Роман Сергеевич Толмачев Чёрный старт

Глава 2. Статус

Марина заговорила — не потому что хотела быть первой, а потому что не умела ждать.

— У меня три тысячи сто семнадцать дронов на земле, — сообщила она ровным, быстрым голосом.

Для стороннего человека цифра казалась дикой. Но Роман знал специфику объекта. «Синтез-Урал» был градообразующим промышленно-энергетическим кластером: помимо генерации тепла и света, здесь работали огромные цеха по производству композитных сплавов и тяжёлой автоматики. А несколько лет назад корпорация подмяла под себя всю городскую логистику. Рой дронов Контура оказался настолько дешёвым и точным, что быстро вытеснил из Новотагильска все обычные службы доставки. Город с радостью отдал снабжение на откуп умной машине — от пиццы до медикаментов.

Машины были исправны. Их собственные аккумуляторы — заряжены. Но без постоянного сигнала от обесточенных серверов Контура они превратились в слепых котят. Базовый протокол безопасности при потере связи диктовал автономным устройствам только одно: немедленно остановиться и ждать приказа.

— Двести четырнадцать грузовых платформ — тоже стоят, — продолжала Марина. — Связь пропала, и у них автоматически сработал тормоз. Шесть из них замерли прямо на трассе между кластером и городом, блокируют оба направления. Четыре старых дизельных грузовика на стоянке аварийной службы — единственный транспорт с ручным управлением, который теперь может двигаться. Но один из четырёх уже не заведётся — я проверила, аккумулятор сел.

Она положила ладонь на бумажную карту. Роман увидел: карта была старая, ещё бумажная, из тех, что вешают на стену в диспетчерских «на всякий случай» или для придания интерьеру профессиональной «красоты» и никогда не снимают, потому что всё равно никто не смотрит. Марина сняла. И теперь на ней — карандашные пометки: кружки, стрелки, перечёркнутые линии.

— Город без доставки. Полностью. Продовольственные склады на территории кластера обесточены, но холод пока держит температуру. Аптечные склады в городе, автономного питания не имеют. Медикаменты, требующие холодовой цепи, — инсулин, вакцины, препараты крови, — протянут шесть-восемь часов, потом — списание. Больница — генератор работает, топлива... — она посмотрела на свои записи, — на момент последней связи — четырнадцать часов. Но…

Она подняла глаза на Романа:

— Мне позвонили из больницы двадцать минут назад. Пока ещё работала мобильная связь. Фильтр на генераторе забивается — топливо грязное, со дна бака. Техник говорит — не четырнадцать часов. Десять. Может, одиннадцать. Если повезёт.

Марина замолчала. Но не откинулась, не расслабилась. Она ждала реакции, как ждут сигнала светофора. Зелёный — действуй. Красный — жди. Неопределённость — хуже обоих.

Роман не отреагировал. Записал в блокнот: Б-ца: 10-11 ч. Топливо грязное. Инсулин: 6-8 ч. Поднял голову.

— Кто следующий?

---

Дина Воронова подалась вперёд. Планшет — перед ней на столе, мёртвый, но она всё равно держала его в поле зрения. Привычка. Или надежда.

— Я была в серверной, когда начался каскад. — Голос тише, чем у Марины. Быстрее. Слова наскакивали друг на друга. — Я видела первые события на мониторе. Сотни сообщений посыпались за секунды, до того как погас экран. Контур зарегистрировал аномалию на подстанции семь и начал перенаправление. Каскад пошёл от ПС-7.

Она сглотнула:

— Но дело не в этом. Каскады случаются. Для этого существуют резервные цепи — чтобы отсечь аварийный участок и не дать волне распространиться. Стандартный протокол. Я проверяла его модель лично, три месяца назад. Он работал. В модели — работал.

Пауза.

— Он не сработал.

Роман поднял глаза от блокнота:

— Почему?

— Я не знаю. Каскад прошёл слишком быстро. Автоматика отсечения не успела — или не смогла. Как будто...

