Арон Родович Башня Богов: испытание человечества

Глава 12

Утро в этом мире наступало так же по-хамски, как ночь: небо просто взяло и налилось лиловым обратно, без всяких там рассветов и петухов. Я не спал толком и часа. Но тело, будь оно неладно, чувствовало себя так, будто отдохнуло за восьмерых, и только в голове стояла лёгкая ватная муть — та цена, которую мозг брал за пропущенный сон и которую пока можно было терпеть.

А потом лиловое утро показало нам то, что всю ночь ломало ветки в темноте.

Их было трое, и они не прятались. Стояли на прогалине шагах в сорока, у поваленных стволов, и были они — скуслы. Те же длинные руки, тот же мутный, несчитываемый цвет кожи. Только больше. Выше меня на голову, шире вдвое, с плечами, на которых можно колоть орехи. И руки их заканчивались не когтистыми пальцами, а грубыми костяными наростами — не то дубинами, не то просто так разросшейся костью. Одним таким можно было проломить ствол. Про человека я и думать не хотел.

— А вот и повзрослевшие, — тихо сказала Кариста, и впервые за всё время в её голосе не было ни капли насмешки. — Лес заскучал, дорогой. Я тебя предупреждала. Ты слишком долго топчешься на этаже — и он поднял ставку.

— Это те же скуслы?

— Те же, да не те. Порода одна, а вот эти — старшие. Или откормленные. Или и то, и другое. — Она смотрела на них, прищурившись. — Слушают они хуже мелких. Зато если такой достанет — второго раза не понадобится.

Один из переростков повернул тяжёлую башку в нашу сторону. Медленно. И так же медленно поднял костяную руку-дубину, будто примеривался.

— Уходим, — сказал я. — Тихо и назад. Аня, за мной, не беги, шагом.

Мы попятились. Медленно, ровно, стараясь не давать лесу повода. Первые десять шагов вышли идеально. А потом Аня наступила на сухую ветку.

Хруст разнёсся по прогалине как выстрел.

Все три башки развернулись к нам разом. И три туши, вопреки всему, что я знал про их неповоротливость, сорвались с места неожиданно резво.

— Бегом! — рявкнул я, отбросив к чёрту всю тишину. Тишина кончилась. Началась гонка.

Мы рванули. Я гнал Аню перед собой, держась чуть сзади и сбоку, — если кто и достанет её, то сначала пройдёт через меня. Кариста мелькнула справа, легко, стелясь над травой, и крылья её то раскрывались, то складывались — не для полёта, для скорости и равновесия. Переростки пёрли за нами тремя таранами, ломая всё на пути, и земля под ними, кажется, вздрагивала.

Бегать я умел. Всю жизнь только это и делал. И впервые за долгие годы бег был не мучением, а тем, чем должен быть, — чистой, злой радостью тела, которое наконец может всё. Я стелился между стволов, срезал углы, читал землю на три шага вперёд. Проблема была не во мне.

Проблема была в Ане. Она бежала на пределе, а предел у обычного человека невысок, и я слышал, как рвётся её дыхание, как сбивается шаг.

— Не оглядывайся! — крикнул я. — Смотри под ноги! Прыгай, где я прыгаю!

Ближайший переросток нагонял. Я слышал его — не шаги, а поступь, от которой вздрагивала земля, и свист рассекаемого воздуха, когда он на бегу молотил костяными култышками по всему, что попадалось: по стволам, по кустам, вслепую, лишь бы задеть. Один такой замах прошёл в ладони от аниной спины — я скорее почувствовал, чем увидел, — и понял, что до оврага она не добежит. Не успеет.

Я успею.

Развернулся на середине шага, толкнул Аню вперёд, себе за спину, — «беги!» — и встретил тварь.

Встречать её в лоб было нельзя — такая туша размажет и не заметит. Я поднырнул под первую култышку — она прошла над макушкой, обдав ветром, и снесла ветку толщиной с мою руку, будто соломину. Второй рукой переросток бил уже снизу, наотмашь, и вот от этого я не ушёл — только подставил предплечья и оттолкнулся, гася удар. Меня всё равно подбросило и отшвырнуло на добрых три метра; я прокатился по синей траве, вскочил. Руки гудели до плеч, но кости выдержали. Раньше — не выдержали бы. Раньше от такого удара я бы остался с двумя мешками осколков вместо предплечий.

