Litres Baner
Миссис Калибан

Рейчел Инглз
Миссис Калибан

Когда сидели в кухне у Эстелль, Дороти вдруг подумала, что лучше выпьет чаю, но верх над нею взяла Эстелль, которая гордилась своим кофе. Она не только молола зерна в особой машинке, но и кофе покупала еще белым и обжаривала сама.

Пока работала машинка, они перестали разговаривать. Эстелль крепко придерживала рукой крышку, у которой сбоку имелась зазубринка: если ее не держать, крышка слетела бы с кофемолки. Жужжала она при этом, как циркулярная пила, но недолго. Эстелль высыпала кофе в бумажный фильтр и пустила кипящую воду капать в него.

– Слушай, Дороти, я тебе вот что скажу. Джини Крэнстон знаешь? Время от времени они меня по-прежнему заманивают к себе, чтоб я там знакомилась с каким-нибудь неженатым уродом. Но это лишь предлог. На самом деле они хотят выпытать, чем я занимаюсь на студии: гламурные сплетни, имена, какими можно перед другими хвалиться, сама понимаешь. Но мне нравится, когда Джош треплется о старых добрых временах.

– Ну да, понятно. Джош был славный.

– «Даже не смей заходить в кухню помогать, – говорит Джини. – Сиди тут и развлекай этого, как его там, этого урода». Роджа. Но она тарелку оставила, а я забыла, о чем хотела у нее спросить, но тарелку захватила и пошла на кухню. Она только что кофемолку включила – ее было слышно из-за стола; я вхожу в распашные двери, а там кофемолка визжит пустая, а Джини сыплет в восемь чашек растворимый кофе. Боже мой. Ну в смысле – кого она обмануть хочет? Наверное, и в этом тоже болезнь проявляется. А сама говорит только о том, до чего она нищая. У них же теперь яхта. Некрупная, но, божечки, яхта есть яхта. Когда сами на ней не плавают, сдают напрокат. И столько жалоб на то, как трудно легально жонглировать всеми налогами, это их именьице в деревне, квартира, которую они думают купить, – ее тоже можно сдавать; мне б такой бедной быть. Ну, в общем. Хотя меня Джошуа на самом деле встревожил.

– Разжирел и опустил руки?

– Физическая форма – первый класс, и считает, что ему следует управлять страной. Разглагольствует. Еще чуть-чуть – и полный зануда. Ему следовало выйти из чулана много лет назад, как всем остальным, тогда б не пришлось теперь столько всего компенсировать.

– Нелегко было б такое на себя принять – кому-то вроде Джини. Она так много работает – в самом деле. Вот в чем беда-то. Просто не может темп сбросить. А он несколько бестолков. Вероятно, просто общается с кем-то лет на двадцать моложе, и от этого у него такой лишний намек на… – она вспомнила то время с Фредом, – …жульническую праведность, – закончила она. – А он хвалил ее стряпню и эдак самодовольно присуждал очки за то, что она всякое делает или говорит?

Эстелль налила им кофе и уселась за кухонный стол.

– На это я не особо обращала внимание, но да. Но не за стряпню, конечно. Там у них по-прежнему ужин из полуфабрикатов, весь залитый кулинарным хересом и засыпанный чесноком. Правда считаешь, что это знак?

– Ой нет, не обязательно. Просто показывает общее отношение. Я и у Фреда это заметила только потому, что он таким не был раньше. Или позже. А некоторые мужчины таковы все время, верно?

– Джош таким раньше не был.

– Или такое бывает еще почему-нибудь. Может, он просто несчастлив. Или она, может, с кем-то еще встречается.

– Ой, нет – только не она. Он – возможно.

– Я знаю, ты не считаешь, что она вообще знала, но, может, она и знала все с самого начала. В женатых парах люди связаны друг с дружкой такой глубокой преданностью. Нипочем не скажешь. Иногда если даже они терпеть друг дружку не могут. Я б не стала полагаться ни на того, ни на другую в том, знают они или не знают чего-то. Или насколько им небезразлично.

– Тут может быть, конечно, что-то еще. Они теперь по самое горло в сделках. Может, заняты чем-нибудь подозрительным. У меня просто предчувствие было. Может, он что-то сам натворил – заступил за грань как-то, а потому считает, что он весь такой из себя крутой воротила, вот, значит, и расхаживает надутый. И глаза прячет.