Она замялась. Подбирала слова. Роман ждал. Не торопил. Это — самая важная часть. Не факты, а ощущение человека, который видел аварию изнутри. Факты можно достать из логов. Ощущение — только из живого человека.

— Как будто ей не дали, — закончила Дина. — Как будто путь для отсечения был закрыт. Заблокирован. Или... занят чем-то другим.

Она посмотрела на Романа. В глазах — не паника, а кое-что похуже: сомнение специалиста в собственной компетенции.

— Я не могу этого объяснить. Пока. Мне нужны логи. Сервер — обесточен. Если дать питание на серверную стойку — я смогу...

— Не сейчас, — сказал Роман. Мягко, но определённо. — Продолжайте. Что вы видели после отключения экрана?

— Ничего. Темнота. Я сидела в серверной сорок минут, пока не пришёл охранник с фонарём. Потом — сюда.

Роман кивнул. Записал: Резерв не сработал. Путь заблокирован/занят? Дина — ключ к логам.

Тишина. Рогов стоял у торца стола, наблюдал. Роман чувствовал его взгляд — оценивающий, тяжёлый. Рогов ждал своей очереди. Хотел говорить последним — чтобы подвести итог, задать рамку, показать, что именно его версия — финальная.

Но Роман не собирался давать ему эту роль. Не из мести. Из метода. Директор, говорящий последним, давит авторитетом на всех, кто говорил до него. Люди начинают подгонять свои воспоминания под версию начальства. Это не ложь — это нормальная человеческая психология. И для диагностики — яд.

Роман повернулся к углу зала, где сидел парень в промасленном комбинезоне:

— А вы? Вы где были?

Саня Котов поднял голову. Он не ожидал, что его спросят. Монтажников обычно не спрашивают на совещаниях. Их вообще обычно не зовут на совещания.

— В цехе. — Голос хриплый, как у человека, который мало говорит и много дышит холодным воздухом. — Зона «А», участок конвейера. Менял привод на позиции шесть — дневная смена не успела, оставили на ночь. Я в наряде был.

— Что вы слышали?

Саня задумался. Не для складного оформления готовой идеи — он действительно вспоминал.

— Свет мигнул. Три раза. Потом — погас. Но до того, как погас... я услышал конвейер. Лента — она остановилась, но не сразу. Она ещё ехала по инерции. И загудела. Натяжной ролик, когда привод отключается, он... звук такой, как будто собака воет. Низко. Долго. Потом — хлопок. Лента провисла и ударила по раме.

Он помолчал.

— Потом роботы. Манипуляторы на линии. Они остановились. Один — с поднятой рукой. С деталью. Так и стоит. Восемьсот килограмм железа с поднятой рукой. Гидравлика держит, но давление падает. Масло капает. Я слышал — кап, кап, кап. На бетон.

Роман не перебивал. Саня рассказывал не сводку — он рассказывал то, что пережил. И каждая деталь была ценной.

— Потом я пошёл к выходу. Аварийное освещение — красное, тусклое. Я знаю цех, я там каждый день, но в красном свете всё выглядит... не так. Как будто не тот цех. Как будто другой завод. Холод пошёл быстро — вентиляция встала, ворота промёрзшие, сквозняк с улицы. И тихо. Так тихо, как я на заводе никогда не слышал.

Он посмотрел на свои руки:

— Я до сих пор слышу эту тишину.

Роман записал: Робот с деталью — блокирует проход? Уточнить. И ниже: Котов — толковый. Запомнить. Потом повернулся к женщине в медицинском халате:

— Врач?

Она кивнула. Крепкая, плотная, с короткой стрижкой и руками, которые привыкли работать, а не жестикулировать.

— Ахметова. Зульфия Маратовна. Промышленная медицина. — Голос грудной, низкий. Говорила так, как будто докладывала на обходе. — На кластере — медблок, четыре койки, штатное оснащение. Сейчас — без электричества, оборудование не работает. У меня один аварийный кислородный баллон и перевязочный материал. Всё.

