- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Роберт Морра Прятки
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Здравствуйте, можно пройти? — и, не дождавшись ответа, шагнула в прихожую, уводя за руку совсем уже безмолвную соседку.
Квартира была уже почти переполнена людьми. Целая толпа молодёжи примерно одного с нами возраста, теснилась на кухне. Кто-то смотрел в окно, кто-то просто стоял или сидел возле стола, холодильника или мойки. Но никаких намёков на приготовление закусок, или же – возню со стаканами-бутылками не происходило. Даже чайника на газовой плите не наблюдалось. Пустая пелельница на подоконнике и парочка видавших вида сковородок да кастрюль непонятного назначения бесполезно пылились на подоконнике.
Люди чуть постарше заполняли комнату. Их присутствия Лисаветта вообще не могла предположить. До этого, ещё по дороге к Никите, ей казалось, что ожидалась какая-то сугубо молодёжно-студенческая вечеринка со всеми положенными для подобного случая атрибутами – громкой музыкой, дешёвой выпивкой и быстрым сексом. А тут – представители совершенно другого поколения занимаются непонятно чем, а ещё конкретнее – ничем.
Светка попросилась в туалет. Почему-то у Лизы попросилась.
— Нет, нельзя! — раздражённо ответила Лисаветта, но, заметив вдруг испуганное выражение на лице подруге, прошипела, — дура что ли? Беги, конечно, только мигом.
А сама, решительно проигнорировав скучающих в комнате людей, направилась в кухню – к таким же скучающим подросткам. Как-то ближе они были ей, хоть и вели себя как-то отчуждённо. Протиснувшись поближе к подоконнику, она достала сигарету и, никого не спрашивая разрешения, закурила. Впрочем, никто даже бровью не повёл, никто не поморщился. Но и форточку отворить никто не удосужился. Одна лишь только стоявшая неподалёку девушка – высокая и какая-то уж слишком бледная – громко и мучительно закашлялась, и взмахнув тонкими ручками, вдруг начала стремительно оседать на пол. Лиза, конечно же, тут же бросила сигарету и поспешила на помощь бедняге, шёпотом извиняясь на ходу. Придерживая под руки ослабевшую девицу, что давалось не очень-то легко, она не без удивления заметила, что никто из бездельничающих рядом парней не пошевелился, чтобы помочь. Бровью даже никто не повёл. А худышка между тем причитала, как-то обречённо улыбаясь синеватыми губами и бормоча: «Всё отлично, всё так и надо».
Очень хотелось пнуть кого-нибудь, чтобы расшевелить. Девушка наседала на Лизу, пытаясь при это казаться бодрой и жизнерадостной. Взволнованные взмахи руками и бодрые реплики давались ей с великим трудом, хотя она явно стремилась изобиловать ими. Никем, кроме Лисаветты оставаясь как бы и не замеченной даже, худышка как будто бы только для неё разыгрывала это странное действо. Если бы не гаснущая дырявая аура вокруг, то можно было бы даже и не сомневаться в том, что это спектакль.
И вдруг откуда-то сбоку, как будто бы материализуясь из находившейся в тени стены, появился сам хозяин этой странной вечеринки. Именно – как будто бы материализовался. Другого слова подобрать просто невозможно было. Двигаясь намеренно медленно и степенно, Никита всё же умудрился слегка напугать Лисаветту, сгорбившуюся под грузом задыхающейся девицы.
— Ничего страшного с ней не случится. — улыбнулся парень, а Лиза тем временем недоумевала – почему же она не почувствовала его заранее, — Выживет.
— Да она же ноги сейчас протянет, — возмутилась Лисаветта, — а никому никакого дела.
Никита тем временем перехватил худышку в свои объятия, удивительно легко и спокойно, как будто бы он уже далеко не первый раз транспортировал полуобморочных дам на руках. Девица тут же прильнула к парню и даже приобняла его за шею.
— Ты же видишь, что всё отлично, — обратился к Лизе Никита, явно демонстрируя при этом широкую улыбку победителя. — Лучше и ты бы успокоилась. Оставайся на месте, я всё улажу.
