Роман Пустослов Отдел возврата

Глава 1: Перевод по службе

Стол был серый, с тем особым казённым оттенком, который не выбирают, а назначают. Арсений сидел за ним и не помнил, как сел.

Это его не встревожило — поначалу. У него болела поясница, как бывает, когда заснёшь в неудобной позе, и первой мыслью было, что он задремал на совещании и сейчас кто-нибудь толкнёт его в плечо. Он поднял голову. Совещания не было. Был длинный зал без окон в стенах, ряды одинаковых столов, негромкий шорох бумаги и тот ровный, ничей гул, который стоит в любом учреждении, где много людей делают по отдельности одно и то же.

Перед ним лежал лоток входящих. Не пустой: полный, с горкой; бумаги в нём чуть кренились, как снег, который вот-вот съедет с крыши.

На груди у него был бейдж. Арсений опустил взгляд; текст был перевёрнут, и он прочитал его вверх ногами: «Глад А. — отзывной делопроизводитель, сектор Г». Фотография была его. Подпись была его. Только он не помнил, чтобы расписывался.

— С возвращением, — сказал сосед слева, не отрываясь от бумаги. — После обеда всегда так. Сидишь, как новенький.

— Я и есть новенький, — сказал Арсений.

Сосед хмыкнул. По интонации это означало добрую шутку, которую слышали уже много раз.

Арсений хотел объяснить, что это не шутка, но не нашёл, с чего начать, а это всегда плохой признак. Он стал вспоминать. Память была — но она вела не сюда. Память вела в поликлинику, в коридор с табло, где по громкой связи приглашали к окошку продлений. Он пришёл продлевать подписку «ПОКОЙ.PRO», потому что пришло автонапоминание, и в напоминании было написано, что при неоплате тариф не аннулируется, а пересматривается, и Арсению не понравилось слово «пересматривается». Он помнил очередь. Помнил, как медсестра сказала «процедура займёт минуту» и попросила сжать кулак. Дальше память делалась гладкой, как намыленное стекло, — рука соскальзывала.

Но он точно не умирал. Это он знал так же твёрдо, как своё имя. Умирание — событие, его нельзя проспать; он бы запомнил. Значит, произошла ошибка. Где-то в системе одну строку перепутали с другой, и его, живого, по этой строке зачислили туда, куда зачисляют не таких, как он.

Мысль была неприятная, но успокаивающая. Ошибки исправляют. Для этого и заведены ведомства.

Он взял из лотка верхний лист.

«ОБРАЩЕНИЕ О ВОЗВРАТЕ, — было напечатано сверху, и ниже, помельче: — подано через единый портал „Госуслуги.Посмертно"». Дальше шли графы. Заявитель: гражданка такая-то, живая, отметка о статусе подтверждена. Предмет обращения: вернуть гражданина такого-то, умершего, тариф «Базовый». В графе «изложение просьбы» заявительница написала от руки, разборчивым школьным почерком: «Очень прошу вернуть папу. Он не доделал теплицу и обещал».

Арсений прочитал дважды. Во второй раз — медленнее, ища, где тут смешное, потому что бумага явно была игрой, розыгрышем для новенького, и он не хотел попасться. Смешного не было. Была теплица.

— Это что, серьёзно? — спросил он соседа. — Люди подают заявления, чтобы им вернули умерших?

— А что им ещё подавать, — отозвался сосед. — Живых им возвращать не надо. Живые при них.

— И мы их возвращаем?

Сосед впервые поднял глаза. Взгляд был не насмешливый, а скорее сочувственный — так смотрят на человека, который спросил, точно ли земля круглая.

— Мы обрабатываем, — сказал он. — Возврат — это уже не к нам. Возврат через окно.

Он мотнул головой в торец зала.

Там, в дальнем конце сектора, в стене было устроено окно. Не окно наружу — стена была глухая, — а окно в смысле окошка: ниша с переговорной решёткой, лоток для бумаг, серая шторка изнутри, опущенная. Над окном висела табличка, и буквы на ней были крупнее, чем где-либо в зале: «ОКНО ВОЗВРАТОВ».

