Арон Родович Башня Богов: испытание человечества

А если — не одна?

Я медленно повернул голову к Ане. Она смотрела вниз, на гнездо, на самку, чертящую знаки, — и лицо у неё было спокойное, сосредоточенное, внимательное. Лицо человека, который прикидывает, считает, ждёт. То самое лицо, которое я списывал на шок целые сутки.

Только шок к утру проходит. А это — оставалось.

— Аня, — сказал я. — Посмотри на меня.

Она повернулась. Медленно. И на секунду — всего на секунду — я увидел в её глазах не страх и не растерянность, а что-то ровное, взрослое и очень усталое. Будто она несла что-то тяжёлое уже долго и понимала, что скоро придётся это опустить.

А потом всё это исчезло, и передо мной снова была перепуганная девочка-бухгалтер.

— Что? — спросила она. — Ты чего так смотришь?

— Ничего, — сказал я. — Показалось.

Соврал. Как она мне — весь день. Впервые за сутки я соврал ей в ответ. И почему-то от этого стало только хуже.

— Слушай меня, — сказал я, отвернувшись обратно к гнезду, чтобы не смотреть ей в глаза. — Когда я пойду вниз — ты остаёшься здесь. На развилке. Вжимаешься в кору и не двигаешься, что бы там ни творилось. Даже если будет казаться, что мне конец. Особенно тогда. Поняла?

— А если тебе правда будет конец?

— Тогда ты сползаешь вон в тот овраг и ползёшь прочь, тихо, как я тебя учил, — сказал я. — И живёшь дальше, сколько сможешь. Одна. Без меня.

Она молчала. Долго. А потом сказала совсем тихо, и в голосе у неё было что-то, чего я не сумел разобрать, — не то жалость, не то вина, не то и то и другое сразу:

— Ты правда думаешь, что я смогу без тебя? Здесь?

— Я думаю, что ты сможешь больше, чем показываешь, — ответил я, не оборачиваясь. — Гораздо больше. Я это давно понял, Аня.

Я почувствовал спиной, как она вздрогнула. Совсем чуть-чуть. Будто я сказал то, чего говорить не следовало, — и попал слишком близко к чему-то, что она прятала.

— Красиво, — беззвучно шепнула сбоку Кариста, наблюдавшая за нами. — Только зря ты ей это сказал, дорогой. Не надо им знать, что мы их видим. Пусть думают, что мы слепые.

«Им». Не «ей». Я поймал это слово и отложил в тот же ящик, куда складывал весь день всё, что не сходилось. Ящик был уже полон.

Внизу самка отложила камень. Выпрямилась во весь рост — тонкая, страшная, — и медленно повела головой из стороны в сторону. Принюхивалась. Или прислушивалась. А потом замерла — и повернулась башкой точно в нашу сторону, вверх, к развилке, где мы лежали.

Она нас не видела. Не могла — мы вжались в кору, мы не издали ни звука. Но она смотрела прямо на нас. Долго. И медленно подняла длинную руку, указывая наверх, туда, где были мы, — а три переростка внизу разом развернулись в ту же сторону.

— Она нас засекла, — выдохнула Кариста. — Через знаки. Я же говорила — пока она пишет, она слышит лес лучше тебя. Всё, дорогой. Тишина кончилась. Теперь — только быстро.

Я перехватил кинжалы и в последний раз оглянулся на Аню — на её спокойное, собранное лицо, на её слишком ровное дыхание.

И поймал себя на страшной мысли, что боюсь я сейчас не шестерых тварей внизу.

Я боюсь того, что останется, когда этих шестерых не станет.