Лисаветта хотела было сказать что-то в ответ. Что-то смелое и дерзкое о том, что она совершенно не понимает того, что творится в этой тесной квартирке и то, что делают тут все эти люди. Многое она хотела сказать и о самом хозяине жилища, да только как раз в тот момент, как только она подумала о нём, так сразу же осеклась и решила промолчать. Невозможно было подобрать слова для диалога с человеком, которого невозможно разглядеть. И дело было вовсе не в заурядной внешности парня – это можно ещё как-то стерпеть, ведь, если честно, не в каждом можно вот так – с лёту – заметить изюминку, либо, пусть даже слабенький, отличительный признак. Нет, внешность тут совершенно не причём. Лисаветта не замечала – совершенно не замечала – человеческого духа в образе Никиты. Когда он стоял перед ней, она ощущала лишь пустое холодное нечто вместо него. Каждый из присутствующих в комнате излучал что-то вроде ауры, облака вокруг себя. Порой это облако было ничтожным, рваным во многих местах и как будто бы гаснущим – как у той задыхающейся девицы. Но такого, чтобы вовсе ничего не ощущалось, не было ни у кого. Ни у кого, кроме Никиты.
«Куда же запропастилась Светка?», — попыталась отвлечься от своих сумбурных мыслей Лисаветта, как вдруг почувствовала, а точнее – услышала – нечто странное. Странный щелчок прозвучал как будто бы глубоко-глубоко в её голове, а затем всё окружающее пространство заполнилось чудесной нежной музыкой. Невозможно было бы угадать инструмент, на котором кто-то неведомый наигрывал эту мелодию. Потому что не было такого инструмента, не существовало. Так же, как и самой мелодии. Странные переплетения нот – такое кружево звуков не сплести обычному человеку, эта музыка не будет сочинена никогда. Но, тем не менее, она существовала. Только сейчас и только здесь – в атмосфере тесной квартирки кружилась среди зачарованных гостей.
Кто-то закрыл глаза и медленно опустился на пол. Внезапно Лиза поняла, что и у неё подкашиваются ноги, становясь каким-то ватным и необязательным приложением к туловищу. Веки нестерпимо тяжелели, упрямо желая опуститься на глаза и скрыть ставший уже туманным и расплывчатым взор. В самом глубоком уголке памяти начинало разгораться яркое Солнышко. Ослепительно яркое, ничего не имеющее общее с реальным Светилом, но, тем не менее, и какой-либо иной звездой быть не могущее. Жгло, но не грело. Слепило, но не освещало.
«Жадное Солнышко, — машинально подумала Лисаветта. — Только моё жадное и жаркое Солнышко. Только моё – лишь в моих закрытых глазах. Вместо настоящего».
В этот миг назойливый звук свирели засвистел где-то над самой головой, как будто старательно сбивая с мыслей, которые ещё не пришли в голову, но могли бы заявиться туда – пусть даже в крайнем случае. Закрывая все возможные пути к отступлению, трескучая музыка переполняла мозг, рискуя выплеснуться наружу, но, конечно же, за компанию с самим мозгом. Стройные ряды вихляющих в разные стороны лучей пели грозным хором о том, что ничего снаружи нет, а если и есть, то оно вовсе и неважно для нас.
И вдруг перед её замкнутым взором открылась картина. Она могла бы показаться даже прекрасной, если бы не была столь кошмарной на самом деле.
Тот самый яркий фонарь жадного и жаркого Солнышка, тот самый – слепящий и выжигающий её замкнутые очи, вдруг сам покатился навстречу ей. Покатился уверенно и целенаправленно, безжалостно сминая и давя прозрачные столбики человеческих судеб, которые то и дело попадались на его пути. Из-за этого упрямая Звезда стала казаться чем-то исключительно неизбежным, и потому уже не родным, а скорее – пугающим. Человеческие судьбы ломались и рушились, но сами их владельцы не погибали, а становились лишь чуточку слабее, беспомощней. Как будто бы сбитые с толку, ошалевшие пятна присутствующих в комнате людей пускали тонкие ниточки-лучики в сторону гигантского Солнышка, пытаясь зацепиться за его неумолимо ускользающее тело. У некоторых получалось лишь со второго или третьего раза. Ниточки-лучики мерцали чуть заметно на фоне жёлтого пятна, однако можно было отчётливо разглядеть, как по ним, словно по проводам что-то безвозвратно утекает в само существо этого Светила. И тут Лиза с ужасом заметила, как и от неё пытается оторваться что-то – особенно дорогое и близкое только ей – для того, чтобы жадное Солнце поглотило это что-то. И она не могла сопротивляться. Вернее, не хотела. При всём своём ужасе, желание спасения оказалось запертым, заблокированным. Двойственное чувство – отказаться от себя самой или спастись, как ни странно, склонялось к первому варианту.