– Сомневаюсь, Эстелль. У него вся важность от нее. Сам он не сумел бы ничего быстро провернуть.

– Ну, вот теперь от него б такое вполне можно было ожидать. Он сильно изменился с тех пор, как ты с ними общалась.

– Проповедует он, должно быть, как ненормальный.

– Ладно, ты, значит, считаешь, что я преувеличиваю. Но так и было. А меня к тому ж будь здоров как раздражало, что на меня нагрузили какого-то придурка вроде того Роджа. До того тупой, что не в силах даже разобраться в таких людях, как Джини и Джош. Не знаю, откуда они их выкапывают.

– Может, звонят в какой-нибудь клуб свиданий.

Эстелль рассмеялась. Дороти она рассказала историю, которую услышала на студии: про статистку, которую нашли мертвой у себя в квартире, и у всех единственная зацепка – она раньше знакомилась со множеством людей в каком-то месте вроде «Дейтлайн»[16]. Дороти сказала, что ее б такое не удивило; в газетах она читала как-то на днях о службе знакомств, которая оказалась крупным вымогательским рэкетом. Да, ответила Эстелль, а еще в наши дни есть новые религии, и знатоки гороскопов, и бог знает что еще; уже доходит до того, что жулики повсюду, как в торговле недвижимостью. Дороти сказала, ну да, только так всегда было, правда же, а когда все ее начинает по-настоящему расстраивать, она просто выходит к себе в садик и что-нибудь сажает или сорняки дергает. Иначе такому ни конца ни краю.

Поговорили о двух мужчинах Эстелль, кого Дороти именовала друзьями или приятелями, а сама Эстелль злорадно – любовниками. Звали их Чарли и Стэн, и оба они хотели жениться на Эстелль. Пока что ни один не знал, что второй – настоящий любовник, и считал его всего лишь смутной угрозой. Но семейной жизни с Эстелль хватит. Ее работа на студии хорошо оплачивалась, была крайне разнообразна и интересна. И с Чарли, и со Стэном она познакомилась по работе. Они были моложе ее – да и не одни они ею интересовались.

Дороти считала, что Эстелль с виду счастлива и полна жизни. Сияние здоровья, подумала она. Как зажженная свеча. А наоборот – это как? Она вспомнила, как выглядела Эстелль до и во время развода. Совпало с периодом неверности Фреда. Много дней просиживали они на кухне у Эстелль и говорили только:

– Вот сволочи, – снова и снова. Дороти опасалась, что Эстелль сопьется.

– Не пей больше, – бывало, говорила она. – Давай лучше поговорим об этом.

Она приняла вторую чашку кофе, сперва убедив Эстелль разбавить напиток водой. Та возмутилась. Объявила, что это убьет весь вкус.

– Тогда лей не до краев. Ну честно, Эстелль.

– Сама ну честно.

– Не знаю, почему он на тебя никак не действует. Я люблю кофе, но от двух чашек у меня голова кружится. И скальп как будто вдруг поднимается с головы и улетает. И потом вот тут еще что-то – тут вот, это здесь у нас печень?

– Дороти, здесь у нас воображение.

Поговорили о детях Эстелль – Сандре и Джои – и о растениях и овощах Дороти. По-настоящему гордилась она собранием миниатюрных фруктовых деревьев, хотя не так давно ей к тому же удалось вырастить под стеклом яблочные огурцы – подвиг этот в свое время ее восхищал, и она была им довольна до сих пор. О разводе не говорили.

Долго после собственного Эстелль напористо уговаривала Дороти последовать ее примеру. Особенно настойчива была она, как считала Дороти, потому что ей хотелось содружества сходных судеб: так все свежезамужние желают, чтоб и подруги их тоже замуж вышли. Или женщины, только что ставшие матерями, вспомнила Дороти, – эти навязывают другим материнство.

Эстелль по-прежнему время от времени подпускала намек-другой о разводе, но вообще-то махнула на Дороти рукой. Случилось это в тот день, когда Дороти, утомившись, попросила ее прекратить и пояснила:

– Думаю, мы слишком несчастны, чтоб разводиться.

В те дни Дороти, бывало, утыкалась головой в стену, и ей самой казалось, будто она уже не жива, потому что больше не принадлежит никакому миру, в котором возможна любовь. И она себя спрашивала: неужто и впрямь религия – единственное, что держит людей вместе, ошибочно верящих, что плохое произойдет после смерти? Нет, все плохое происходит до нее. Особенно развод.

