с планшетом. Показал жестом: давай, внутрь. Роман забрался в салон, пристегнулся, надел наушники.

В наушниках — голос первого пилота:

— Черных?

— Черных.

— Курс — Новотагильск, площадка «Синтез-Урал», административный блок. Расчётное время — час пять. Погода по маршруту — ясно, ветер северо-западный, десять метров в секунду, температура на месте — минус пятнадцать, с прогнозом понижения к вечеру до минус двадцати.

— Принял.

— Борт один-семь-три к взлёту готов. Вопросы?

— Нет. Поехали.

Вертолёт оторвался от бетона. Легко, почти нежно — хорошие пилоты так могут. Площадка ушла вниз, и Екатеринбург развернулся перед Романом — море огней, расчерченное линиями улиц. Красивый. Живой. Тёплый. Ничего не знающий о том, что в ста восьмидесяти километрах к северу такой же город лежит в темноте.

Роман открыл блокнот.

Чистая страница. Клетка. Карандаш.

Сверху написал — крупно, чётко:

СИНТЕЗ-УРАЛ. ЧЁРНЫЙ СТАРТ.

Ниже — первый вопрос, на который нужен ответ:

1. Что убило Контур?

И второй:

2. Почему не сработал резерв?

И третий:

3. Что работает прямо сейчас?

Три вопроса. Пока он не получит ответы — никаких действий. Никакого героизма. Никаких «давайте включим и посмотрим, что будет». Сначала — диагноз. Потом — лечение.

Он закрыл блокнот. Откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза.

Не спал. Считал.

Шесть часов — аккумуляторы охлаждения реакторов. Четырнадцать — генератор больницы (если топливо чистое; если грязное — меньше). Двенадцать — инерция теплосети (потом температура в домах пойдёт вниз). Шесть-восемь — запас воды в резервных баках (без насосов новая не придёт). Четыре — аккумуляторы мобильных вышек связи.

Время есть. Но его мало. И оно уходит с каждой минутой, пока вертолёт жуёт расстояние между Екатеринбургом и Тагилом.

Роман открыл глаза и посмотрел в иллюминатор.

Ночь. Внизу — темнота уральского леса, изредка расчерченная нитками дорог и пятнами посёлков. Впереди — зарево. Неяркое, рассеянное. Это Тагил. Город ещё светится: аккумуляторы уличных фонарей, аварийные системы зданий, фары автомобилей. Пока светится. Часа через два-три — погаснет.

Но не это привлекло внимание.

Левее и ближе к горизонту — дыра. Пятно тьмы, абсолютной, непроницаемой. Как будто кто-то вырезал кусок земли и подложил под неё чёрную бумагу. Ни огня. Ни проблеска. Ничего.

Кластер.

Четыре квадратных километра мёртвой промышленности. Четыре реактора, которые не дышат. Десятки цехов, в которых никто не работает. Тысячи механизмов, которые не функционируют.

Роман смотрел на эту тьму, и что-то внутри — не страх, скорее узнавание — шевельнулось. Он видел такое раньше. Другие объекты, другие масштабы. Но ощущение — всегда одно. Как в приёмном покое: каталку ввозят, и ты смотришь на человека, и ещё не знаешь, что с ним, но видишь — плохо. Серьёзно плохо.

Бортинженер тронул его за плечо. Показал планшет: входящее сообщение по каналу кластера. Текст — короткий.

> От: Рогов К.С., тех. директор

> Кому: САВ, назначенный специалист

> Встречаю лично. Площадка — крыша админкорпуса. Обеспечим подсветку.

Роман перечитал. «Встречаю лично». Рогов не тот человек, который встречает на лётном поле. Рогов — тот, кто сидит в кабинете и ждёт, пока приведут. Если он выходит лично — значит, он хочет контролировать ситуацию с первой секунды. Перехватить. Задать тон. Объяснить — свою версию — до того, как Роман поговорит с кем-то ещё.

Роман знал этот приём.

Он убрал планшет и снова посмотрел в иллюминатор.

Чёрное пятно кластера приближалось. Росло. Заполняло обзор. Вертолёт снижался. Теперь Роман видел детали — или, точнее, отсутствие деталей. Ни одного огня на территории. Ни прожекторов, ни фонарей, ни окон. Только — он пригляделся — редкие точки: красные аварийные лампы. На аккумуляторах. Единственные признаки того, что кластер существует, а не провалился в землю.