«Сейчас я увижу собственную душу», — безразлично подумала Лисаветта и тут же услышала - где-то очень глубоко внутри себя резкий визг, звучавший на самых высоких нотах, почти невозможных для человеческого восприятия. Это голосила она сама, предчувствуя и одновременно с этим призывая нечто ужасное.
«Сейчас я увижу, как теряю собственную душу», — подумала девушка и спешно заблокировала свой внутренний взор.
Внезапно слух резанул повторный вопль. Но на этот раз кричала не она. Если задуматься, то голос этот, если он всё-таки являлся голосом, даже не принадлежал человеческому существу. Что-то очень знакомое, хотя она могла поклясться, что никогда в жизни такого слышать не могла.
Небольшое рыжее пятно внезапно появилось в поле её скрытого зрения и молнией бросилось на жгучий шар. Светило, конечно же, в разы, а может быть, даже в десятки раз превосходило по своим габаритам отчаянную молнию, однако рыжему пятнышку удалось совершить жизненно важное для Лизы деяние. А именно – разорвать тоненькую прозрачную ниточку, привязывающую девушку к жадному Солнцу.
Лиза резко открыла глаза и вскочила на ноги. По её разгорячённому лбу бежали холодные ручейки пота. Стекая чуть ниже, они упрямо пытались преодолеть ненадёжные преграды мягких ресниц, чтобы смешаться со жгучими слезами, уже почему-то пробегавшими по щекам девушки. Что-то мешало сосредоточиться. Гнев или слабость. Такое состояние можно было бы простить себе только в одном случае – если перестать быть собой.
Нужно было добраться до окошка, чтобы хоть чуть-чуть приоткрыть форточку и вдохнуть немного свежего воздуха. Спотыкаясь о тела распластавшихся на полу придурков и дур – кто-то из них был неподвижен, как мертвец, а кто-то стонал в сладкой истоме, пока его душу высасывало предназначенное лично для него Солнышко – Лиссавета добралась до подоконника и вцепилась в него так крепко, как только могли позволить остатки испаряющихся сил. По пути ей пришлось наступить на что-то мягкое, но беспокоиться по этому поводу смысла не было, ибо никто не думал выражать какое-либо недовольство.
«А, может быть, стоит распахнуть окно настежь и привести в чувство всех этих бедолаг?», — успела подумать девушка ровно за секунду до того, как заметила за окном нечто такое, что сразу же перебило все иные мысли. Там внизу, пойманный жёлтым пятном света мерцающего уличного фонаря, шатаясь, ковылял чуть живой комок рыжей потрёпанной шерсти. Странное взъерошенное существо поторопилось скрыться в тёмном переулке, оставив на пыльном асфальте темнеющие следы застывающей крови. Оно умирало – это существо, Лиза не могла ошибаться. Она чувствовала боль рыжего скитальца как свою, ощущала, как разгорается нестерпимым огнём агонии смертельная рана, слышала, как прощается благодарный мир с ним. Лиссавета глотала горькие слёзы – она узнала в умирающем существе того самого рыжего кота, который промелькнул в её поле зрения ещё вчера. Девушка даже разглядеть его не успела, но почему-то испытывала странно тёплые, почти родственные чувства к этому зверьку. Понимая разумом, что не было никакого смысла так переживать по этому поводу, она всё же не могла противиться голосу своей души, который уверенно шептал ей о том, что этому котику она обязана своей жизнью, и не только нынешней.
И вдруг Лиза ощутила за своей спиной пристальный взгляд. Он буквально прожигал насквозь её затылок. Девушка резко обернулась. В дверном проёме стоял Никита и молча взирал на Лиссавету исподлобья. Около минуты он стоял, не двигаясь, и просто пожирал девушку пристальным взглядом, но потом вдруг расплылся в широкой улыбке и приветливым голосом произнёс:
— Что случилось? Почему же не отдыхаете?
Лиссавета пожала плечами и уставилась в пол. Она очень не хотела встречаться взглядом с этим непонятным парнем, не решаясь до сих пор признаться себе, что боится его. Первый раз в жизни она испытывала настоящий страх.