Тут вдруг как-то сразу она заметила, который час, и так переполошилась, что чуть не забыла свой сверток с мясом в морозилке у Эстелль, когда уходила. Договорились встретиться четырнадцатого на показе костюмов.

Добравшись до дому, она вся вспотела. Оказалось позже, чем она думала, и первым делом Дороти принялась замешивать подливу. Машинально включила радио между ходками от плиты к холодильнику, к мойке, а потом кинулась в спальню переодеваться и немного краситься. Когда вбегала обратно в кухню, подхватив фартук и завязывая его сзади, голос из радио произносил: «Полиция еще раз рекомендует жителям района проявлять бдительность к этому крайне опасному животному».

Дороти растрясла и заново сложила кухонную косынку, которой повязывать волосы, чтобы не набирали запахов чеснока и лука. Радио играло Шопена. Она услышала, как закрылась входная дверь и голос Фреда.

С этого мига все ускорилось, и ей пришлось выключить музыку, чтобы отгородиться от внешнего отвлечения. Она гнала мысли потоком: сначала это, потом то, и в то же время то-то и то-то, и не забыть щепоть чабреца, – а рукам не давала покоя. Нечто вроде экзамена или забега. Быть может, как и она, лабораторные крысы гордятся решением головоломок, какие им задают ученые. Наслажденья одержимости. Иначе как еще возможно что-то сделать за такое короткое время? Беда в том, что не получится успокоить ум совсем, потому что если не будешь осторожна – забудешь выключить духовку.

 

Она выскочила в гостиную поздороваться с Артом Грубером и заскочила обратно с такой прытью, что могла бы оказаться каким-нибудь механическим метеорологом в детском снежном шарике или фигуркой на средневековых часах, которая проскакивает по нижнему балкону, пока циферблат показывает стрелками час. Снова оказавшись в кухне, выложила все составляющие для салата, нарубила моркови и сельдерея своим любимым острым ножом для овощей, разложила чипсы и орешки по вазочкам и сунула сыр на крекерах под гриль. Затем помчалась в ванную запасной комнаты.

Вернулась она в кухню быстро – убедиться, что не прозевала жарящийся сыр. И полпути прошла по клетчатому линолеуму, каким застелен пол ее славной безопасной кухни, когда открылась сетчатая дверь и в дом ввалилась гигантская тварь, похожая на лягушку, ростом шесть футов семь дюймов и неподвижно замерла перед нею, чуть пригнувшись и вперившись ей прямо в лицо.

Она остановилась, еще не зная, что остановилась, и посмотрела, не осознавая, что видит что-то. Ее это удивило и потрясло так же, будто она услышала взрыв и увидела, как по полу летят ее же раздробленные ноги. Между ним и тем местом, где она стояла, было пространство; словно брешь во времени. Она видела, до чего медленно все происходит.

Дороти чувствовала, что он ей хмурится, но он еще не шевельнулся. Рот у нее слегка приоткрылся – она это ощущала, – а по коже побежали волны мурашек. Вспышка жара или льда пронеслась по ее позвоночнику, по шее и через весь череп, так что волосы на голове действительно вроде бы приподнялись. И у нее заболел живот.

Затем среди всех поразительно высвобожденных ароматов ее потрясения и ужаса она уловила слабый запах горения, какой и предупредил ее насчет тостов. Как раз поэтому она изначально и спешила. И, не думая, Дороти метнулась вперед, схватила чапельник, выключила газ, вывалила кусочки тоста на тарелку, выставленную специально для них, и задвинула гриль обратно в духовку.

Существо заворчало, и Дороти пришла в себя. Сделала шаг назад. Ворчание усилилось. Она шагнула еще – и столкнулась со столом. На дальнем его краю лежали сельдерей, морковь и помидоры, кочан латука и ее любимый острый нож, который что угодно вспорет, как бритва.