— Женя! — крикнула сверху Кариста. — Не геройствуй с этим! Его в лоб не возьмёшь, у него мяса на троих! Уводи и наверх!

— Знаю! — рявкнул я.

Тварь пёрла на меня, довольная, что глупая добыча сама остановилась поиграть. Я не стал её убивать — некогда, да и нечем толком пробить эту тушу за секунду. Я сделал другое: метнулся ей под ноги, полоснул кинжалом по подколенному сгибу — там, где даже у такой горы связки тонкие, — и отскочил. Переросток взревел, нога подломилась, он качнулся, и этой секунды мне хватило, чтоб проскочить мимо и снова оказаться между ним и Аней.

— Вот теперь бежим, — выдохнул я, нагоняя её. — Я тебя прикрыл. Не благодари, потом.

Впереди землю вспорол овраг — неглубокий, но с крутыми боками, и через него, наклонившись, лежал ствол упавшего дерева, гладкий, красный, как мостик из дурного сна. Кариста перелетела его не глядя. Я взлетел на ствол в три шага, развернулся, протянул руку.

— Давай! Не смотри вниз, смотри на меня!

Аня взбежала следом — и на середине ствола нога у неё поехала. Синяя древесина, гладкая, коварная, сделала ровно то, что делала со всеми. Аня качнулась, взмахнула руками, и я увидел, как её ведёт в сторону, в овраг, вниз.

Я не думал. Тело сделало само — то самое, безлимитное, чужое. Я метнулся по стволу назад, поймал её за запястье в тот миг, когда она уже валилась, и рванул на себя — так, что она влетела мне в грудь, а я, гася нашу общую инерцию, чуть не ушёл в овраг сам. Устоял. Одной рукой держал её, другой вцепился в обрубок ветки. Под нами хрустело и трещало: первый переросток с разгону влетел на ствол следом.

Ствол под тройным весом застонал.

— Прыгай! — Я почти сбросил Аню с дальнего конца, на твёрдую землю, и прыгнул сам, в последний миг, когда переросток уже заносил костяную руку. Мостик за спиной хрустнул и переломился под тушей, и переросток с рёвом ухнул в овраг, молотя воздух дубинами.

Один готов. Ненадолго — эти, я уже понял, так просто не дохли.

— Вверх! — крикнула Кариста откуда-то сверху. — Дорогой, наверх, они по земле не полезут!

Она была права. Оставшиеся двое переростков были тяжелы — по кронам, по стволам им не пройти, они для этого слишком грузные. А я — нет. Я, с моим дурным телом, мог теперь то, о чём раньше и мечтать не смел.

— Аня, за мной. Полезли.

— Я не умею лаза…

— Умеешь. Сегодня научишься. Ставь ногу, куда я ставлю. Хватайся, куда я хватаюсь. Не смотри вниз.

Красные стволы шли близко, ветки перехлёстывались — по ним, с дерева на дерево, можно было уйти вверх и в сторону, туда, куда двум тушам внизу хода не было. Я лез первым, находил опоры, показывал, тянул Аню за руку в трудных местах. Она карабкалась следом — неумело, дрожа, обдирая ладони, но лезла, и ни разу не завизжала, и снова, снова я поймал себя на этой мысли: другой бы на её месте давно сорвался. А она лезла. Молча. Зло. Как я.

Переростки метались внизу, ревели, били дубинами по стволам так, что деревья вздрагивали и с них сыпалась синяя листва. Один поднял морду и швырнул в нас вырванным с корнем кустом — я успел прикрыть Аню собой, куст ударил меня в плечо, и я стерпел, только зубы сжал. Ерунда. Синяк, которого к вечеру не будет.

А потом тот, у которого я подрубил колено, придумал кое-что поумнее.

Он не стал лезть — он обхватил култышками ствол, на котором мы висели, и налёг всем весом, раскачивая. Дерево пошло ходуном. Аня, не успевшая толком ухватиться на новой ветке, сорвалась — второй раз за десять минут, — и с коротким, задушенным всхлипом полетела вниз, прямо в разинутую пасть этой мясорубки.

Я прыгнул за ней.

Не думая — опять не думая, это дурное тело решало за меня быстрее, чем я успевал испугаться. Поймал её в воздухе, крутанулся, выбросил свободную руку — и вцепился в толстую ветку, приняв на плечо рывок нашего общего падения. Сустав хрустнул, в глазах потемнело от боли — но рука выдержала. Мы повисли: Аня подо мной, вцепившись в мою куртку, болтая ногами над задранными мордами переростков, я — одной рукой на ветке, чувствуя, как её жёсткая кора рвёт мне ладонь.