Край территории — и резкая граница. По одну сторону — тьма. По другую — город. Ещё светящийся. Но Роман видел: свет неровный. Местами — ярко (аварийные системы, аккумуляторы). Местами — тускло. Местами — уже темно. Окраины гасли первыми.

На крыше административного корпуса — единственный источник яркого света. Посадочные огни: четыре фонаря, работающих от автомобильных аккумуляторов. Импровизация. Кто-то расставил фонари квадратом и подключил к батареям. В центре квадрата — белый крест из полос.

Рогов готовился.

Вертолёт завис над крышей. Снег, поднятый лопастями, взвился столбом — белый в свете посадочных фонарей. Машина опустилась. Мягкий удар. Лопасти замедлились, но двигатели пилот не глушил — вертолёт мог понадобиться.

Роман отстегнул ремень, снял наушники, взял рюкзак.

Открыл дверь.

Холод ударил в лицо. Это был морозный ветер. Минус пятнадцать, и к этому — порывы с северо-запада, несущие мелкую колючую позёмку. Роман прищурился. Глаза привыкали к свету фонарей после полутёмного салона.

У края посадочной площадки стоял человек.

Высокий. Широкоплечий. В длинном пуховике поверх костюма — не рабочей одежды, а делового костюма. Как будто вышел с совещания, накинул куртку и пошёл на крышу. Может, так и было.

Кирилл Сергеевич Рогов.

Четыре года. Последний раз Роман видел его в кабинете кадрового отдела красноярской станции. Рогов сидел за столом, лицо — каменное, голос — ровный. «Вам предлагается перевод в Службу аварийного восстановления. Это не понижение, Роман Сергеевич. Это перспективное направление». Он даже не моргнул. Профессиональный навык: увольнять людей, глядя им в глаза.

Сейчас он улыбался.

Роман шёл к нему через площадку — двадцать метров, шесть секунд. За это время успел заметить:

Рогов устал. Глаза красные. Скулы обострились — от напряжения или от холода. Улыбка — на мышцах, не в глазах.

Руки — в карманах. Не из-за холода. Из-за привычки контролировать жестикуляцию. Роман видел таких руководителей: они держат руки так, чтобы не выдать себя.

Позади Рогова — ещё двое. Охранник — крепкий, в форменной куртке, с фонарём. И кто-то поменьше, в рабочей куртке с капюшоном, — лицо не разглядеть.

Рогов шагнул навстречу. Протянул руку.

— Роман Сергеевич. Давно не виделись. Хорошо, что прислали лучшего.

Голос — уверенный. Поставленный. Директорский голос: я контролирую, я управляю, я — хозяин.

Роман пожал руку. Рукопожатие Рогова — крепкое, чуть дольше, чем нужно. Демонстрация: я здесь главный.

— Кирилл Сергеевич, — Роман кивнул. — Обстановка?

Без приветствий. Без «как дела». Без «давно не виделись, да». Обстановка. Первое слово — рабочее.

Улыбка Рогова дрогнула. На долю секунды. Потом вернулась.

— Пойдёмте внутрь. Я собрал штаб в конференц-зале. Все ключевые люди на месте. Введём в курс.

Он развернулся и пошёл к двери, ведущей с крыши внутрь здания. Уверенно, не оглядываясь — привычка человека, за которым всегда идут.

Роман не пошёл.

— Кирилл Сергеевич.

Рогов остановился. Обернулся.

— Сколько процентов на аккумуляторах охлаждения?

Рогов помедлил. Это был не тот вопрос, с которого он хотел начать. Он хотел начать в конференц-зале, за столом, с презентацией, с «общей картиной». Он хотел контролировать нарратив.

— Около восьмидесяти, — сказал он. — Ситуация под контролем.

— Точная цифра?

— Я уточню внутри.

— Уточните сейчас. Пожалуйста.

Рогов достал рацию. Нажал кнопку.

— Энергоблок два, доложите заряд аккумуляторов охлаждения. Точно.

Пауза. Треск. Голос — хриплый, спокойный, немолодой:

— Шестьдесят шесть процентов. Падение — примерно восемь процентов в час.