Дороти медленно вытянула руку; медленно потянулась она еще дальше. Взгляда своего не отрывала от его глаз. Те были огромны и темны, казались гораздо крупнее человеческих – и до крайности глубоки. Голова у него вполне напоминала лягушечью, но круглее, а рот был меньше и располагался скорее по центру лица, как и у человека. Только нос очень плосок, почти отсутствовал, а лоб горбился двумя складками. На ладонях и стопах у него виднелись перепонки, но не до конца пальцев, вообще-то – лишь чуть-чуть заметны, а во всем остальном своем теле он был в точности как человек – хорошо сложенный крупный мужчина, вот только цвета буро-зеленого в темных пятнах и повсюду совершенно безволос. И еще у него были необычайно малы уши, располагались низко, округлые.

Она вытянулась через весь стол, на миг оторвала взгляд от его глаз и взяла длинный стебель сельдерея, лежавший рядом с ножом. Ворчание стихло. Она медленно шагнула вперед и выставила сельдерей перед собой.

Он тоже сделал шаг и протянул руку. Пальцы его сомкнулись на сельдерее. Она выпустила свой конец. Осталась стоять там же, где и была, и посмотрела, как он съел стебель вместе с листьями. Затем повернулась, взяла еще один и вновь протянула ему. На сей раз он подержался за ее руку и общупал ее своими обеими, а сельдерей взял только потом. Касание его было теплым и сухим, но отчего-то более мускулистым, чем у человеческой руки. Дороти оно показалось приятным. Он открыл рот, и губы, словно бы с некоторым трудом, вылепили слово.

– Спасибо, – произнес он.

Дороти удалось ответить:

– Пожалуйста, – и она осознала, что говорит он с легким иностранным акцентом.

– Надо помочь, – произнес он.

Она подумала: тебе надо помочь, боже мой, о боже мой, тебе нужна помощь? Тебе надо помочь – и мне надо.

– Помоги мне, – сказал он. – Они меня убьют. Я уже много страдал.

Она поглубже заглянула ему в глаза и подумала: ну еще б он ни страдал – он же не такой, как все люди, а теперь за ним охотится полиция, и кто знает, что за жуткие эксперименты над ним ставили.

– Ладно, – сказала ему она. – Но подожди тут пока минуточку.

Она подхватила поднос с жареным сыром на тостах, орехами и картофельными чипсами и поспешила в гостиную. Арт дежурно улыбнулся ей, а Фред даже не поднял взгляд, лишь пробормотал:

– Спасибо, Дотти, – и дальше шуршал бумажками, на которые они смотрели.

Она вбежала обратно через распашную дверь и застала лягушатника за поеданием всего ее салата.

– Проголодался? – спросила она. – Чего еще ты хочешь съесть?

– Любые овощи, – ответил он. Все слоги «овошчей» он выговорил отчетливо, но ей попадалась всего, может, пара американцев, которые так произносили это слово.

– Фрукты?

– Не любые. Не слишком… – Он помахал крупной кистью и договорил: —…С таким острым вкусом, не такие вот.

– Не слишком кислые? А помидоры как? – Дороти открыла дверцу холодильника и стала в нем рыться, выкладывая в миску разное. Тут вдруг вспомнила о спагетти и быстро закинула их в кастрюлю – дать ему до того, как за ужин примутся остальные. Пока варились, он съел все прочее, хотя кое-какие компоненты салата ей удалось спасти.

Спагетти ему она подала в миске. Когда собралась умастить их сливочным маслом, он заворчал. Из холодильника она вытащила маргарин и намазала им. Он взялся за ее запястье и подался вперед, приблизив лицо к маргарину и обнюхивая его. Затем отпустил. Кубик маргарина она опустила в спагетти и поболтала миску, пока не растаял. Сверху немного посыпала травами и солью. Он заглянул в миску, снова вдохнул и, похоже, улыбнулся. После чего взял миску, поднял ее над запрокинутым лицом и наклонил ее книзу – всасывал в себя и жевал спагетти, а те сами выскальзывали из миски. Умело он это делает, подумала Дороти, да и вообще это разумный способ есть спагетти, только шуму много.

– Мне нравится, – произнес он, доев.

– Хватило?

Он кивнул.

– Послушай, – сказала она, показывая на себя и распашную дверь в гостиную. – Мне нужно тебя спрятать. Понимаешь?

– Да, пожалуйста.

– Пойдем со мной. – Она вручила ему миску овощей, которые он еще не доел, и поспешила к дверям, по коридору и в свободную комнату. – Тебе надо побыть здесь. Все в порядке, если только будешь вести себя тихо. Вечером попозже я к тебе загляну, если получится, но вероятнее всего – завтра утром. Нам нужно будет что-то придумать. Там есть кровать… э-э… и уборная?

