Алька. Технилище

Алек Владимирович Рейн
Алька. Технилище

Утром, где-то без десяти минут девять, я появился в помещении отдела обработки давлением Всесоюзного проектно-технологического института Министерства тяжёлого машиностроения. Основное здание института находилось на проспекте Мира, но отдел, в который я перевёлся, находился на территории завода «Металлист» и, что забавно, в помещении, в котором когда-то располагался экспериментальный цех, тот самый цех, где пять с небольшим лет назад я начал трудиться учеником слесаря.

И возвращается ветер на круги своя.

На работе я появился в костюме-тройке коричневого цвета с тонкой полоской из ткани «Ударник», начальник отдела, знакомя меня с моим руководителем, погладил пиджак, одобрительно хмыкнул и сказал:

– Смотри, Леонид Ильич, какой у тебя новый сотрудник, даже костюм свой лучший надел на работу.

Костюм мой определённо был лучший в отделе, но у меня был и поинтересней – мой свадебный. Мне определили рабочее место, Леонид Ильич Берлинер расспросил, где я работал, чем занимался, что знаю и умею. Я объяснил, что знаний никаких у меня нет, немного умею читать чертежи, однако по ходу беседы выяснилось, что штампы для холодно-листовой штамповки, точнее, один штамп, я видел – на первом году моей слесарной карьеры, Василий Макарыч – мой наставник в профессии слесаря – привёл меня в небольшой штамповочный участок, усадил за кривошипный пресс, где я и просидел пару дней, штампуя пластины трансформатора. Не скажу, что я как-то внимательно разглядывал штамп, с помощью которого я изготовлял эти пластины, но общее представление о том, как он функционирует, у меня составилось.

Ильич показал мне несколько чертежей штампов, мы разобрали с ним, как они работают, и сказал:

– Ну что ж, Алек, давай попробуем что-нибудь спроектировать, – выдал мне чертёж простенькой детали, объяснил, что вырубать её будут из полосы определённого размера, и я приступил к проектированию. За пару дней, подглядывая в чертежи вырубных штампов, которые Берлинер дал мне для образца, я нарисовал устройство, в котором, по моему пониманию, можно было бы изготовить нужную деталь. Для возврата своего устройства в исходное положение после каждого хода пресса я снабдил его двумя здоровенными пружинами, которые надел на направляющие колонки. Ввиду отсутствия навыков машиностроительного черчения пружинки получились у меня не очень и напоминали скорее проволочные спирали, вытащенные из пружинного матраса, своим видом, они явно веселили проходящих мимо моего кульмана пацанов, работающих в отделе.

Пригласил Берлинера, он, посмотрев на мой чертёж, отметил:

– Пружинки тебе не удались, а зачем ты их присобачил?

– А я иначе не сообразил, как возвратить штамп в исходное положение.

Ильич разъяснил, что верхняя плита штампа крепится к ползуну пресса, совершающего возвратно-поступательные движения, и дополнительных устройств для возврата его в исходное положение не нужно. Сел на стул, внимательно рассмотрел, что я напроектировал, и сказал:

– Ну что ж, коль ты так скоро стал проектировать, давай сразу начнём с реальной детали.

И начал я потихоньку вникать в конструирование технологической оснастки. Всё оказалось и проще, и сложнее, чем я себе представлял. Практически все знания, которые нужны для разработки технологических процессов штамповки конкретной детали и проектирования конструкций технологической оснастки, для реализации этих технологий уже существовали и были изложены в десятках справочников и отраслевых руководящих технических материалов (РТМ). Казалось бы, чего проще – бери справочник или РТМ, ищи нужные тебе сведения и проектируй, да только надо знать, что искать, нужны специальные знания, которые приобретаются или в процессе обучения, или в процессе долгой работы в данной области – работы под руководством знающего специалиста.

По этой дорожке я и потопал, потопал с удовольствием, работа эта мне понравилась, в ней был творческий потенциал – все детали различны, поэтому различны способы их изготовления и, как следствие, различен инструмент, то есть конструктору каждый раз приходится находить новое решение, а поскольку у нас конструктор оснастки сам, как правило, разрабатывал технологический процесс штамповки, надо было включать мозги.