Снизу к нам тянулась костяная култышка. Не доставала. Полметра. Тридцать сантиметров.

— Кариста! — заорал я, уже не заботясь о тишине. — Мне бы третью руку!

— А я тебе на что? — Рыжая возникла сбоку, ухнула вниз, и я думал — сейчас поможет затащить. А она вместо этого хлёстко, с оттягом, полоснула крылом по глазам ближайшему переростку — не убить, ослепить на миг, — и тот, взревев, отшатнулся, сбив второго. Култышка ушла вниз. — Лезь, дорогой! Я купила тебе секунды, не трать их на разговоры!

Я подтянулся — с Аней на одной руке, с вывернутым плечом, — и это было чистое безумие, так не может ни один человек, но я уже, кажется, не совсем человек. Забросил её на ветку выше, потом влез сам. Плечо горело, ладонь была ободрана до мяса, но мы были наверху, вне досягаемости.

— Вверх и в сторону, — просипел я. — Пока этот умник не додумался повалить нам всё дерево.

Мы уходили верхом, с дерева на дерево, всё дальше от рёва. Кариста скользила рядом, и на одном особенно длинном прыжке, когда я на миг завис между ветками, она оказалась вплотную, поймала меня за пояс, помогая дотянуться, — и, само собой, не упустила случая прижаться на секунду дольше, чем требовалось.

— А неплохо смотришься, когда работаешь всем телом, — шепнула она мне в ухо на лету. — Взмок, злой, в чужой крови. Прямо жаль, что сейчас не время. — И, отпустив, добавила уже громче, деловито: — Левее прыгай. Там ветка держит.

Дальше Кариста скользила рядом, иногда придерживая крылом ветку, иногда подсказывая, куда прыгнуть, — не помогая напрямую, нет, боже упаси, просто «шумя» в нужную сторону, показывая лазейки, до которых я и сам бы додумался. Наверное.

А я, прыгая с дерева на дерево над ревущими внизу тушами, ловил себя на том, чего не должно было быть. Я не выдыхался. Прыжки, рывки, аниный вес на одной руке, вывернутое плечо — час назад этого хватило бы, чтобы уложить меня отдыхать на сутки. А сейчас тело просило ещё. Плечо, только что чуть не выбитое из сустава, уже не болело — тянуло тепло, знакомо, как тянет заживающая царапина. Я рос. Прямо на ходу, с каждой дракой, с каждым прыжком — рос, как та самая опухоль, которой меня всю жизнь пугали врачи, только теперь эта опухоль звалась силой. И где-то на дне, под азартом погони, шевельнулась мысль о терпеливом падальщике, оставшемся далеко позади. О том, что он ждёт не зря.

Когда рёв переростков остался далеко за спиной, я нашёл толстую развилку и остановился — дать Ане отдышаться, пока она не сорвалась от усталости. Она вцепилась в ствол обеими руками, прижалась к нему щекой, и я видел, как её колотит.

— Живая? — спросил я.

— Кажется. — Голос у неё дрожал, и вот это, как ни странно, было честно. Наконец-то по-настоящему честно. — Ты… ты меня поймал. Там, на бревне. Я уже падала.

— Поймал.

— Зачем? — Она подняла на меня глаза, и в них было что-то, чего я раньше не видел. Не расчёт. Не спокойствие не по месту. Растерянность. — Ты же мог не ловить. Тебе было бы легче. Одному. Быстрее.

Хороший вопрос. Я и сам не знал точного ответа. Знал только, что когда она поехала в тот овраг, я не выбирал. Тело метнулось само, раньше головы, раньше всякой выгоды. И это меня, если честно, царапнуло сильнее, чем костяной куст в плечо.

— Ты моя, — сказал я. И, поймав, как расширились её глаза, добавил: — Мой человек. За которого я отвечаю. Пока идём вместе — я тебя не роняю. Ни в овраг, ни куда ещё. Это не про тебя даже. Это про меня. Я так устроен.

Она смотрела на меня долго. А потом отвернулась — быстро, будто спрятала лицо. И я мог бы поклясться, что на этом лице мелькнуло не облегчение и не благодарность.