Глава 6 (1939 год. Лес)
Щедрое утреннее солнце как будто не решалось приближаться к старому колодцу. Питая жизненным светом хлипкие травинки и нежные цветочки, расправляющие свои юные зелёные тельца совсем неподалёку – на необъятном лугу – мудрое светило, судя по всему, просто не решалось оспорить мертвецкую безнадёжность скрытого от лишних глаз закутка. Дикие кустарники обнимали это место раскидистыми ветками-руками, но, казалось, сами отвернулись куда-то в другую сторону от него, отказываясь становиться свидетелями любых событий, способных тут произойти, да и происходили уже – это точно. Это место было никаким и ничьим, пока здесь не оказался странный взволнованный мужчина с маленькой задумчивой девочкой.
— Мама? — удивлённо спросила Лиза и, подойдя вплотную к заросшему серым мхом, краю колодца, перегнулась через его край почти наполовину, и тут же прошептала, как будто бы отвечая на свой же вопрос, — Мама.
В тот момент мужчина резко дёрнулся на месте, опасаясь, что дочка может оступиться или поскользнуться, однако, чуть подумав, напротив, сделал шаг назад.
Тем временем девочка гладила маленькой ручкой мёртвый холодный камень и тоскливо смотрела куда-то вниз – вглубь гибельного омута. Она что-то беззвучно шептала, одновременно с тем кивая головой либо пожимая плечами, совершенно не обращая внимания на стоящего неподалёку отца. Мужчина топтался на одном месте, дрожал как будто бы от озноба, и вдруг по щекам его ручейками потекли слёзы. Это было очень странно – никто и никогда не видел и не мог бы стать свидетелем подобного зрелища только потому, что такого с отцом Лизы никогда в жизни не происходило. Даже в детстве он предпочитал мстить за собственные обиды, или же, в крайнем случае – не замечать их, нежели попусту слёзы лить.
Но сейчас всё было по-иному.
— Дочка, — сейчас его голос совсем не был похож на бездушное рявканье, с каким он будил, одевал и вёл дочку к этому месту, — я должен…
— Ничего не говори, — ответила девочка, даже и не пытаясь поднять глаза на мужчину. — ты должен сейчас уйти, раз и навсегда. И ты больше никогда меня не увидишь.
Отец, не в силах более стоять на обеих ногах, тут же осел на одно колено и горько усмехнулся.
— Откуда же ты знаешь это всё, малышка моя? — прошептал он, шокированный и растерянный, — Я сам не понимал, как мне сказать тебе об этом, но я даже и подумать не мог, что…, что ты сама…, что будет настолько больно.
— Боль не имеет значения, — отвечала Лиза как будто бы не своим голосом, — если на карту поставлена жизнь и душа человека, которую можно ещё сохранить.
— Да-да, — устало кивнул отец. — Именно об этом она говорила мне. Каждую ночь, в каждом сне и в каждом отражении. С тех пор, как ушла…
Девочка тем временем уже не обращала на него никакого внимания. Наморщив свой детский лобик, она всматривалась в бездонную тьму холодного колодца, заслушивалась его зловещей тишиной и даже иногда приоткрывала рот, будто бы намеревалась о чём-то побеседовать с этой тишиной. Она уже напрочь испачкала в свежей утренней грязи новенькое красное платьице, отчего оно приобрело странный бордовый оттенок, и даже казалось пропитанным кровью. Однако тень удачно скрывала и саму малышку, и колодец, столь заинтересовавший её. Солнышко ведь так и не решилось опустить свои лучи на этот мрачный край луга.
— Стало быть это настолько важно, — пожал плечами мужчина после недолгого молчания. — Важно именно для нас – живых, если даже она, поспешив покинуть и тебя, и меня, пытается докричаться с той стороны.
Отец ещё раз неопределённо кивнул головой и уже даже развернулся для того, чтобы уйти прочь, как вдруг услышал:
— Папа, погоди, — и это был до боли знакомый голосок его дочки, не омрачённый холодом гибельного места. Да, именно его родная и живая Лиза попыталась позвать папу.
Он резко обернулся, приблизился к девочке и даже попытался приобнять её, но дочка отстранилась. Взглянула прямо в глаза отцу, после чего села на траву, скрестив ноги, и произнесла уже более требовательным голосом:
— Погоди, расскажи мне о ней. Я ведь должна знать?
Мужчина глубоко вздохнул. Конечно же, он понимал то, что лучше всего было бы открыть Лизе все тайны, уже достаточно давно грызущие его душу. И не просто «лучше было бы», а необходимо, так как девочка уже не сможет пребывать в неизвестности после того, как на неё свалится груз той участи, что предназначена ей ещё до рождения. Иначе девочка просто-напросто сломается.