К нам на проектирование оснастки и разработку технологий попадали преимущественно детали сложных форм, заводчанам некогда было с ними возиться, да и специалисты высокого уровня у них были наперечёт.

Впоследствии, работая инженером или в профессиях, близких к инженерной деятельности, я понял, что инженер – это абсолютно творческая профессия, бывают и в ней периоды, когда приходится заниматься рутиной, но разве это не происходит с артистами или музыкантами? Но наслаждение, которое ты испытываешь, когда находишь верное инженерное решение, создаёшь удачную конструкцию, правильный техпроцесс, сродни тому, которое музыкант испытывает от блестяще сыгранной музыкальной пьесы, или когда к поэту приходит удачная рифма.

Через пару дней я понял, что работать за кульманом в костюме не очень комфортно, и стал ходить на работу в свитере, как большинство молодых парней, работающих в отделе. Две недели я корпел за кульманом, не обращая внимания на происходящее вокруг, но в какой-то момент понял, что поведение моё может показаться странным – пора познакомиться с коллегами. Я подошёл к ребятам примерно моего возраста, о чём-то негромко беседующим в соседнем проходе между рядами кульманов, сказал:

– Мужики, меня Алек зовут, давайте знакомиться.

– Здорово, Алек, я Вовка.

– Я Юра, вот и познакомились.

Рассказал, что работал на заводе слесарем, поступил на вечерний, перевёлся в отдел. Встретили меня нормально, студентами-вечерниками было большинство молодёжи отдела.

***

Пришла беда, откуда не ждали, – стали массово закрывать маленькие пивные-закусочные, не скажу, что я был частым их посетителем, но в целом было непонятно, кому они помешали, наверно, стали в очередной раз бороться с пьянством. Но мужику, который захотел расслабиться после работы, выпить кружку пива или пятьдесят граммов водки, приходилось ломать голову, куда податься. Решение было найдено моментально – выпить на троих, а ведь до массового закрытия забегаловок даже такого термина не было, не то чтобы такой традиции. Народ кооперировался по трое, скидывались по рублю. На трояк в аккурат можно было купить бутылку водки, плавленый сырок «Дружба» и четвертушку чёрного, распивали, как правило, в ближайшем подъезде, сквере, на детской площадке.

Одним из таких злачных мест вдруг оказался наш подъезд. Поднявшись на его три ступеньки со стороны проспекта Мира, ты попадал на маленькую площадку, на которую выходили три двери: правая и левая двери магазина, а центральная дверь – непосредственно подъезда.

Надо ли долго думать было всем затарившимся бухлом и закуской в магазине, где им употребить всё это? Да не в жисть, вот оно, место, самое отрадное наше славное парадное. Иногда стало невозможным войти в подъезд, стояло по четыре-пять компаний, пили, орали, дрались, так же испражнялись.

Поскольку на просьбы жильцов закрыть подъезд ЖЭК не реагировал, жильцы стали заколачивать двери подъезда гвоздями самостоятельно, а ЖЭК и алкотня открывали его. Через полгода безуспешной борьбы ЖЭК сдался и капитально замуровал выход на проспект Мира, благо у нас был второй вход со двора.

***

В конце года Георгий с Катькой и годовалой дочкой, моей племянницей Ольгой, улетели в Токио, у него была пятилетняя командировка в Японию. Мы с Милкой на подаренные нам на свадьбу деньги купили раскладной двуспальный диван, мама переместилась в бывшую комнату бабы Гермины, где они временно обосновались, и мы зажили втроём.

На свадьбу родители жены подарили нам ковёр, который мы постелили на пол около дивана. Тёща, увидев ковёр на полу, – она любила покомандовать, – сказала:

– Вы очертенели, что ли, ковёр на пол стелить, так его вам ненадолго хватит, вешайте на стену.

