Ри Гува Шата

В любом случае люди, трясущиеся от страха, мало чем полезны, поэтому, достав кожаный мешочек, я выудила две золотые монеты.

– Это, – одну монету я положила перед Вейжом, – за твои милосердие и доброту. А это, – второй золотой я подтолкнула к женщине, – за твое молчание.

Зрачки супругов одновременно расширились. Видимо, они прежде никогда не видели золото так близко.

Женщина тут же сгребла сверкающие монетки, пугливо посмотрела в окно и быстро запрятала новое богатство в подпол. И вместо таза и тарелок на столе оказались два стакана и пыльная бутылка бренди. Я всего лишь хотела смягчить обстановку и заставить Вейжа говорить, а оказалось, надо было сразу с золота начинать.

Через мгновение входная дверь хлопнула, и мы с Вейжом и бренди остались один на один.

– Знала бы, что так будет, сразу бы дала ей монетку, – удивленно сказала я, наблюдая, как Вейж откупоривает бутылку. Аромат сброженных фруктов и фиалок тут же ударил в нос.

– Не злись на Ясналию, она просто волнуется, – тепло попросил Вейж, от страха на его лице не осталось и следа. Золото творило чу́дные вещи.

– Твоя жена невыносима, ты же в курсе.

– Ты даже не представляешь насколько, – с улыбкой сказал он и подвинул мой стакан. – Но укажи мне на безгрешного, и я…

– Первым преклоню пред ним колено, – закончила я старую поговорку. – Безгрешных нет, но следи, чтобы язык Ясналии не довел ее до гибели. И всех вас.

Мужчина понимающе кивнул и сделал глоток. Его лицо озарилось заметным наслаждением. Вейж даже глаза закрыл, чтобы ничто не мешало смаковать напиток. Похоже, они нечасто позволяли себе маленькие радости вроде бренди. Если когда-нибудь окажусь тут снова, то обязательно прихвачу для них медового вина.

Я не торопила Вейжа. Пусть вдоволь насладится. Потом ему придется долго говорить. И еще я видела в его глазах летящие назад годы, десятилетия и целые эпохи, наполненные болью. Вейж мысленно выстраивал историю.

Я уже опустошила первый стакан, когда поседевший полуслепой мужчина заговорил.

Снег хрустел под ногами.

Я еще раз поднималась на утес, а теперь спускалась по снежному склону к деревне с седлом в руке, которое сняла с мертвой лошади. Я почистила его и осмотрела: вполне годное, кожа и выделка хорошие. Грешно такое бросать где попало.

Когда я попрощалась, вся семья облегченно выдохнула. Не думаю, что Вейж еще в состоянии заниматься делами: он изрядно напился. Скорее всего, уже спит и видит чудесные послеполуденные сны. А когда он проснется, я уже буду далеко. И Вейж никогда не узнает, что сам подсказал мне, куда направиться после деревни.

Мир изменился. И хоть я смутно помнила, как было раньше, слова Вейжа меня поразили.

Боясь, что память снова начнет меня подводить, я вновь и вновь мысленно проговаривала услышанную историю, пока шла через зимний лес.

Вейж сказал, все началось со смерти короля Гонника и его семьи. Хоть он тогда и был подростком, но хорошо помнил, как в Баате наступила пугающая «тишина». Гонник Дагган был достойнейшим правителем, и вся страна пребывала в трауре. Но это было лишь затишьем перед бурей.

Не успели выбрать нового правителя, как в Восточной Тарте стали исчезать люди. Не только ночью, но и посреди бела дня. Люди уходили за дровами, козами, молоком и не возвращались. Исчезновения стали настоящим кошмаром тартанцев, и вскоре уже весь Баат говорил об этом. Рыцари постоянно патрулировали деревни, города и окрестные леса, но тщетно. Никаких следов и тел.

В Тарте люди перестали пропадать так же внезапно, как начали. А потом разом исчезло много людей в Северном Юшене. На этом моменте Вейж печально улыбнулся и надолго замолчал. А когда продолжил, то я узнала, что он родом из Западного Эбиса – самого богатейшего края Баата.