— Я почти каждый день прихожу сюда, — признался отец, — и сижу возле колодца, пока она…, они не прогонят.
— Они? — Лиза приподняла брови от удивления.
— А иногда они даже и подойти не дают – сразу отворачивают, – продолжал мужчина, как будто бы и не расслышав вопроса дочери, а потом глубоко вздохнул и проговорил, — Ты права, на дне колодца покоится женщина, которая дала тебе жизнь…, а вместо с ней – её новорожденный ребёнок.
Внешне могло показаться, что девочка нисколечко не удивилась услышанному. Её взгляд оставался равнодушным, однако, если кто-нибудь мог бы почувствовать сознание Лизы, он бы понял, в каких судорогах оно дрожит.
— Я спрашивала тебя, зачем они это сделали, — с заметным напором спросила девочка.
— Твоя мама сперва и не думала заниматься чем-то, выходящим за рамки обыденной человеческой жизни, — отец прекрасно понял, что Лизе нужно рассказать всё то, о чём он знал или мог догадываться. — Но шила в мешке не утаишь. Врождённые способности, которые достались ей от предков, всё чаще и чаще давали о себе знать. А тут она на беду ещё и меня встретила – я тогда ещё с дедом-травником, который меня всему и научил, жил в хате, что у самого леса стояла. Дед всю жизнь свою людей исцелял, так и я по его стопам пошёл, пускай и не родной он мне. Да только люди-то злом отплатили старику – сожгли хату вместе с хозяином, пока я в лесу травки редкие искал. В тот день я и встретил твою мамку. Она позвала меня к себе – и с тех пор я её и полюбил. Жить не мог без неё ни дня. А потом понял, что и она не такая, как все. Недобрых людей она отворачивала от дома своего, так что ничего, как будто бы, нам не угрожало. Я, несмотря ни на что, пытался лечить односельчан, а она мечтала жить обычной жизнью. Но, видимо, не уберегла себя. Как только родилась ты, мамка твоя, всё ещё ослабленная и хворая, ушла прочь неведомо куда. Появилась однажды, спустя месяца три, взглянула разок на тебя, да платье на будущее преподнесла – то, в которое ты сегодня одета. Полюбила меня наскоро, а потом пропала опять.
Мужчина глубоко вздохнул. Лиза уже понимала, что он ещё не всё рассказал ей, однако воспоминание о дальнейших событиях вызывали в душе у него невыносимую боль.
— Прости, — промолвила она, — но я должна знать.
— Тебе только-только годик исполнился, — сквозь слёзы продолжал отец, — когда она позвала меня. Именно сюда позвала – к этому колодцу. Стояла на том самом месте, где сейчас стоишь ты. красивая…, безумно красивая – вся в белом и с младенцем на руках. Она говорила очень странные вещи, но я запомнил всё. Как будто бы сейчас слышу голос…, как сейчас. А говорила твоя мама о том, что невозможно жить ей среди людей. О том, что как бы она не стремилась служить добру, однако проклятие её рода гораздо сильнее любого из благих намерений. О том, что невозможно было ей свернуть с тропы колдовства. Но для того, чтобы цепляться за магию предков, рядом с колдуном обязательно должен стоять мертвец. А он будет упрямо тянуть за собой всех тех, кто не готов воспротивиться этому. Не чувствуя ни повода, ни разницы – мертвецы всегда прокладывают для живых дорожку к смерти, ступить на которую очень не сложно, особенно, если не замечать её.
Лиза понимала то, о чём говорит отец. Иногда она замечала странных молчаливых людей, взирающих, как будто бы сквозь неё. Они встречались ей возле калитки, на задах дома, но не смели пройти дальше. Только лишь в последнее время девочке стало казаться, будто бы всю ночь напролёт кто-то наблюдает за ней в окно. Однако этот кто-то был до боли знакомым и никакого страха не внушал.
— До этого ещё бывали случаи, когда мы лечили слишком тяжёлых, — рассказывал мужчина, — мои снадобья уже не помогали, и за дело бралась супруга. И нам удавалось поднять на ноги безнадёжно больного, однако очень скоро после этого все его родные, да и он сам, уходили из жизни по совершенно разным причинам, казалось бы, не связанным между собой. Но это именно мертвец утягивал их. А потом и вовсе мор на селе начался – тогда-то она родила тебя и ушла. — Отец замолчал, вытер лицо рукавом, и только спустя несколько минут заговорил тихим голосом. — В тот день – у колодца – она мне об этом поведала, но призналась, что ничего уже исправить не может. Если всё продолжится тем же чередом, то будет только хуже. Мертвец жил вместе с ней её же жизнью. И мамка твоя решила всё же остановить его, разорвать эту цепочку проклятий, смыть тёмный след кровью…, и не только собственной.