Я ответил:

– Ну, лет на десять хватит, потом новый купим.

Тёща сделала брови домиком.

– Ишь ты, гулевой какой, купим. Мы двадцать пять лет живём, второй вот купили.

– А мы купим, мы же будем лучше вас жить.

Тут с тёщей моей случился лёгкий ступор, после чего она с негодованием спросила:

– А почему это вы будете жить лучше нас?

Я взглянул на неё и понял, что если я скажу то, что я действительно думаю, то мы станем с ней врагами на всю оставшуюся жизнь, и сказал:

– Жизнь же лучше становится с годами, вот мы и будем жить лучше, чем вы жили.

Возразить против такого, как тогда казалось, неоспоримого факта тёще было нечего, и она промолчала. Но думал я в целом иначе. Конечно, по моим ощущениям, жизнь и в самом деле становилась лучше, страна наша в пятидесятых и шестидесятых годах залечивала свои раны, полученные в тяжелейшем бою, в семидесятых она, как огромный богатырь, стала подниматься на ноги – строилось жилье, росли зарплаты, но я рассчитывал прежде всего на свой личный рост и был уверен, что добьюсь успеха в жизни. Как, ещё не знал, но добьюсь. Я вообще по жизни оптимист.

***

В нашей вузовской группе первоначально было человек двадцать пять, из её состава до финиша добралось человек семь, не больше. Кого-то забрали в армию, кто-то не справился с освоением программы, девчонки уходили в декрет. На первом курсе у меня довольно быстро возникли приятельские отношения с Борей Филькиным и Вовкой Рожковым. Володька уже отслужил в армии, Борис вообще был Мафусаил нашей группы – ему на момент поступления было где-то лет тридцать пять, всё мы были женаты. При этом были весьма не схожи по темпераменту, характерам, жизненному опыту, но зачастую это как раз помогает сближению людей, а не наоборот.

Я поначалу сидел на занятиях с одной девицей довольно яркой внешности по имени Наталья, ей всегда хотелось поболтать на лекциях о чём угодно, кроме того, что лектор пытался донести для нас, а я старался на занятиях полноценно работать, но приходилось изредка поддерживать беседу, чтобы не выглядеть совсем уж полным интровертом. В этих коротких беседах выяснилось, что мы оба проживаем рядом со станцией метро Щербаковская. Однажды в конце занятий она достала из портфеля номерок от гардероба и положила его передо мной, я понял, что придётся провожать её домой. Перспектива эта меня мало порадовала, заканчивали мы без десяти десять вечера, и домой я попадал около одиннадцати, проболтаться где-то лишние полчаса мне было ну совсем не в жилу – вставал я на работу где-то полшестого, но отказаться проводить девушку до дома вечером было неловко. Мне повезло – оказалось, что она жила на Бочкова, в трёх минутах ходу от моего дома, но слушать весь бред, который она несла в течение часа, пока мы добирались до её дома, – Боже сохрани. Натуся была, как бы так сказать помягче, не умна, судила безапелляционно о чём угодно, включая то, о чём она слышала впервые.

 

Всё бы ничего, но на следующий день она выложила номерок от гардероба перед моим носом ещё в начале занятий, и это стало входить у неё в привычку. Обидеть, то есть просто послать её, мне не хотелось, а вот найти красивый способ избавиться от её назойливого внимания я никак не мог, спас меня от этой каждодневной пытки Борис Филькин, подойдя ко мне во время перемены и спросив:

– Как ты насчёт по сто граммов после занятий?

– Грешно смеяться над больными людьми, где взять-то? В десять всё закрыто.

Но Борька, как человек, работающий в этом районе, знал ходы. Тут уж не до провожаний, дело намечалось сурьёзное, а у меня появился повод, и я с легким сердцем вернул Натусе номерочек, она обиделась, а я стал свободен от утомительных для меня бесед. С Борькиными ходами не срослось, он повёл нас в стекляшку в Булонский лес (так у нас в институте называли Лефортовский парк), а там такая тьма народа – мама не горюй, развернулись и пошли по дорожке к выходу. Идём в грусти, а навстречу милиционер – молодой парень, я так, по приколу, возьми и спроси у него:

– Не подскажете, где сейчас можно вина купить?