Вина.

Короткая, острая, тут же спрятанная. Будто я сказал что-то, за что ей вдруг стало стыдно передо мной. И вот это — не расчёт, не «сбой», а живая, человеческая, некстати прорвавшаяся вина — зацепило меня в ней сильнее всего, что было до сих пор.

Потому что виноватыми бывают перед теми, кого собираются подвести.

— Кариста, — сказал я, не отводя глаз от аниной спины. — Куда мы вообще пришли?

Демоница опустилась на соседнюю ветку неслышно, пока я говорил с Аней, — теперь сидела, свесив ноги, и смотрела не на нас — вперёд, туда, куда мы забрались, спасаясь от переростков. И по её лицу я понял, что от одного мы, кажется, убежали прямо к другому.

— А пришли мы, дорогой, — сказала она тихо, — туда, куда этот лес нас всё это время и гнал.

Я проследил за её взглядом.

Внизу, за поредевшими стволами, открывалась широкая прогалина. И вся она — трава, земля, кора деревьев — была исчерчена знаками. Ровными, повторяющимися, выскобленными чьей-то терпеливой рукой. А в центре, среди этих знаков, что-то темнело — большое, сложенное из веток, костей и содранной коры.

Гнездо.

— Логово, — сказала Кариста. — Их дом. Здесь живёт тот, кто всем этим командует. И, дорогой… — она наконец повернулась ко мне, и в глазах её не было ни смешинки, — судя по тому, сколько тут знаков, командует не самый глупый из них.

Я смотрел вниз, на терпеливые ряды выскобленных знаков, и понимал, что вот он — конец этажа. Где-то там, в этом гнезде из костей, сидели последние. Добить их — и лес нас выпустит. Так сказала Кариста, а врать про правила ей было незачем.

Оставалось всего ничего. Спуститься. Войти. И убить.

Я тогда ещё не знал, что самое страшное на этом этаже поджидало меня не в гнезде.

А стояло у меня за спиной, обдирая ладони о кору, и смотрело мне в затылок с виной, которую я всё-таки заметил слишком поздно.

Глава 13

— Не двигайся, — выдохнула Кариста мне в самое ухо. — И девчонке скажи. Там, внизу, нас пока не ждут. Так пусть и не ждут ещё немного.

Мы лежали на широкой развилке в двух деревьях от прогалины, вжавшись в кору, и смотрели вниз, на логово. Я придержал Аню ладонью — тихо, — и она замерла.

Гнездо вблизи оказалось не кучей мусора, как я решил издалека, а постройкой. Кривой, чужой, страшной — но постройкой. Ветки, кости, содранная кора были уложены слоями, переплетены, увязаны жилами. Кто-то строил это долго и с умыслом. А вокруг, кольцами, расходились по земле те самые знаки: борозды, выскобленные в синей траве и в почве до тёмного, повторяющиеся, как узор на обоях. Я не понимал в них ничего. Но чувствовал — они не для красоты.

Скуслов внизу было пятеро. Три переростка — те самые или другие, не разберёшь, — грузно топтались по краю прогалины, как часовые. Двое обычных, поменьше, сновали у гнезда. А в самом центре, среди знаков, сидело на корточках шестое существо, и вот на нём мой взгляд застрял.

Оно было скуслом — те же длинные руки, та же кожа. Но тоньше остальных, с иной, плавной повадкой, и двигалось не рвано-жадно, как все, кого я тут видел, а размеренно, почти изящно. В руке оно держало обломок камня и медленно, сосредоточенно чертило им по земле новый знак, добавляя виток к уже готовым. И по тому, как остальные твари обходили её кругом, не приближаясь, не мешая, я понял: командует здесь она.

— Самка, — тихо сказала Кариста, проследив за моим взглядом. — Или как это у них зовётся. Не важно. Важно, что она у них голова. Мелкие — руки. Переростки — кулаки. А она — то, что всем этим думает.

— Что она делает?

— Пишет. — Кариста смотрела вниз с непонятным мне выражением — не то с уважением, не то с брезгливостью. — Эти знаки — их способ звать. Метить. Через них она чует своих по всему этажу и стягивает к себе. Через них, я думаю, она и слышит лес — куда лучше, чем ты научился за сутки. И через них же она их держит. — Кариста кивнула на переростков. — Вот этих. Кулаки. Они без неё — не бойцы, а туши. Пустые. Это она гонит их, метит, держит на ногах своими каракулями. Голова думает — руки бьют. Убери голову, и руки просто падут. Где стояли, там и осыплются.