Она скрестила руки на груди:

— Пока пострадавших нет. Обморожений нет. Травм нет. Это изменится, если люди начнут делать глупости в темноте на промышленном объекте. А они начнут, потому что сидеть и ждать — не в человеческой природе.

Роман:

— Что в городе?

— Городская больница — работает на генераторе. Марина уже сказала — топлива на десять-одиннадцать часов. В больнице триста сорок пациентов. Двадцать восемь — на аппаратах жизнеобеспечения. ИВЛ, диализ, мониторы. Один ребёнок в неонатальном — четыре дня от роду, инкубатор.

Она говорила цифры как диагнозы — точно, без интонации. Если ситуацию быстро не исправить, то многие диагнозы превратятся в приговоры.

— Ещё. В городе — пожилые, одинокие, маломобильные. Без отопления — при минус пятнадцати на улице — в квартирах через десять-двенадцать часов будет плюс двенадцать. Через сутки — плюс пять. Для здорового человека — неприятно. Для восьмидесятилетней бабушки с сердечной недостаточностью — смертельно.

Она посмотрела на Романа прямо, без вызова, без просьбы. Простая констатация факта:

— Вопрос не в том, будут ли пострадавшие. Вопрос — сколько и когда.

Роман записал. Рука двигалась ровно, но внутри — всё закипало. Четыре дня от роду. Инкубатор.

— Спасибо, — сказал он. — Зульфия Маратовна, мне будут нужны от вас точные цифры по таймерам. Через сколько часов — первые критические ситуации. По группам: аппараты, холод, вода. Сможете?

— Уже считаю, — ответила Зуля. — Дайте мне связь с больницей — и будет точнее.

— Связь дам. Скоро.

Роман обвёл взглядом стол. Все высказались. Все, кроме одного.

Рогов ждал. Стоял.

— Кирилл Сергеевич, — сказал Роман. — Ваша очередь.

Рогов помолчал секунду. Он говорил иначе, чем остальные. Не рассказывал — докладывал. Структурно, последовательно, как на совете директоров.

— Ситуация серьёзная, но управляемая. — Голос уверенный, ровный. — Каскадный отказ произошёл в два двадцать одну по московскому времени. Причина — отказ оборудования на подстанции семь. Каскад затронул всю распределительную сеть. Реакторы заглушены штатно, по протоколу безопасности.

Роман поднял карандаш:

— По реакторам — отдельно. Для всех. Сколько блоков у нас просто спит, а сколько — умирает?

Рогов нахмурился. Вопрос ломал его стройный доклад.

— Я же сказал, все заглушены штатно. Угрозы радиационного выброса нет.

— Угрозы выброса нет, — тихо, но твёрдо вмешалась Дина. — Но первый, третий и четвёртый блоки после глушения ушли на естественную циркуляцию. А второй — нет.

Саня в углу непонимающе сдвинул брови:

— Естественная циркуляция — это как?

— Теплоноситель идёт сам, без насосов, — сказал Роман, глядя не на Саню, а на Дину. — Горячий поднимается, остывший опускается. Медленно, но для заглушённого реактора этого достаточно.

— Да, — кивнула Дина. — Их аварийные аккумуляторы сейчас питают только датчики и телеметрию. Заряд там падает очень медленно. А на втором блоке при каскаде заклинило клапаны. Пассивный контур не открылся. Охлаждение второго реактора сейчас держится только на главных насосах, а они сидят на своих аварийных батареях.

— Скорость разряда? — спросил Роман.

— Около восьми процентов в час.

Марина подняла голову от карты:

— А нельзя перекинуть кабели с батарей первого, третьего и четвёртого на второй? У них же есть заряд.

— Нельзя, — Роман покачал головой. — Системы безопасности изолированы физически. Метрами бетона. У каждого блока свои независимые аварийные цепи. Общих шин нет — это строжайше запрещено правилами.

Он обвёл взглядом стол.

— Значит, первый, третий и четвёртый могут ждать. Второй — нет. Сначала даём внешнее питание на его насосы. Ремонт клапанов — потом. Кирилл Сергеевич, продолжайте. Что пытался сделать Контур?