По тем временам задать такой вопрос менту – это такая лёгкая провокация, и я ожидал наезда или какой-то резкой реакции, но парень спокойно и вежливо ответил:

– Прямо до выхода, потом на трамвай и до конечной остановки, а там дежурный гастроном, работает до одиннадцати. Но поторопитесь, времени немного осталось.

Ещё раз убедился: не суди облыжно о человеке до общения – были люди в советской милиции, кроме дяди Коли, нашего участкового. Поблагодарив его на бегу, мы помчались к выходу, нам повезло – успели минут за десять до закрытия. Взяли на пятерых три бутылки сухого вина, выпили в какой-то беседке, постояли, потрепались, бутылки забрали с собой – по дороге выкинули в урну. На душе потеплело.

Ибо сказано: вино выпитое увеличивает то многое, что связывает нас с друзьями.

***

У меня обнаружилось полное отсутствие знаний по химии, точнее, не обнаружилось никаких знаний, но, по счастью, у Милки была тётка, работающая преподавателем химии в школе, которая стала заниматься со мной по выходным.

Похожие проблемы возникли у меня и по английскому, но решение этой проблемы я нашёл сам – совершенно случайно встретил нашу преподавательницу английского у выхода из метро и проследовал с ней до института. По странному везению это стало происходить почти каждый раз перед занятиями – бывает же такое.

Была она девушкой лет двадцати четырёх, не больше, явно незамужней – традиционное колечко на безымянном пальце правой руки отсутствовало, весёлая разговорчивая щебетунья, знаки моего внимания принимала, как мне казалось, даже с удовольствием. Не помню точно, был ли у нас экзамен по окончании первого семестра, скорее это был зачёт с оценкой, но помню, что мои бдения у выхода метро и бережная доставка нашего дорогого препода в пенаты были оценены в четыре балла, что явилось для меня большой неожиданностью – мне б хватило и трёхи. Очень был я раздосадован перед первым занятием второго семестра по английскому, когда увидел в дверях нашей аудитории англичанку лет шестидесяти – за трёху пришлось попахать.

***

Власть советская, надо отдать ей должное по этой части, поощряла обучение во всех его видах – студенты вузов получали стипендии, при условии что студент успевает, в нашем институте стипендия на младших курсах дневного отделения составляла сорок рублей, предоставлялись общежития. Не забывали и вечерников, на время экзаменационных сессий нам предоставляли оплачиваемые отпуска, небольшие, где-то около недели, но с учётом примыкающих до и после выходных мы всегда укладывались – экзаменов в сессию больше пяти у нас не было.

Дома меня ждала новость – Людуся затяжелела. Известие это я воспринял индифферентно, да, понял, что летом у нас родится ребёнок, так и что? Будет так будет. Мыслей о том, что надо прервать беременность, подождать, не возникло ни у меня, ни у Людмилы.

Подошло время экзаменационной сессии, я изрядно мандражировал, готовился основательно, начиналась сессия экзаменом по высшей математике, я пошёл первым и впоследствии на экзаменах всегда шёл первым, не люблю сидеть смыкать, всё равно то, что знаешь, уже в тебе, от сидения больше не добавится и не убавится. Принимал экзамены наш лектор, интересный был мужик, любил на лекциях рассказывать анекдоты, содержащие в себе какие-нибудь математические или физические положения, что-то вроде: бежит физик за трамваем, запнулся и упал, поднялся, говорит: «Хорошо, что пополам». Его спрашивают: «Что пополам?» «МВ квадрат пополам».

Он просмотрел мои ответы, задал пару вопросов, встал и, повернувшись к залу, сказал:

– Я ставлю ему пять.

Зачем был нужен такой пафос, я не понял, может, ребят подбодрить? Дальше всё пошло как по накату, всё сдал на пятёрки, кроме инглиша и химии, по химии четвёрку получил. Расслабился, понял, что учиться смогу.