В Эбисе добывалось все: платина, сапфиры, железо, золото, обсидианы, мрамор… Ни один край не приносил столько ресурсов, сколько Эбис, и он вполне мог стать главенствующим… Но жизнь там была очень нелегка. Эбис располагался на плоской горе, откуда и добывались все благородные металлы. Солнце светило там почти круглые сутки и, отражаясь от драгоценной поверхности, ослепляло любого неподготовленного путника быстрее, чем плавилась свеча. Ночи там были до смешного короткими, поэтому все жители Эбиса почти круглосуточно носили защитные устройства для глаз – два круглых стеклышка из темного берилла, которые соединялись платиновой перемычкой и обрамлялись кожаными лентами, чтобы держаться на лице. Вейж назвал это очками.

И теперь очки, которые в молодости принадлежали Вейжу, висели у меня на шее. Он отдал их мне, чтобы я могла скрывать черные глаза и спокойно появляться в деревнях. Вейж верно заметил, что никто не сможет разговаривать с кнарком, если потеряет дар речи от ужаса. А если кто-то заинтересуется моими очками, то скажу, что пришла из Эбиса. Мол, привыкла носить их всегда.

По словам Вейжа, первых кнарков увидели именно в Эбисе. Солнце не влияло на их глаза, а несметные богатства местных кланов стали первой целью загадочных слуг Бадзун-Гра. Они появлялись перед часовыми и говорили, сколько нужно собрать дани и к какому времени. Если дань выплачивалась в срок, то кнарки уходили и возвращались лишь в следующее полнолуние. Если кланы бунтовали, то их вырезали под корень: от глав семей до слуг и собак. Головы бунтарей насаживали на пики и ставили их у следующих деревень. Простые работяги, как Вейж и его семья, бежали из Эбиса в надежде, что на нем кнарки и остановятся. Но надежды не сбылись.

Была война. Весь Баат, все четыре стороны: Тарта, Эбис, Юшен и Кейлин-Горда направили свои легионы уничтожить кнарков и самого владыку мрака.

Война, которую называли Беспросветной, длилась два года. В любой борьбе маятник победы всегда качался то в одну сторону, то в другую. Но Беспросветная война стала исключением. Хоть кнарки и не нападали первыми, люди не выиграли ни одной схватки, ни единого боя. Не хватало им и времени, чтобы восстановить силы. Один кнарк мог убить сотню солдат, прежде чем его повалят, а в это время другие три кнарка убивали тысячу. Они не ранили и не оставляли без сознания. Никому не удалось бежать с поля битвы. Каждого нашли, догнали и уничтожили.

Бесплодные бои велись до той поры, пока последний обученный взрослый рыцарь не пал в сражении. Больше некого было отправлять на войну: молодые воины еще не готовы, а кроме них остались лишь женщины, дети, старики, никчемные простолюдины и трусы, попрятавшиеся по самым хитрым местам.

Когда я спросила, к кому из них относился Вейж, он пришел в ярость. «Я собирался идти на войну, сражаться бок о бок вместе со своими друзьями и братьями, но из-за слепого от рождения глаза главнокомандующий не взял меня. Так меня призвали в кузницу в Кейлин-Горда. Все два года я ковал оружие для легионеров и рыцарей. И именно благодаря этому остался жив».

Кнаркам было безразлично, шла война или нет. На следующее же полнолуние после последней проигранной битвы у ворот дома на самой окраине Юшена уже стоял кнарк.

Люди стали собирать дань.

Так сложился новый мир. Все, кто мог, платили. Кому было не по силам, уходили в леса и устраивали свою жизнь там. Даже если кнарк проходил мимо, то по какой-то причине не трогал жителей одиночных домиков. Никто не верил, что это из жалости. Скорее всего, деревни и города давали им все, что нужно. А большего кнаркам и не требовалось.

Тогда же и выяснилось, что кнарки по своей природе равнодушны. Вообще ко всему. Они исполняли приказы, и только, больше никаких чувств и эмоций не испытывали. Если кто-то стоял на пути, его убивали. Если же этот кто-то отходил в сторону, черные глаза его даже не замечали.

Из всех более-менее благородных семей в живых остался лишь один представитель. Его не пустили на войну, как и Вейжа, из-за врожденного увечья: одна нога была травмирована при рождении, и он не мог ни бегать, ни сидеть на лошади, поэтому всегда ходил с тростью. Его звали Руолан Тинг, и он был братом покойной королевы Юнсу. Оставшаяся знать и простолюдины избрали его своим новым правителем.