Похоже, он сообразил, что она не понимает, знает ли он, для чего все это и как им пользоваться.

– Да, совсем как в Институте, – сказал он.

Она показала ему, где зажигается свет, выложила полотенца и простыни и на миг замялась, сообразив, что на заправку постели времени у нее нет. И это, похоже, он уловил – и отмахнулся. Затем поймал обе ее руки в свои и нежно поднес к своему лицу. Такое ее тронуло. Она опасливо похлопала его спине и сказала, что все в порядке, они увидятся утром.

Наутро Дороти и впрямь показалось, что все это ей приснилось. Она приготовила завтрак Фреду и себе, просмотрела газету, вытащила из нее тетрадку с кроссвордом, а остальное отдала Фреду на ступеньках. Проводила взглядом, как он уехал на такси, затем из кухни прошла в маленький коридор, а из него в гостевую комнату.

Лягушатник нашелся там – сидел на краешке кровати, смотрел в ее сторону. Постель была застелена простынями. Она сделала шаг в комнату. Он встал – громадина.

– Все в порядке? – неуверенно спросила она.

– Да.

– Ты спал? – Он кивнул. – Проголодался? Я тебе завтрак приготовлю. – Она вывела его обратно в кухню. На полпути туда она с удивлением остановилась. Рама на подоконнике в коридоре, где она выращивала свои ценные яблочные огурцы, была пуста.

У нее из-за спины он произнес:

– Ничего, что я еду съел? У меня так долго не было еды. Ты ее копила?

– Нет, все в порядке, – ответила она. В конце концов, это же просто пища, а для чего еще пища нужна? – Я просто не ожидала, что будет пусто.

– Я съел один. Такой вкусный. Я ел дальше.

– Я рада, что тебе понравилось.

– Очень хорошо. Отлично. Таких овощей я раньше не ел. Еще есть?

– Нет, я именно поэтому сама их и растила. Но могу добыть тебе что-то похожее. Когда пойду в магазин, куплю огурцов.

Она сварила ему еще спагетти и попробовала дать немного риса с соевым соусом, который ему очень понравился. Спагетти он опять съел, подняв тарелку и позволив всему ее содержимому медленно вывалиться ему в открытый рот.

– Меня зовут Дороти, – сказала она.

– Меня зовут Ларри.

– По радио сказали, что тебя зовут Акварий.

– Так назвал профессор, когда меня поймали. Но я не мог произнести. Теперь могу, но уже привык, что меня зовут Ларри.

– А как тебя звать на твоем языке? – спросила Дороти.

– Слишком иначе. Мы не даем имен.

– А путаницы не бывает?

– Все знают. Мы узнаём друг друга.

– Разговариваете?

– Тоже иначе.

Дороти выждала. Он безмятежно взирал на нее.

– Как?

– Больше как музыка, но не как у вас музыка. Не прыгучая.

Она встала из-за стола и включила радио. Шла зарубежная передача. Играли запись Моцарта.

Он спросил:

– Это музыка?

– Да.

– Я никогда такой музыки не слышал. В Институте такой не было.

Она хотела было выключить, но он произнес:

– Пожалуйста, дай послушать, – и она оставила.

– Извини меня, но мне теперь посуду вымыть надо. Если ты больше ничего есть не хочешь.

– Нет, спасибо.

Она взялась прибираться в кухне, а он наблюдал за ее действиями с большим вниманием, как дитя, чей взгляд не отрывается от матери, куда б та ни пошла. Поскольку он так отличался от всего, ее совсем не беспокоило, что он видит ее до сих пор в халате, непричесанную.

Он спросил:

– Утро – время веселья?

– Совсем наоборот, – ответила она, вытаскивая из мойки пробку.

– Платье на тебе – одеяние праздника?

– Это просто халат поверх ночнушки. То, что было на мне вчера вечером, больше подходит для компании, но неформально. Это было… ну а тебе что больше нравится?

– Это.

– Считаешь, наряднее?

– Больше особое.

– А волосы – чтобы так вот?

– Так лучше.

– Это потому, что одежда и волосы теперь длинные, а вчера вечером платье было короче, а волосы забраны наверх?