***

На работе к нам в отдел после службы в армии пришёл новый парень – Сашка Ефанов, мы с ним сдружились. Он был отчислен с третьего курса того же вуза, в котором учился я, за неуспеваемость, был призван в армию, отслужил, восстановился, но уже на третьем курсе вечернего отделения. Служил в ГСВГ (группе советских войск в Германии), пацан был с юмором, гордо заявлял мне:

– Салага, я участник Братиславской операции, участвовал во вводе советских войск в Чехословакию.

Был эрудирован, толков, глубок. С ним было интересно общаться.

Новый год решили отметить в сугубо домашнем кругу: мы с Милкой, мама и тесть с тёщей и младшей дочерью, Милкиной сестрой. Маманя моя рассказывала, что я родился часов в одиннадцать вечера, тёща на основании этого заявила, что и отмечать мой день рожденья начнём не раньше одиннадцати, в итоге пожрать дали ровно в двенадцать, то есть в то время, когда нормальные люди могут только шампанское в себя влить, места уже ни для чего не остаётся – очень мне тот Новый год не понравился.

Начальнику нашего отдела было изрядно за шестьдесят, спокойный, никогда не повышал голоса на сотрудников, сидел, обычно облокотившись локтями на стол, держа в правой руке остро заточенный карандаш, левая кисть обнимала правую. Бывало, задрёмывал, голова начинала клониться, и иногда лбом касался грифеля, после чего он плавно распрямлялся, грозным взором обводил близ сидящих работников, и всё повторялось сначала.

Поскольку рабочее место выбрали мне из тех, какое первым попалось на глаза начальнику, было оно не самым удобным – я сидел напротив входа, левее напротив был стол экономиста отдела, а правее напротив наискосок – стол начальника, может быть, поэтому мне частенько находили какое-нибудь дело, не связанное напрямую с моей основной деятельностью. Как-то начальник отдела поднял голову, подозвал меня и сказал:

– Олег, – он меня называл Олегом, – надо срочно отвезти письмо в Министерство, и заодно недалеко в магазине на Кузнецком нужные нам ГОСТы купишь.

Времени до учёбы было достаточно, и я помчался выполнять ответственное поручение – отвезти письмо то ли заместителю министра, то ли начальнику главка. Стояла хорошая погода, а я с работой и учёбой совсем перестал появляться на улице. К тому же интересно было посмотреть на Новый Арбат, реконструкция которого только закончилась, да и вообще давненько я с замминистрами не общался.

Мне растолковали, где находится замминистра, где магазин с нормативной литературой, и я отчалил. Зашёл домой, перекусил, переоделся, взял портфель с тетрадками – и вперёд.

Первоначально доехал на сорок восьмом троллейбусе до Детского мира и оттуда неспешно дотопал до нужного мне магазина на Кузнецком. В магазине была толпа народа, публика теснилась у касс, всем понадобились ГОСТы.

Что за люди, в такую погоду, ну, ладно я, человек подневольный, но они народ в большинстве возрастной, ехали бы лучше в Сокольники, там в «Сирене», по слухам, «Старопрамен» выбросили.

Стоять такую очередь не входило в мои расчёты, и я без колебаний вкатился в кабинет директора. Поздоровавшись с порога, я проследовал к столу, за которым сидела утонувшая в бумагах женщина, решительно водрузил на него свой портфель и заявил:

– Хотим купить у вас оптом партию ГОСТов, где можно оформить?

Женщина, с трудом выбравшись из бумажных развалов, поглядела на мою румяно-нахальную физиономию, на саквояж, стоящий на её столе, и ласковым голосом конвоира дисбата произнесла:

– Мальчик, портфельчик убери со стола.

Я взял в руки портфель, распрямился и набрал воздуха в грудь, стараясь выглядеть солидней, директриса, явно стараясь не рассмеяться, распрямилась в кресле и поинтересовалась:

– И какую партию Вы хотите приобрести?