Руолан взошел на престол, женился на девушке из знатного дома, обзавелся парой сыновей и так же, как и все, каждый месяц выплачивал кнаркам дань за мир и покой. Он был хорошим королем хотя бы потому, что при его правлении не было ни войн, ни восстаний. Баат смог возродиться, а благородные лорды – восстановить поместья, привести в порядок дела, снова заняться торговлей, вырастить молодых рыцарей и собрать новые легионы. Воевать с кнарками они не собирались, но любому уважающему себя господину нужны свои защитники.

Сколько было кнарков, никто не знал. Точно больше пятидесяти, но за раз можно было столкнуться лишь с одним или двумя. Они не передвигались большими отрядами и всегда были налегке: никаких сумок, повозок… Никто даже не знал, как и куда они уносили дань.

Еще Вейж поведал мне одну байку – но сразу предупредил, что не знал, правда это или выдумки. Поскольку выживших в боях не было, никто не мог рассказать о навыках или стратегии противника, но после войны люди стали поговаривать, что видели странное. Мол, одного из кнарков поглотила река, причем по его воле, за другим следовала стая огромных волков, а третий разговаривал с деревом. И ходили слухи, что один из них мановением руки расколол гору надвое и зашел в ее чрево.

Но Вейж в эти россказни не верил. «Страшные сказки порождают еще более темные и жуткие истории. Страх перед кнарками заставил людей видеть в них каких-то богов, а на самом деле они лишь убийцы. Хорошо обученные, наделенные сверхъестественной силой и скоростью, да, но всего лишь душегубы, подчиняющиеся своему страшному хозяину».

Откуда они появились, никто не знал. Одни верили, что Бадзун-Гра сплел кнарков из своей тени. Другие считали, что это его дети. Кто-то думал, что они когда-то были людьми, но доказать это не могли. Лица кнарков всегда скрыты повязками, а глаза были полностью черными – как тут узнаешь того, кто некогда был человеком?

Вейж считал, что если бы кнарки и правда были людьми, то хоть один наверняка бы дал знать о себе родным и близким. Человек не может просто перестать быть человеком. Тут я бы поспорила, да вот аргументов для этого не было. Моя память пребывала в хаосе. Я не помнила, откуда взялась.

Но никто и никогда не видел мертвого или раненого кнарка. После битв все их тела бесследно испарялись… если они вообще были. И за все двадцать пять с лишним лет Вейж стал первым, кто увидел лежащего без сознания, да еще и раненого кнарка.

Когда я спросила, как он вытащил шаманскую стрелу и не обжегся, Вейж пожал плечами и сказал, что не почувствовал никакого жара. Когда он с подозрением посмотрел на меня, я ответила, что, вероятно, мне показалось. Но про себя решила, что сначала выбью ответ про эту стрелу у того, кто в меня выстрелил, а только потом отправлю его на тот свет.

После того, как изрядно опьяневший Вейж закончил рассказ, я поблагодарила его за все, надела наплечники, наручи, портупею и теперь выглядела такой, какой он нашел меня в лесу. Настоящим воином. Прочное железо было частью меня. Я чувствовала связь… слияние. Рыцарские доспехи были более массивными и покрывали почти все тело воина. Мои же ковались специально для меня: для моих плеч, спины и рук. Они были легкими, крепкими и позволяли двигаться ничуть не хуже, чем без них.

Проверив, насколько хорошо заточены два кинжала и меч – а они могли разрубить снежинку, – я надела плащ с прожженным краем и отправилась в путь. Увидев на мне свою накидку, Ясналия открыла было рот, но потом, похоже, вспомнила, что ей заплатили за молчание. Ни сказав ни слова, женщина проводила меня взглядом и продолжила полоскать одежду в ледяной реке.

Ноги утопали в снегу по щиколотку. Лесная глушь поражала тишиной. Лишь белки и лисы изредка нарушали зимний покой, но древние деревья, словно мудрые великаны, снисходительно прощали своих пушистых детенышей. Кажется, я много времени проводила наедине с природой. Все казалось знакомым и… моим. Многие люди страшились лесов, но только не я. Среди деревьев мне было гораздо спокойнее, чем среди людей. Всегда ли так было?

За пол-лиги до поселения я надела очки и натянула капюшон по самый нос. Хорошо, что мантия Ясналии полностью скрывала пояс с оружием. Некоторые люди были скудоумны и обычно не думали, когда задавали вопросы, основанные на чистом любопытстве. Чем меньше они увидят, тем меньше поводов останется для вопросов.

Деревенька оказалась крупной. Два ряда деревянных домов с заснеженными крышами стояли вдоль широкой дороги, по которой недавно проезжали груженные повозки: две глубокие борозды от колес тянулись в глубь поселения.