— То есть убью её — и переростки всё?

— И переростки всё, — подтвердила Кариста. — Разом. Поэтому целься в неё, а не в них — их в лоб не проломишь, а её достаточно один раз. Но помни: пока она жива и пишет — она знает про каждый твой шаг раньше тебя. И её кулаки падают на тебя оттуда, откуда ты не ждёшь.

Внизу самка закончила очередной виток знака и сделала то, от чего у меня свело живот.

Она подняла с земли что-то, лежавшее у её колен, — я поначалу принял это за корягу. Не коряга. Тело. Скусл, мелкий, дохлый, из тех, кого я, наверное, и уложил где-то по дороге, — его собратья притащили его сюда, к гнезду, к ней. Самка приняла труп на колени бережно, почти нежно, провела длинными пальцами по остывшей морде — а потом обмакнула камень в тёмное, натёкшее из его ран, и снова принялась чертить. Кровью. Своих же мёртвых она пускала на чернила для своих знаков.

— Вот почему они тащат трупы к ней, — тихо сказала Кариста, и впервые в её голосе я услышал не насмешку, а что-то похожее на уважение пополам с гадливостью. — Она не хоронит своих, дорогой. Она их дописывает. Каждый мёртвый скусл — ещё пара строк в её каракулях, ещё немного слуха, ещё немного власти над этажом. Ты убиваешь их — а она из твоих же жертв плетёт против тебя сеть. Умно. Мерзко. Но умно.

— Значит, чем дольше я тут копчу небо, — медленно сказал я, — тем сильнее становится она. С каждым моим убитым.

— Именно. Поэтому — не тяни. — Кариста придвинулась ближе, и её плечо привычно легло вдоль моего, тёплое даже сквозь весь этот холод. — И вот что, — добавила она тише, одними губами, и в голосе снова мелькнула та бархатная нотка, которой она любила меня подкалывать в самый неподходящий момент, — постарайся не сдохнуть там, внизу. Мне бы не хотелось объяснять Башне, что я потратила лучшего за тысячу лет самца на драку с бабой, которая рисует кровью. Это унизительно. Для нас обоих.

— Спасибо за доверие, — буркнул я, чувствуя, как, несмотря ни на что, уголок рта дёргается вверх.

— Всегда пожалуйста. А теперь думай. Быстро и красиво. Я люблю, когда ты думаешь.

Я снова смотрел на самку, чертящую свои спокойные круги кровью собственных мёртвых посреди костяного гнезда, и прикидывал. Три переростка. Двое мелких. И она. Шестеро. Многовато даже для меня — если в лоб, если разом. Значит, не в лоб и не разом.

— Если я пойду за ней сразу, — тихо сказал я Каристе, не отрывая взгляда от самки, — переростки меня перехватят на подходе. Три туши, каждая с одного удара валит дерево. В открытую не пробьюсь.

— А ты не в открытую, — так же тихо отозвалась Кариста. — Ты же научился.

— Значит, сначала увести кулаки. — Я обвёл глазами прогалину, стволы, овраг за спиной. Раскладывал местность так, как раскладывал когда-то ринг: где угол, где верёвки, куда гнать противника. — Ты шумишь вон там, за оврагом. Погромче, поинтереснее. Переростки слышат хуже мелких, но не глухие — на добрый грохот пойдут, особенно если решат, что кто-то лезет к гнезду с той стороны. Уводишь их. Двое мелких, может, увяжутся следом. А я в это время захожу с тыла и снимаю самку. Быстро. Пока она не дописала свою кляксу и не созвала весь этаж мне на голову.

— А если переростки не поведутся? — спросила Кариста. — Эти упрямее.

— Тогда будет весело, — сказал я. — Но выбора всё равно нет. Пока она пишет, мы не спрячемся. Она нас уже почти чует. Так что чем дольше думаем — тем хуже.

Кариста медленно кивнула. Ей план не то чтобы понравился — я видел, — но возразить было нечего.

Внизу, у края прогалины, что-то шевельнулось, и я на миг напрягся. Но это был не скусл. Это была моя тень, мой личный могильщик. Падальщик выбрел из-за дальних стволов, приземистый, терпеливый, и встал у кромки логова — не заходя внутрь, не приближаясь к тварям, просто ожидая. Скуслы его не гнали. Кажется, они его вообще не замечали, будто он был частью пейзажа. А он смотрел на прогалину так же, как смотрел на меня после каждой драки. Ждал урожая.