– Двадцать штук.

– Номер ГОСТа назовите, пожалуйста.

Ни номера ГОСТа, ни его названия в отделе не знали, примерно рассказали, о чём он, что я и поведал директрисе. На глазах её появились слёзы, думаю, от пережитого волнения по поводу сорвавшейся крупной сделки, но она собрала волю в кулак и произнесла каким-то слегка придушенным тоном:

– Пройдите в отдел, подберите, что Вам нужно, а затем в кассу. У нас нет практики работы с оптовиками, всё через торговый зал.

Я пошёл в торговый зал, размышляя о причинах её странного поведения, понял – явно втюрилась.

Подобрать то, что мне было нужно, оказалось непросто, ГОСТов этих были неисчислимые тысячи, мне дали перечень примерно того, что соответствовало моим требованиям, сотни на три, но определиться, точно то или нет, я не мог – не хватало квалификации. Взял предположительно, в смысле наугад.

Утром следующего дня в отделе выяснилось, что ГОСТы я взял не те.

Министерский главк, в который мне надо было попасть, располагался в одной из высоток-книжек на только что построенном проспекте Калинина в получасе ходьбы от магазина, и я отправился пешком – я вообще очень люблю ходить пешком.

На Калининском я понял, что надо немного ускориться, поэтому в здание главка влетел на полных парах, проскочил мимо скучающего охранника, влетел в пустующий холл, увидел справа два эскалатора и побежал, шагая через две ступени, вверх. Далеко я не умчался – споткнулся, ударился коленом о ступеньку, схватился свободной рукой за поручень, чтобы не загреметь физиономией, зафиксировался и с удивлением понял, что я еду вниз. Внизу у эскалатора меня уже ждал охранник, он помог мне сойти с эскалатора и стал сочувственно растолковывать:

– Это ж эскалаторы – лестницы такие подвижные, ближняя вниз к нам едет, дальняя – вверх. Вот сколько вас из периферии не приезжает, все вы на ближнюю прётесь. Ну, на метро-то ведь уже по Москве проехался, должен как-то начинать разбираться.

Я махнул рукой, ничего не говоря, направился ко второму эскалатору, идущему вверх, и зашагал через две ступени. Охранник запоздало закричал мне вслед:

– А пропуск-то, пропуск забыл оформить.

Я, не останавливаясь, крикнул:

– На выходе оформлю.

– Как на выходе, как на выходе? Его ж отметить надо.

– Вернусь – отмечу.

Пропуск, тоже сказанул, я и паспорт-то не догадался взять – наставили застав, охранников, держиморды околоточные. Я был уже на втором этаже, там располагалась лифтовая площадка.

Этаж я знал, поднялся на лифте и бодренько двинулся по ковровой дорожке коридора, изучая периодически возникающие перед глазами таблички с именами владельцев кабинетов и названием их должностей, нашёл нужную дверь, постучал и, не услышав никакой ответной реакции, попытался её открыть.

Дверь не открывалась, и я её слегка подёргал, думаю: наверно, секретарша чай пьёт с подружками, закрылись, сучки, чтобы их не беспокоили, ничего, посильней подёргаю – услышат, увидят, откроют, куды они денутся? И вдруг я услышал за спиной:

– Что Вы делаете?

Я поднял глаза – мужик, в хорошем костюме, проходивший мимо по коридору, остановившись, с недоумением глядел на меня.

– Да вот, хочу к замминистра попасть, мне письмо надо передать.

 

– Так вам надо в секретариат идти, – мужик махнул рукой куда-то в конец коридора. – Там табличка рядом с дверью, не ошибётесь.

Я, пробормотав невнятное: «Болдарю», – двинул в секретариат, сдал письмо и поехал на занятия.

***

Весной, где-то в середине марта, позвонил Мишка Петров, пригласил на свадьбу меня с Милкой и Димку Мурзина с Танюшкой Улицкой. Было человек двадцать пять родственников и друзей, в ЗАГС поехали только жених с невестой с друзьями, отмечали дома у невесты.