Жители озирались мне вслед, но долго внимания не заостряли. Наверное, одинокие путники не были редкостью здесь – даже такие странные, как я.

Солнце уже клонилось к западу, когда моя нога ступила в местный трактир под оригинальным названием «Трактир».

Ожидания оправдались. Это была гнусная, пропахшая жиром таверна: несколько старых столов разной формы и ржавые подсвечники, которые вразброс стояли по всему залу. Над головой – деревянные балки, державшиеся на честном слове. Слева в камине потрескивал огонь. Длинный прилавок с кучей чугунных сковородок на полках, за ним стоял хозяин заведения – огромный бородач с едва заметной сединой и большим носом. Кроме него за угловым столом сидела пара не менее бородатых завсегдатаев.

Как только дверь захлопнулась, все с подозрением посмотрели на меня и, окинув взглядом с ног до головы, сосредоточились на лице, наполовину закрытом берилловыми очками.

– Из Эбиса? – удивился хозяин и, когда я кивнула, указал на стул за стойкой. – Повезло тебе добраться до нас в такой мороз, девочка.

Мороз? Я его не заметила.

Я села на скрипящий стул и повернулась к двум «зрителям». Они тут же отвернулись, делая вид, что рассматривают подгнившие балки, но как только я перестала смотреть, тут же снова уставились на мою спину. Я чувствовала это.

– Чем могу быть полезен? – улыбнулся хозяин, обнажив почерневшие зубы.

– Эль есть? – спросила я, откидывая капюшон.

– А то! – загордился он.

– Тогда мне кружку эля и твое фирменное блюдо.

– Мое фирменное – это ребрышки в медовом соусе, миледи! – подмигнул он. – И кое-что еще, но об этом я поведаю тебе позже, если снимешь у меня комнату.

Ну хоть «великие соблазнители» себя не изжили.

– Я здесь проездом, – равнодушно ответила я. – А вот если подскажешь, кто может продать крепкую ездовую лошадь, то в долгу не останусь.

И прежде, чем он растянул губы в отвратительно-обольстительной ухмылке, я покрутила золотой перед его лицом.

Золото и впрямь творило чудеса. Взгляд хозяина из хитрого и любопытного превратился в боготворящий.

– Сию минуту, миледи! Добавлю еще грозди красной смородины. Она божественно сочетается с мясом.

– Откуда красная смородина зимой? – удивилась я.

– Ее только вчера привезли из Кейлин-Горда. А там всегда тепло, ты же знаешь.

Я только сейчас поняла, что при разговоре с Вейжом даже не удосужилась уточнить, где мы находимся.

– Слушай…

– Хуго.

– Слушай, Хуго, я столько дней в пути, что уже и со счета сбилась. И, кажется, заплутала. Не подскажешь, где нахожусь?

– Как же не подсказать! – засмеялся он, наполняя кружку элем. – Мы сейчас на землях Северного Юшена. А наша богом забытая деревушка называется Рокша.

Насчет Северного Юшена могла бы и догадаться: только тут всегда лежал снег. И название деревни мне было знакомо. Кажется, я примерно знала, где нахожусь.

– Премного благодарна, Хуго! – Я отпила из кружки. – Довольно неплохой эль для богом забытой деревушки.

Хуго покраснел от гордости и даже поклонился, прежде чем уйти на кухню.

И как только его могучая спина скрылась, двое посетителей – бородатых грязных простолюдинов – зашептались. Они пытались говорить тихо, но кое-какие слова я уловила. И слова эти были: «золото… сколько еще у нее… девчонка… разделаемся быстро».

Скрипнул отодвигаемый стул. Сначала один, затем второй. Я смотрела на чугунные сковородки и дивилась наивности этих людей.

Как бы кнарк поступил? Перерезал бы их никчемные глотки, раз уж они настолько пренебрегают собственными жизнями, и наколол головы на пики у входа в «Трактир», словно украшения. Этому месту не хватает шарма. Украсить бы его парочкой трупов… Идея показалась мне настолько заманчивой, что я невольно усмехнулась и сделала глоток.

Два пока еще живых наглеца подкрадывались ко мне сзади. Их даже не смущало, что половицы скрипят под тяжелыми сапогами, давая мне знать, где находятся противники.

Я отставила кружку. Похоже, эти двое нечасто кого-то убивали. Чем же еще оправдать такую нелепицу? Может, показать им, как надо? Научить убивать, как подобает? А то даже стыдно за них.