К окну никто не подходил. Все сидели за столами и работали.

— Туда сдают готовое, — сказал сосед, снова уткнувшись в свою стопку. — Оформишь дело по форме — несёшь в окно, сдаёшь на исполнение, получаешь квитанцию. Дальше не твоя забота. Норму, кстати, тебе со вчерашнего восстановили. Не радуйся раньше времени.

Арсений посмотрел на свой лоток. Сверху всё ещё лежала теплица.

К нему подошёл человек постарше — в таком же сером, но державшийся прямее, с той опрятной спокойной складкой у рта, какая бывает у людей, которые давно и хорошо знают своё дело и ни разу в нём не усомнились. На его бейдже значилось: «Сафьян В. — старший наставник сектора Г».

— Освоились? — спросил он, не присаживаясь.

— Я не должен здесь быть, — сказал Арсений. — Произошла ошибка. Я не умирал.

Он ждал, что наставник либо рассмеётся, либо рассердится. Наставник не сделал ни того, ни другого. Он чуть склонил голову, как будто Арсений сообщил ему не новость, а погоду.

— Здесь так говорят почти все, — сказал он. — Первую неделю. Это нормально и даже предусмотрено. Хотите — заведём по этому факту обращение?

— Обращение?

— О пересмотре зачисления. По форме. Подадите его, как всё прочее, оно пройдёт визирование, согласование, сверку с реестром. Если ошибка есть, система её найдёт. Система для того и устроена.

Это было ровно то, чего хотел Арсений, — и потому он сразу согласился, не заметив, что согласился разбирать собственное дело в той же очереди, в которой лежала теплица. Наставник назвал это «единственно корректным путём», и слова легли так гладко, что спорить не нашлось с чем.

— А пока, — добавил Сафьян, — берите из лотка верхнее. Очередь не убывает. Сегодня поступило больше, чем вчера; вчера больше, чем позавчера. Люди не перестают подавать.

— И сколько таких в очереди?

— Все, — сказал наставник, глядя мимо него в зал. — Очередь — это все. Те, кого ещё помнят, попадают сюда первыми.

Он сказал это без нажима, доброжелательно, как сообщают про график работы столовой, и отошёл к следующему столу.

Арсений остался с теплицей в руках.

Он решил так: если это система и в системе ошибка, то выход из системы — через систему. Он докажет, что подан сюда неправильно, тем способом, каким здесь доказывают, — оформив бумагу по форме и пропустив её сквозь все согласования. Чтобы это сделать, надо понять форму. Чтобы понять форму, надо оформить хоть одно чужое дело. Логика была безупречная и вела, как все безупречные логики, ровно туда, куда её повели.

Он придвинул теплицу к себе и начал.

Оказалось, что дело о возврате папы не закрывается и не отклоняется. Оно ветвится. Чтобы согласовать возврат, требовалась сверка тарифа умершего; тариф «Базовый» возврата не предусматривал, но допускал «отложенное рассмотрение»: для этого недоставало справки о статусе, которую следовало дослать через тот же портал; в ожидании досланной справки дело переводилось в подвисшее, а подвисшее, согласно регламенту, надлежало раз в сутки визировать заново, чтобы оно не убыло из работы. Арсений визировал. Ставил отметку, переписывал номер, заполнял графу «причина задержки исполнения», и в этой графе, как он постепенно понял, всегда писали одно и то же: «на дослание».

К концу — он не знал, чего конец, часов в зале не было, — у него было готово первое дело. Не возврат. До возврата оно не дошло и, кажется, дойти не могло. Но оно было оформлено по форме, и по форме его полагалось сдать в окно.

Арсений встал. Поясница опять напомнила о себе. Он прошёл вдоль ряда столов к торцу зала, к нише с решёткой и опущенной шторкой, и положил папку в лоток.

— Принято, — сказал из-за шторки голос. Ровный, без выражения, нельзя было определить ни возраста, ни пола. — Квитанция выдаётся.