Гуляли свадьбу в большой комнате второго этажа деревянного дома в Марьиной роще, выпили, закусили, решили потанцевать, я опрометчиво пригласил одну из подружек невесты, в смысле Мишкиной жены. Лопухнулся я, решил станцевать с ней шейк, а была она девушкой весьма крупной и энергичной, в итоге разошлась так, что полы стали пружинить как батут, а дом – раскачиваться, как во время землетрясения, со стола посуда стала падать. Ну, думаю, трындец, сейчас халупа эта по бревнам раскатится, повезло – музыка кончилась раньше.

Ближе к ночи явилась какая-то гопота бить Мишке морду за поруганную честь нынешней его жены, вроде бы она была невестой одного из этих калдырей. Пошли вчетвером – Мишка со свидетелем и мы с Димкой. Спустились вниз, свидетель Мишкин – мужик лет сорока – сказал:

– Я переговорю с ними, вы парни молодые, горячие, полезете на рожон, а сегодня надо без драки обойтись, – и пошёл к группе, от них тоже двинулся переговорщик, поговорили, потом переговорщик ушёл, подошёл какой-то пацан, свидетель позвал Мишку. О чём-то перетёрли втроём и разошлись каждый в свою сторону, гопота свалила, а мы пошли догуливать свадьбу.

Скучная свадьба, без драки, ну, хоть потанцевали от души.

Мишка договорился с пацаном встретиться тет-а-тет и перетереть за это дело, а пацанчик-то не пришёл, видно, посмотрел на Миху и того – диареяс.

А Димка Мурзин молодцом, не спасовал ни на секунду, был спокоен, решителен. Интересно было взглянуть на него в такой ситуации. До дела не дошло, но было видно, что и в драке не струсит. В компании нашей он стал изредка появляться с тех пор, как стал встречаться с Танюшей Улицкой, и от всех нас отличался разительно. Спортсмен, кандидат в мастера спорта по лёгкой атлетике, студент, с нами держался ровно, без распальцовки, не скозлил ни разу, ни на мгновение не указал на некое превосходство, которое в совокупности достигнутого им, несомненно, было. С ним было интересно беседовать, общаться и тогда, и сейчас, хотя тому минуло полвека.

Позвонил Юрка Березин, предложил в субботу пойти в баню попариться, согласился – почему нет? Я, правда, такой парильщик – ого-го, в бане был один раз в жизни в возрасте лет четырёх, зато в женском отделении, я вааще крутой перец – мне есть что вспомнить и чем гордиться. Договорились встретиться в субботу в два часа дня около Сандуновских бань.

Подойдя к двум часам к Сандунам, увидел Юрку, голосующего у бровки 1-го Неглинного переулка и оживлённо что-то обсуждающего с незнакомым парнем лет тридцати. Поздоровались Юркой, познакомились с парнем:

– Олег.

– Стас.

Я не успел открыть рот, чтобы выяснить, что они делают, как Юрка тормознул машину, о чём-то переговорил с водителем и скомандовал:

– Грузимся.

Мы со Стасом сели на задние сиденья, Юрка – спереди, повернувшись ко мне, произнёс:

– Сейчас приедем – всё расскажу.

– А куда едем?

– В Столешников, там винный хороший – есть горилка з перцем, потом в Лужники – сегодня хоккей интересный.

– Какой Столешников, какая горилка, какие Лужники и хоккей? Мы ж в баню собирались.

– Баня не уйдёт, а такой хоккей нельзя упускать.

– Ребят, у меня денег на билет в баню, на две кружки пива и на троллейбус до дома.

– Да не парься, у нас так же.

Я подумал: да хрен с ней, с баней, не был я в ней двадцать лет без малого, схожу на хоккей, тоже ни разу не был, интересно же. Но вот насчёт денег я не понял: если у всех нас нет денег, то почему мы едем на такси за горилкой и на какие шиши мы собираемся попасть на хоккей? Сам-то я лично с момента начала моей конструкторской карьеры ввиду непродуманного решения начать её с должности чертёжника забыл, как деньги выглядят, забыл их вид, запах и даже для чего они существуют. Хорошо, начальник пожалел меня убогого и взял техником, а должать я не мог – отдавать было нечем.