Казалось, как будто бы Лиза безразлично воспринимала историю отца. По крайней мере, её лицо не выражало никаких эмоций. Однако в душе её гремели взрывы, да только решила она никому более свою душу не показывать, потому что отлично знала, чем закончится сегодняшний день. Или думала, что знала.
— Я много раз смотрел твоё будущее, — мужчина как будто бы прочёл дочкины мысли, решившись вдруг заглянуть в грядущее вместо того, чтобы продолжать опускаться в прошлое. — Много раз пытался учесть разные варианты, что-то исправить, что-то подыграть. Но всё равно получается одна и та же картинка. Как ни крути. А ведь мать сжимая в руках новорождённого ребёнка, шагнула в этот колодец именно для того, чтобы перекрасить судьбу твою. Я хотел, честно хотел спуститься вниз для того, чтобы хотя бы тела достать, да и схоронить по-людски. Но какая-то жуткая сила не пустила меня.
— А что насчёт моего будущего? — поинтересовалась Лиза, — что же ты там такого интересного увидал?
— Ты действительно хочешь это знать, дочка моя? — удивился отец.
— Да, — чуть дрогнувшим голосом проговорила девочка.
— Ты проживёшь очень долгую жизнь, — ответил мужчина, — очень долгую и очень сложную. Ты не раз пожелаешь побороть тот дар, которым наделили тебя предки, но он всегда будем выходить победителем. Он окажется сильнее тебя самой. Потому всю жизнь ты будешь одна. Нет, не подумай, я видел много людей возле тебя – там будут и дети, и мужчина, и друзья, и враги, но ты никогда уже не сможешь подпустить кого-нибудь достаточно близко к душе своей. Много зла я видел, и по отношению к тебе, и с твоей стороны. Гораздо меньше, чем добра. Но и добро, и зло будут искренними деяниями. И самое страшное из того что я прочёл – проклятие вашего рода никуда не исчезнет. Оно и после тебя продолжит следовать по следам потомков.
Девочка чуть заметно улыбнулась. Казалось, что её вовсе не испугали страшные откровения отца. Напротив, теперь она окончательно поняла, кто же она такая.
— А себя самого ты обнаружил в дальнейшей жизни моей? — спросила она.
Мужчина испуганно вздрогнул, но не ответил.
— Ты сейчас совсем не похожа на себя, совсем не похожа на четырёхлетнюю девочку, — наконец проговорил он. — но ты, главное, не бойся никого и ничего, и не держи обиды ни на кого.
Лиза посмотрела в упор на отца. Чётко и ясно выговаривая каждое слово, она ответила за него:
— Конечно же, нет – не обнаружил. Я и сама посмотрела, тебя там не нашла. Так что, не думай долго, а поступай так, как и должен был поступить.
Услышав такие слова, мужчина уже не смог сдерживаться и зарыдал. Ручейки слёз, вероятно, чуть ли не в первый раз текли по его небритым щекам. Не в первый, конечно. Точно так же он не мог сдерживать себя тогда – три года назад, возле этого же колодца. И точно так же, как и тогда, сейчас он должен был сделать то, чему противился всей душой.
— Ты должен уйти, — как будто бы с вызовом спросила дочь, — так ведь?
— Это вовсе не значит того, что я желаю тебя бросить, — взволнованно забормотал мужчина. — Но это единственная возможность, пусть даже очень слабая, повлиять на твою судьбу. Быть может, удастся обмануть ведьминское проклятие и смешать жизнь твою с существованием людей обычных. Быть может, среди них ты найдёшь своё маленькое счастье и выйдешь из тени мертвецов, преследующих твой род. Только ты при этом должна позабыть о своих врождённых дарованиях, избегать любой возможности сделать или увидеть что-то необычное. А когда ты подрастёшь, попытайся связать судьбу свою с человеком от Бога, хоть и трудно в наши дни обнаружить такого. Но ищи, пытайся найти. Тогда тьма отойдёт от тебя подальше ещё на шаг. Но помни, она всегда рядом, и в любой удобный момент будет готова вновь возвратиться к тебе.