Шторка не шелохнулась. Внутри лотка что-то тихо щёлкнуло, и снизу выехала узкая бумажка. Арсений взял её. Тёплая. «Дело принято на исполнение, — было напечатано, — № такой-то, исполнитель: Регистратор. Возврат произведён не будет до устранения замечаний». Внизу стояла подпись — росчерк, который ничего не означал, как все казённые росчерки.

Он постоял у окна, держа тёплую квитанцию. За шторкой было тихо. Ему хотелось заглянуть за неё, узнать, кто это говорил и кто это подписал, — но шторка была опущена, а у него на столе оставался полный лоток, в котором его собственное дело о пересмотре лежало где-то между чужими, и его надо было сегодня хоть раз завизировать, чтобы оно не убыло из работы.

Он вернулся к столу. Сел. Взял верхний лист.

Глава 2: Норма выработки

Доска передовиков висела в простенке между двумя несуществующими дверями, и Арсений сначала принял её за расписание электричек. На ней были фамилии и числа, фамилии слева, числа справа, и числа убывали сверху вниз так аккуратно, будто кто-то один за всех уже подумал и решил. На первой строке стояло: «Перемышль З. — 4 117». Арсений посчитал в уме, сколько листов это в день, не сошлось, посчитал ещё раз, и опять не сошлось, и тогда он понял, что считает не то и не так, потому что здесь не было дней.

— Это выработка, — сказал Сафьян, не оборачиваясь к доске; он смотрел в зал, как смотрел всегда, мимо собеседника, в ровные ряды столов. — За весь срок службы.

— А срок службы какой?

— Срок службы — пока в работе есть работа.

Арсений хотел спросить, когда же её не станет, но удержался, потому что вопрос показался ему детским, вроде «а когда мы приедем». Он перевёл взгляд на число рядом с первой фамилией и почувствовал то, чего не чувствовал, кажется, с самой поликлиники, — простое, тёплое, постыдное желание, чтобы рядом с его фамилией стояло число больше.

— Меня здесь нет, — сказал он вместо этого. — В списке.

— Вы недавно. Список длинный.

— Я не про список. Я про то, что я тут по ошибке. Я не убывал.

Сафьян кивнул так, как кивают пациенту, который правильно назвал день недели. Он завёл Арсения обратно к столу — лоток за ночь, если это была ночь, наполнился снова, ровно до той же черты, — сел на соседний стул, который тут же оказался свободным, хотя минуту назад на нём кто-то был, и сложил руки на коленях, как складывает человек, готовый объяснять долго и без раздражения.

— Давайте по порядку, Арсений Аркадьевич. Вы пришли сюда, потому что вам пришло уведомление, что ваш тариф «пересматривается». Так?

— Так.

— Тариф у вас какой?

— «Базовый».

— «Базовый», — повторил Сафьян, и в его голосе не было ни упрёка, ни сочувствия, только тон сотрудника, сверяющего поле в карточке. — По «Базовому» убытие оформляется без сопровождения. Вас оформили. Вы убыли. То, что вы этого не помните, — это не ошибка, это как раз «Базовый». В «Семейном» сопровождают. В «Вечном» — провожают.

— Я помню поликлинику.

— Все помнят поликлинику, — сказал Сафьян. — Поликлиника — это последнее, что укладывается в форму. Дальше форма кончается, и человек думает, что кончился он. Это распространённое заблуждение, оно проходит. К третьему сектору обычно проходит. Вы в Г.

Арсений посмотрел на свою руку, лежащую на бланке. Рука была как рука. Он подвигал пальцами, и пальцы подвигались, и это его на секунду успокоило, а потом он сообразил, что точно так же двигались бы пальцы у любого за этими столами, и успокоение убыло.

— Хорошо, — сказал он, и сам услышал, что говорит уже не как пострадавший, а как сотрудник, нашедший процедурную зацепку. — Если я тут по форме, значит, на меня тоже есть дело. Обращение о возврате. Найдите мне его, я его закрою, и вопрос снят.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.