Отпустив такси по прибытии в Столешников переулок, парни взахлёб стали рассказывать, как они, следуя к бане, нашли на углу Неглинной и 1-го Неглинного переулка кошелёк-подкову с изрядным количеством купюр немалого достоинства в подтаявшем сугробе. Было видно, что кошелёк пролежал в сугробе не один день, основательно промок, так что ж с того, купюры были мокрыми, но целыми. Тут друзья поняли, что это знак – перст судьбы указующий на то, как правильно провести вторую половину субботы.

Что тут скажешь? Против указующего знака самой судьбы и мне переть не было никакого резона. Вдобавок халява, сэр. Мы взяли пару бутылок горилки, поймали такси и покатили на стадион.

Билетов у нас, естественно, не было, но изрядное количество купюр, потерянных неизвестным раззявой, моментально помогло нам снискать уважительное внимание каких-то жучков, торгующих билетами рядом с кассами. Нашлось три билета на хорошие места, все рядом.

Первым делом на стадионе мы проследовали в буфет, взяли, не скупясь, закусок и стаканы, расположились за столиком, Юрка сорвал за козырёк крышечку с бутылки и стал наливать горилку в стакан, но в этот момент фортуна показала свой женский характер.

Из броуновской толпы снующих в разные стороны болельщиков, из гвалта и суеты, звяканья ложек в стаканах, постукивания вилок, приветственных возгласов, хлопков открываемых бутылок и шипения пивных струй, наполняющих бокалы, материализовалась пара рослых юношей с красными повязками, на которых крупными белыми буквами было выведено «Дружинник». Один из этих пионеров-переростков весьма бесцеремонно взял со стола наполовину наполненный стакан и попытался забрать бутылку из Юркиной руки. Все произошло настолько неожиданно и стремительно, что Юрок по инерции вылил порядочную порцию драгоценного напитка на стол. Всё это, конечно, нас возмутило – какая бестактность и нахрапистость, но два этих сопливых цербера посоветовали нам ознакомиться с вывеской, висящей над буфетом. Да видели мы её, на ней было крупными буквами написано: «Приносить и распивать спиртные напитки запрещено», – и чего? А вот чего – нам было предложено отдать им бутылку и проследовать в комнату народной дружины, а в случае неподчинения была обещана встреча с нашей родной советской милицией. Последнее показалось нам совсем не нужным, и мы проследовали в указанное место, сопровождаемые двумя этими продолжателями дела Павлика Морозова.

Комната народной дружины была метров под сто, в центре стоял длиннющий стол со стульями, вокруг которого толпились юные блюстители законности и несколько милиционеров, а по периметру зала вплотную к стенам стояли небольшие столы, возле которых стояли кучками такие же бедолаги, как мы, – шли разборы полётов.

Нас подвели к одному из этих столов, дружинник, поставив перед сидящим за столом мужиком явно некомсомольского возраста наполовину наполненный стакан и початую бутылку с нашей горилкой, произнёс:

– Распивали в буфете, после чего присоединился к толпе гомонящих вокруг стола филёров.

Коронер наш каким-то плотоядным движением взял в руки бутылку, рассмотрев этикетку, одобрительно кивнул головой, а затем стал переливать в неё горилку и из стакана. В процессе этого увлекательного занятия он, не поднимая головы, со значением, хорошо поставленным голосом трибуна произнёс:

– А вы, молодые люди, читали объявление на стене буфета? Как же вы так? У нас сегодня праздник спортивный, собрались любители такого замечательного вида спорта, а вы себе позволяете. Ну, я вижу, вы ребята ещё не конченые, ладно, по первому разу так и быть протокол составлять не будем, отпустим вас под честное слово, что вы не повторите сегодняшних ошибок.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 
Рейтинг@Mail.ru