— Смотри-ка, — шепнула Кариста с мрачным весельем. — Он уже занял место в первом ряду. Твой гробовщик знает, что тут сейчас будет много работы.

— Оптимист, — буркнул я.

Аня всё это время молчала. Лежала, вжавшись в кору, смотрела вниз — и вдруг подала голос, тихо и как-то издалека:

— А что с ним будет? С победителем. — Она не отрывала глаз от гнезда. — Ну вот убьёшь ты их всех. Этаж откроется, ты сказал. А дальше? Тот, кто вышел, — куда он попадает? Наверх? К тем силуэтам, которых я видела?

Странный вопрос. Опять — не «мы выживем?», не «а если не получится?». А что будет с победителем и куда он попадёт. Как будто её волновал не сам бой, а то, что после. Как будто она уже видела дальше, чем я.

— Не знаю, — честно сказал я. — Кариста наверняка знает, но не скажет — ей нельзя. Сначала надо выжить. Про «дальше» подумаем, когда будет это «дальше».

— Просто спросила, — сказала Аня и отвернулась.

И снова — та же короткая тень на лице. Не страх. Ожидание.

— Их всего шестеро? — вдруг тихо спросила Аня, будто первый вопрос ей был лишь разбегом к этому. — Точно? Больше нет?

Я обернулся к ней. Вопрос был правильный — я сам его себе задавал. Но что-то в том, как она его задала, снова легло мне поперёк. Слишком по делу. Слишком спокойно для человека, который смотрит на гнездо из костей.

— Кариста? — переспросил я. — Их правда столько осталось?

Демоница прикрыла глаза, будто прислушиваясь ко всему этажу разом.

— На этаже — да, — сказала она наконец. — Эти шестеро. Больше живых тварей я не чую. Всех прочих ты уже прибрал, дорогой. Аккуратно так, по дороге.

Аня, услышав это, чуть подалась вперёд. Едва заметно. Но я, лежавший к ней вплотную, почувствовал.

— То есть, — медленно проговорила она, — если убить этих шестерых…

— …то с той стороны никого не останется, — закончила Кариста. И голос у неё стал другим. Тише. Осторожнее. — И тогда на этаже будет только одна живая сторона. Ваша. Люди.

Она не смотрела на меня, когда это говорила. Она смотрела на Аню.

И вот тут я впервые заметил, что Кариста — насмешливая, наглая, ничего не боящаяся Кариста — напряжена. По-настоящему. Крылья за спиной подобрались, пальцы вжались в кору. Как будто она стояла на самом краю чего-то и очень старалась не сорваться.

— Кариста, — сказал я тихо. — Ты что-то знаешь. Про то, что будет, когда останется одна сторона.

— Знаю, — не стала врать она.

— Скажи.

— Не могу. — Она наконец повернулась ко мне, и в глазах у неё была та самая осторожность, что я уже видел, — почти страх. — Не могу, Женя. Не потому что не хочу. Ты уже понял, как это работает. Я — из зала. Мне нельзя говорить актёрам, что будет в третьем действии. За это со мной сделают такое, после чего я позавидую твоим скуслам. — Она сглотнула. — Я и так уже подошла к самому краю. Больше нельзя.

— Хоть намекни.

Она молчала. Долго. Смотрела на меня, потом на Аню, потом опять на меня, и я видел, как в ней борются две силы — то, что она знала, и то, что ей было нельзя. А потом она сделала единственное, что могла. Не сказала. А спросила — так, чтобы ответ я нашёл сам.

— Скажи мне, дорогой, — произнесла она очень тихо, глядя мне прямо в глаза, мимо Ани, будто её тут и не было. — Ты уверен, что на этаже осталась только одна человеческая сторона? Ты один? Пересчитай. Внимательно.

— Нас двое, — сказал я. — Я и она.

— Двое, — повторила Кариста. И замолчала.

И в этом её молчании было столько, что у меня по спине пополз холод. Она не сказала ничего. Ни слова, за которое её могли бы наказать. Она просто повторила за мной «двое» — и оставила меня наедине с этим числом.

Двое. Я и Аня. Одна сторона. Люди.