Рогов поджал губы, недовольный тем, что перехват инициативы состоялся так легко, но спорить с физикой не стал.

— Контур предпринял попытку автоматического перезапуска — безуспешно. В настоящее время кластер полностью обесточен, Контур неактивен.

Он обвёл взглядом зал — профессионально, включая каждого:

— Мой план. Первый приоритет — подать питание на серверную стойку Контура. Заряд аккумуляторов Контура — около десяти процентов, этого недостаточно для самостоятельного запуска, но достаточно для начальной загрузки при внешнем питании. Нам нужен внешний источник — дизель-генератор, переносной, любой. Контур загрузится, проведёт диагностику, сформирует протокол автоматического восстановления и последовательно поднимет систему. Расчётное время — от одного до трёх часов после подачи питания на серверы.

Роман слушал молча. Лицо — неподвижное. Карандаш — неподвижный.

Рогов продолжал:

— Второй приоритет — связь с городом. Мобильная сеть продержится ещё два-три часа. Необходимо скоординировать действия с городской администрацией: пункты обогрева, эвакуация маломобильных, обеспечение больницы. Это — в параллели с восстановлением.

Он сделал паузу. Посмотрел на Романа:

— Роман Сергеевич, я понимаю, что ситуация выглядит масштабной. Но я руковожу этим кластером три года. Я знаю его возможности. Контур версии четыре-два — самая современная система управления в стране. Как только он получит питание — он справится. Ему просто нужна искра. Наша задача — дать ему эту искру.

Тишина в зале. Химические фонари потрескивали — тихо, как костёр, но без тепла.

Роман смотрел на Рогова. Долго. Не враждебно — оценивающе. Как смотрел бы на показания прибора, который выдаёт стабильные значения, но стрелка дрожит чуть сильнее, чем должна.

Потом заговорил:

— Кирилл Сергеевич, вы сказали — Контур предпринял попытку автоматического перезапуска. Безуспешно.

— Верно.

— Сколько попыток?

Рогов нахмурился:

— Точные данные — в логах. Я их не видел. Несколько, полагаю.

— Несколько, — повторил Роман. — Контур потратил заряд аккумуляторов на эти попытки. Вы сказали — около десяти процентов осталось. Полный заряд — это шесть часов аварийного режима. Шесть часов связи, телеметрии, мониторинга. Контур сжёг их за сорок секунд.

Пауза.

— Вы знаете, почему попытки были безуспешны?

Рогов:

— Предположительно — недостаточная мощность аккумуляторов для запуска «Вихря».

— А вы знаете, почему «Вихрь» не запустился?

— Нет. Пока — нет.

— Я тоже не знаю. И в этом проблема. Вы хотите дать питание на Контур, чтобы он «сам разобрался». Но Контур уже пытался «сам разобраться». Результат — он сжёг аварийный запас энергии на бесполезные попытки. Контур загнал себя в слепую петлю. Он жёг батареи на команды, которые физически не могли быть выполнены.

Марина хмыкнула — непроизвольно, тут же сжала губы. Дина смотрела в стол. Саня в углу подался вперёд.

Рогов:

— Что вы предлагаете?

— Не включать Контур. Пока.

Слово «пока» повисло в воздухе.

— Контур — это мозг, — продолжил Роман. — Но мозг без тела бесполезен. Сейчас у нас нет тела. Нет генерации. Нет распределения. Нет даже уверенности, что оборудование не повреждено. Если мы включим Контур и он попытается управлять несуществующей системой — он либо снова уйдёт в петлю и сожжёт последние аккумуляторы, либо — хуже — начнёт подавать команды на оборудование, которое не в состоянии их выполнить. Полевые транзисторы на пустые обмотки. Запросы к мёртвым датчикам. Это не восстановление — это агония.