Роман посчитал в голове. Семьдесят восемь. Десять в час. Это почти восемь часов до нуля. Минус запас безопасности — при двадцати процентах уже нельзя гарантировать достаточное охлаждение. Значит — около шести часов. Шесть часов до того, как реактор начнёт нагреваться всерьёз. Не Чернобыль, нет — пассивная безопасность, свинцовый теплоноситель, всё красиво в теории. Но теория и четыреста градусов в замкнутом корпусе — разные вещи.

— Спасибо, — сказал Роман.

Голос в рации:

— Это кто спрашивает?

Рогов:

— Специалист из САВ. Реаниматор.

Пауза. Потом — тот же голос, чуть теплее:

— А. Ну наконец-то. Пусть спускается. Мне есть что показать.

Рогов выключил рацию. Посмотрел на Романа.

— Это Газизов. Старший мастер второго блока. Старожил. Он... своеобразный.

— Я знаю, — сказал Роман.

Рогов приподнял бровь.

— Знаете?

— Я здесь начинал, Кирилл Сергеевич. Двенадцать лет назад. Ренат Фаридович учил меня отличать звук здорового подшипника от больного.

Рогов не ответил. Что-то промелькнуло в его лице — не тревога, а пересчёт. Как будто он заново оценивал ситуацию с учётом нового фактора: реаниматор — не чужой. Он знает объект. Знает людей. Знает историю.

Это и хорошо, и опасно.

— Идёмте, — повторил Рогов. — Все ждут.

На этот раз Роман пошёл за ним.

Дверь с крыши вела на лестницу. Бетонные ступени. Аварийное освещение — красные лампы через каждые два пролёта. Между ними — темнота. Фонарь охранника резал её конусом жёлтого света. Шаги гулко отдавались в лестничном колодце — четыре пары ног, бетон, эхо.

Роман считал пролёты. Пять этажей вниз. Конференц-зал — на первом. По дороге — ни одного работающего лифта (разумеется), ни одного освещённого коридора, ни одного звука, кроме их шагов. Здание — пустое. Или казалось пустым.

На третьем этаже — запах. Роман уловил его раньше, чем осознал: кофе. Кто-то варил кофе на газовой горелке. Значит — люди. Значит — не все ушли.

— Сколько персонала на объекте? — спросил Роман, не поворачивая головы.

— Ночная смена. Сорок три человека. Плюс охрана — двенадцать. Плюс я и мой заместитель. Итого — пятьдесят семь.

— Дневная смена?

— Не вызывали. Дороги заблокированы автономными платформами — стоят колонной на трассе. Личный транспорт есть не у всех. И... — он помедлил, — я не был уверен, что это необходимо.

Роман промолчал. «Не был уверен» означало: Рогов думал, что справится сам. Или — что проблема решится быстро. Или — что чем меньше людей увидит масштаб катастрофы, тем лучше для карьеры. Может, всё вместе.

Первый этаж. Коридор. Двери конференц-зала — тяжёлые, стеклянные, с потускневшей позолоченной ручкой. Рогов открыл их и вошёл первым.

В зале горели химические фонари — жёлто-зелёные палочки, разложенные на столе и подоконниках. В их неестественном свете лица людей выглядели болезненными, с глубокими тенями под глазами и скулами. Как в операционной. Или в морге.

За столом — шесть человек. Роман окинул их взглядом — быстро, профессионально. Как оценивал бы состояние оборудования: кто держится, кто на грани, кто уже вышел из строя.

Женщина у окна. Тридцать с небольшим. Короткие волосы, тёмные. Куртка-парка поверх форменного комбинезона с эмблемой логистической службы. В руке — рация, в другой — карандаш. На столе перед ней — бумажная карта. Не планшет, не экран — бумага. Она что-то размечала на ней, когда они вошли. Подняла голову. Глаза — усталые, но острые. Собранная. Злая. Не на кого-то — на ситуацию.

Марина Сато. Координатор логистики. Роман не знал её, но знал этот тип. Человек, привыкший управлять потоками. Когда потоки останавливаются — ей физически плохо.

За следующим стулом — молодая женщина, ближе к двадцати пяти. Бледная. Тонкие пальцы сжимают планшет, который бесполезен без сети. Лицо — умное, растерянное. Как у отличницы, которая впервые получила задачу, не имеющую правильного ответа.

Дина Воронова. Инженер контура. Роман это понял не по бейджу (его не было видно в полутьме), а по планшету: только инженеры контура держались за свои планшеты в обесточенном здании, как за спасательные круги.