Первый был на расстоянии вытянутой руки и уже вытащил что-то (должно быть, неприлично острый нож) из-за пояса, когда я спокойно развязала плащ, стянула его, положила на соседний стул и преспокойно продолжила пить сладко-горький эль.

Когда Хуго появился с тарелкой и новым бочонком, то спросил, где же те двое.

– Им, видать, не понравились мои доспехи или же не по вкусу пришелся мой меч, вот они и решили уйти, – сказала я и подвинула пустую кружку, которая тут же наполнилась свежим элем.

Бараньи ребрышки еще шкварчали, а аромат мяса, меда и масла заставил рот наполниться слюной. И на всем этом совершенстве покоились сочные грозди красной смородины.

Харчи Ясналии тут же канули в небытие, и я уже раздирала мясо зубами.

– Отличный аппетит, миледи! – порадовался Хуго. – И отличные доспехи. Ты из рыцарей, что ли?

Я кивнула, не в силах отвлечься от еды.

– А кто твой хозяин?

– А фто? – невнятно спросила я.

– Нет, ничего. Так, любопытствую.

– Не стоит.

Хуго прищурился, посмотрел на стол, за которым не столь давно сидели несостоявшиеся убийцы-грабители, а потом на меня.

– А они… правда сами ушли? Или ты…

– Они живы и здоровы. Скорее всего, уже воркуют со своими женами.

Хуго кивнул, но заметно напрягся.

– Расслабься! Я никого не убила и не убью, – сказала я, зубами стянула ягодки с грозди и, проглотив кислое блаженство, добавила: – По крайней мере, сегодня.

Хуго нервно рассмеялся, подбросил дров в камин и убрал мою пустую тарелку за прилавок.

– А через них вообще что-нибудь видно? – Он указал на мои очки.

– Что-то да видно.

Вытерев рот рукавом, я допила эль и отдала пустую кружку Хуго. Когда он обернулся, то на стойке уже лежал один золотой. Я пальцем пододвинула его к хозяину.

– А теперь поговорим, – сказала я.

Хуго кивнул и налил себе эля.

– В деревне недавно был путник, – начала я. – Он заходил сюда?

Хуго почесал бороду, поджал губы и покачал головой.

– Вроде не припомню никаких путников, кроме тебя и купцов, что проезжали вчера.

– Чем они торговали?

– Фруктами, овощами, мехами, – перечислял он, вспоминая. – Добротной шерстью и красной смородиной, которая украсила твои бараньи ребрышки.

Я кивнула.

– Сколько было купцов?

– Я видел троих.

– Повозка одна?

– Одна.

– И уехали они втроем? Никого, случайно, не прихватили? Кого-то с большим мешком, например?

Хуго озадачился пуще прежнего. Долго ковырялся в памяти и затем покачал головой.

– Не припомню такого. Они напоследок забегали за бочонком брусничной настойки, и их по-прежнему было трое.

– Они уехали на закате?

Хуго кивнул. Я раздраженно вздохнула и, не снимая очков, почесала под ними зудящую кожу.

Если торговцы уехали на закате, то сейчас могли быть уже в пятидесяти лигах отсюда. И это в том случае, если они делали привал. Если же не делали, то еще дальше.

Было бы полезно задать им те же вопросы, что Хуго. Торговцы обычно имели талант собирать разносортные сплетни и знать чуть больше, чем местные жители. Вдруг тот, кого я искала, вчера еще был в деревне и прикупил что-то у купцов? До Кейлин-Горда месяц пути. Я бы могла нагнать их и расспросить, но это лишь в том случае, если они возвращались, чтобы набрать новый товар, а не ехали куда-то еще.

– Ты можешь снять их. – Хуго указал на очки, под которыми я расчесывала потную кожу. – Клянусь, никому не скажу, какого цвета у тебя глаза.

Я перестала чесаться и посмотрела на него.

– И какого же цвета у меня глаза, Хуго?

Бородач обольстительно улыбнулся и подмигнул.

– Я уверен, что зеленые. К твоим волосам очень подойдет. Так я угадал?

Я расслабилась и сказала, что он прав.

– Как цвет изумрудов или травы по весне? – не унимался «соблазнитель».

– Как цвет дохлой жабы.

Хуго басисто рассмеялся, схватившись за живот. Его деревянная кружка шлепнулась на пол, расплескав эль по висевшим внизу сковородкам.