Он открыл блокнот. Чистая страница. Провёл линию сверху вниз:

— Сначала — тело. Потом — мозг. Нам нужен источник питания, который мы контролируем. Дизель-генератор, бензиновый генератор, хоть велосипед с динамо — что угодно, что даст первый ток. От него — аварийное освещение и связь. Потом — осмотр основного оборудования. Потом — план пуска. Потом — пуск. Потом — и только потом — Контур.

Рогов не двигался. Мимику его лица скрывала маска самоконтроля. Но маска чуть треснула: в углу рта — напряжение, как у человека, который хочет возразить, но понимает, что аудитория уже не с ним.

— Это займёт часы, — сказал Рогов. — У нас нет часов.

— Часы у нас есть, — ответил Роман. — Немного. Но есть. Чего у нас нет — это права на ошибку. Каждая неудачная попытка отнимает ресурс. Энергию. Время. Доверие оборудования, если угодно.

Он поднял карандаш:

— Я буду делать это один раз. И правильно.

Рогов открыл рот — и закрыл. Не нашёл, что ответить? Или нашёл, но решил, что не здесь и не сейчас? Роман не знал. И не стремился узнать. Сейчас важнее — другое.

Он повернулся ко всем:

— Вопросы?

Зуля:

— Когда мне ждать электричество для больницы?

— Точно — не скажу. Ориентировочно — двенадцать-четырнадцать часов. Если повезёт — раньше. Если нет — дольше. Но первое, что я сделаю, когда будет хоть какой-то транспорт, — отправлю топливо для генератора. Чистое. Это я могу обещать.

Зуля кивнула. Не поблагодарила — приняла как данные. Ввела в расчёт.

Марина:

— Мне нужно отправить грузовик прямо сейчас. У меня три исправные машины. Одна — для больницы, с соляркой. Вторая — для водозабора, если понадобится. Третья — в резерве.

— Действуйте.

Марина встала. Начала складывать карту — потом передумала, оставила на столе. Повернулась к Роману:

— У вас есть план?

— Через час будет. Мне нужно увидеть объект своими глазами. До тех пор — никаких действий на энергооборудовании. Никто ничего не включает, не переключает, не перезагружает. Это приказ. Если кто-то не подчиняется — зовите меня.

Она кивнула и вышла. Быстро. Дверь за ней не хлопнула — она даже дверь контролировала.

Дина:

— Мне нужен доступ к серверной. Даже без питания — у меня есть проводное подключение к диагностическому порту. Я могу выгрузить часть логов через автономный планшет, если найду переходник и...

Она посмотрела на рюкзак Романа:

— У вас есть переходники?

Роман невольно усмехнулся — впервые за эту ночь. Едва заметно, одним уголком рта.

— Есть. Целая горсть.

Он расстегнул боковой карман рюкзака, вытащил связку переходников и положил на стол.

— Делайте. Немедленно. Как только вытащите список изменений за последний месяц — доложите.

Дина кивнула.

Роман встал:

— Мне нужен человек, который знает этот кластер с закрытыми глазами. Каждый кабель, каждую трубу, каждый колодец. Кто-то, кто работал здесь до модернизации. Кто помнит, как было раньше.

Он знал ответ до того, как задал вопрос. Но хотел, чтобы ответ прозвучал здесь, при всех.

— Газизов, — сказал Рогов. Без энтузиазма. — Ренат Фаридович. Старший мастер второго блока. Он... на месте.

— Я знаю.

— Вы работали вместе?

— Да. Двенадцать лет назад. Он учил меня слушать турбины.

Рогов:

— С тех пор турбины поменяли. И всё остальное тоже.

— Стены не поменяли, — сказал Роман. — И кабельные колодцы. И привычки бетона трескаться в одних и тех же местах. Это — то, что знает Газизов и не знает Контур.

Он взял рюкзак:

— Зульфия Маратовна, оставайтесь на связи. Рация — частота четыре. Дина Алексеевна — через час я вернусь за вами. Мне понадобится ваша голова.

Дина кивнула.

Роман повернулся к Сане. Парень уже стоял — поднялся бесшумно, как только понял, что сейчас пойдут на объект.

— Как зовут?

— Котов. Александр. Саня.

— Специальность?

— Монтажник. Электрика, механика, трубы — всё, что нужно налаживать руками.

— Идёшь со мной. Нужны будут руки.

Саня кивнул. Никаких вопросов. Никаких «а зачем» и «а что делать». Просто — кивнул и пошёл к двери. Роман отметил: парень не взял куртку, потому что не снимал её. Он все два часа просидел в зале в рабочем комбинезоне и куртке, готовый выйти. Ждал, пока позовут.

Хороший знак.

Роман двинулся к выходу. В дверях — остановился. Обернулся.

Рогов стоял у стола. Не сел. Не двинулся за ним. Руки — в карманах. Лицо — каменное. Но в глазах — расчёт. Быстрый, непрерывный, как тикер на бирже.

— Кирилл Сергеевич, — сказал Роман. — Мне нужна от вас одна вещь.

— Какая?

— Не мешайте.

Это прозвучало грубее, чем он хотел. Или ровно настолько, как он хотел. Роман не стал углубляться в самокопание. Развернулся и вышел.

В коридоре — темнота. Фонарь вспыхнул на лбу, конус света скользнул по стенам. Казённая краска, стенды с графиками, которые никто не читает, огнетушитель в нише, часы на стене — стрелки стоят на два двадцать одну. Момент смерти.

Саня — за спиной, свой фонарь тоже включил. Два конуса света — впереди и сзади. Между ними — гулкий коридор мёртвого здания.

— Саня.

— Да.

— Робот в цехе. Который с поднятой рукой. Он блокирует проход?

— К распределительному щиту участка — да. Единственный проход. Второй заварили при реконструкции.

— Вес робота?

— Восемьсот двадцать кило. По паспорту. Ку-ар шесть тысяч, шестиосевой. Стальное основание, чугунная рука.

— Гидравлика?

— Держит. Давление падает, но медленно. Может стоять так несколько дней.

— Аварийный сброс давления?

Саня подумал:

— Есть. Каждый промышленный манипулятор обязан иметь клапан экстренного расслабления гидравлики. На случай обесточивания. Он обычно под кожухом основания. Красная рукоятка. Стравишь давление — суставы обмякнут, рука опустится. Но...

— Но?

— Если клапан залипнет — рука может дёрнуться при стравливании. Восемьсот кило.

— Понял. Запомним.

Они вышли из здания через боковую дверь — служебный выход, который Роман помнил ещё с тех времён, когда бегал тут молодым наладчиком. Дверь была та же. Ручка — та же, алюминиевая, с потёртостью справа, где её тысячи раз хватали правой рукой.

За дверью — ночь.

Мороз схватил лицо мгновенно — как ледяная ладонь, приложенная к щеке. Минус пятнадцать. Ветер — с северо-запада, слабый, но постоянный. Позёмка — мелкий сухой снег, шуршащий по асфальту.

Роман остановился.

Посмотрел.

Двенадцать лет назад, когда он уходил с этого кластера в последний раз, ночью здесь было светло, как днём. Прожекторы на мачтах. Фонари вдоль дорог. Окна цехов — жёлтые, тёплые. Гул турбин, который был слышен даже здесь, в двухстах метрах от энергоблока, — низкий, успокаивающий, как дыхание спящего великана.

Сейчас — ничего.

Темнота. Тишина. Только красные точки аварийных ламп — редкие, тусклые, как угли затухающего костра. Они не освещали — они обозначали. Здесь — стена. Здесь — поворот. Здесь — край.

И масштаб.

Роман привык к мёртвым объектам. Двадцать три вызова за восемь лет. Но каждый раз — удар. Не в голову, а в грудь. Глухой, тяжёлый. Потому что мёртвый завод — это не здание без света. Это организм без пульса. Ты стоишь внутри тела, у которого остановилось сердце, и всё вокруг — сосуды, мышцы, кости — на месте, всё целое, всё правильное, но импульса нет. После увиденного ты понимаешь для себя навсегда, насколько этот импульс хрупок, насколько легко его потерять.