Я искренне улыбнулась. Этот мужик мне нравился. Простой и довольно смелый. Душой не кривил. Славный бородач и шикарный повар.

– Ты мне нравишься, девочка! – заявил он, будто прочитав мои мысли. – Оставайся на ночь. Дам тебе лучшую комнату. В счет этого золотого.

– Благодарю, Хуго! Но давай лучше в счет этого золотого исключим твои обольстительные шуточки?

Он поднял руки.

– Сдаюсь и каюсь! Не могу удержаться, когда вижу молодую красавицу. Привычки не пропьешь.

– А ты постарайся. – Я кивнула на эль. – И вернемся к тому, где закончили.

– Спрашивай, девочка! Я весь внимание. – Хуго налил себе новую кружку, обошел стойку и сел на соседний стул.

Ходить вокруг да около уже не было смысла. Солнце садилось. Мне пора выдвигаться в путь.

– Недалеко отсюда есть домик. В нем живет Вейж. Ты знаешь его?

– Знаю, конечно. И жену его знаю.

– Между их домом и деревней есть утес, а на нем пещера. В ней кто-то жил. Ты знаешь, кто это был, Хуго?

Он удивленно почесал бороду.

– Я и о пещере-то впервые слышу.

Не густо сведений.

– Когда к вам в последний раз приходил кнарк?

Всего лишь одно слово из пяти букв прямо на глазах заставило брутального мужика побелеть и, кажется, еще больше поседеть. Кровь отлила от его лица, а челюсти непроизвольно клацнули.

Тяжело сглотнув, Хуго тихо ответил:

– Три недели назад.

– Как кнарк выглядел?

Глаза Хуго расширились еще больше. Зрачки чуть ли не вылезли за границу карей радужки.

– Э… Он выглядел…

Значит, кнарк был мужчиной и не я собирала тут дань три недели назад.

– Спасибо, Хуго! Теперь мне пора.

Ничего не поняв, напуганный бородач наблюдал, как я накинула плащ, подхватила седло и направилась к выходу.

– Последний вопрос. – У двери я обернулась. – Кто продаст мне лошадь?

Ему, похоже, до сих пор было сложно связывать слова, поэтому Хуго просто указал пальцем в правую сторону и еле выдавил:

– Предпоследний дом. Старик Тургас.

Услышав это имя, я вышла из «Трактира».

Начиналась пурга. Снежинки закручивались в маленькие вихри, а те затягивались в приличную метель. Значит, скоро потеплеет и мой будущий конь не замерзнет насмерть.

Старик Тургас оказался ворчливым скупердяем. Пока я молча доставала золотой из мешочка, он раз двадцать сказал, что никакую лошадь мне не продаст. Разок обозвал оборванкой – не знаю, по каким признакам я походила на оборванку – и трижды угрожал прирезать меня прямо в конюшне.

Но стоило старикашке узреть блеск золота…

Из деревни Рокша я выехала верхом на лучшей лошади из всех имеющихся у Тургаса. Вороной красавец быстро принял новую хозяйку и послушно следовал моим движениям.

Вместе с лакомствами для лошади я также получила солидный кусок вяленой говядины и новую черную накидку на медвежьем меху. Мне она была без надобности, но старик разве что душу мне не продал за золотой. Пытался впихнуть мне все, что ему попадалось на глаза. В итоге, взяв со старика слово, что прежний плащ он отнесет Ясналии, я согласилась на новый.

Пурга усиливалась. Липкий снег сбивался в юркие ураганы и рассыпался поверх сугробов, как пена. Ноги лошади утопали в снегу по голень – мы двигались медленно, но конь не противился непроторенной дороге.

Солнце село. Лес погрузился во мрак. Но как это может остановить того, кто видит в темноте и намеревается как можно скорее попасть в Таццен?

Это место называли Городом Мудрости. Так Вейж рассказал. И в Таццене, в главном его храме Харсток, хранились портреты всех правителей Баата. До Беспросветной войны Харсток был главной защитой горожан. Замок имел самостоятельную оборону и мог годами выдерживать осаду. Но после войны в нем не осталось ни одного рыцаря, и замок превратили в склад самого ценного, что осталось в мире: книг, монументов и других произведений искусства, древних рукописей и портретов всех королей, когда-либо правивших Нефритовой империей.

Мне было необходимо взглянуть на один из этих портретов. Ведь я как-то связана с человеком, изображенным на нем.