– Теперь понимаю, – сказал он. – Мне нравится, когда такое без ограничений. Дело не в правилах одежды. Это вопрос свободы.

– Для меня это привычка. Есть общее представление, что определенная одежда годится для определенных дел. Как только эту привычку принимают, она начинает что-то значить. А потом нарушить ее – тоже что-то означает.

– Для меня одежда не обязательна. Я не вижу значения.

– Защищаться от погоды, для тепла и чтоб кожа много солнца не получала, или чтоб не резаться или царапаться.

– У меня кожа крепкая, – сказал он. Поднял ее руку, пока она протирала столешницу, и положил ее ладонь себе на предплечье. Провел ее ладонью себе по всей руке от плеча до запястья. Ее это потрясло и порадовало. Еще долго после того, как ее ладонь отстранилась от его руки, она, казалось, помнила это ощущение: тепло, гладко, крепкие мышцы.

– Да, – сказала она. – Ты извини меня, пожалуйста, обычно по утрам я прибираю, а потом можем сесть и решить, что будем с тобой делать.

– Можно мне тоже прибирать?

– Ну, – рассмеялась она, – давай составишь мне компанию, вот и все.

– Можешь показать мне, что делать. Видишь ли, я к такому не привык. Все иначе. Раньше меня только изучали. Ничего не было. А теперь есть всё. Я могу разное делать. Можно? Ты мне не запретишь?

– Нет, конечно. Тебе только не стоит выходить днем на улицу. А ночью, наверное, можно.

Она сполоснула вехотку, развесила ее на бортике раковины и вышла в дверь и по коридору в гостевую комнату. Он двинулся за нею, закрыв за собой дверь и заглушив звуки Моцарта. Она повернулась спросить, хочет ли он, чтоб радио и дальше играло, и при свете – ярком, хоть и через занавески – увидела, что когда он спрашивал, не запретит ли она ему делать то, что ему хочется, возможно, он имел в виду нечто вполне предметное. Чтоб носить одежду, есть еще одна причина, которую она из чопорности не упомянула.

Он шагнул вперед, снял с нее халат и дал ему упасть на кровать, после чего принялся снимать с нее ночнушку сверху вниз – но быстро сообразил, что она, должно быть, сделана так, чтобы получалось в другую сторону. Он приподнял край у нее возле колен и стащил через голову. Потом мягко толкнул ее на кровать. Сел с нею рядом. Глядя на нее, сказал:

 

– Я никогда не видел. Мужчин – но не как ты.

– Женщина, – прошептала она, и горло у нее начало перемыкать.

Он спросил:

– Боишься?

– Конечно.

– Я нет. Мне хорошо. Но очень странно.

Да не просто странно, подумала она. И затем: нет, все то же самое. Они вместе перекатились назад по кровати.

– Постой. Не так, – произнесла она.

– Покажи мне.

– Мне как-то неловко.

– Что это значит?

Она толком не знала. Какая, к черту, разница – при такой встрече?

Позднее, когда они лежали бок о бок, она спросила:

– Ты молодой, старый или где-то между?

– Я между молодым и где-то между. А ты?

– Я тоже, но, боюсь, я теперь ближе к где-то между, чем к молодой. Посередине.

– Это время тебе хуже, чем было раньше?

– Сейчас нет. Сейчас лучше.

Они любили друг дружку на полу в гостиной и на диване в столовой, сидя на кухонных табуретках и ванне наверху. И разговаривали. Беседа их почти вся состояла из вопросов и ответов на них. Она спросила:

– Откуда ты? Там все столько раз в день занимаются любовью?

– Слишком много?

– Нет. По мне – так в самый раз. Идеально. Люди здесь к этому по-разному относятся: кому-то очень нравится, некоторым нравится немножко, а кое у кого меняется в зависимости от того, с кем они, сколько им лет, хорошее ли у них настроение, или даже в зависимости от погоды.

Он рассказал ей про тех двоих, Келсоу и Уэктера, которые плохо с ним обращались. Они научили его говорить по-человечески с помощью электронного устройства, которое било током всякий раз, когда он ухватывал что-то неправильно. Образованием его заправлял некий доктор Форест – он был строг, но эмоционально отчужден. Когда уходил, Келсоу и Уэктер применяли электропогонялку и другие приспособления – стул с ремнями и очки с фиксацией, – чтобы дразнить его и мучить. А также, как он потом ей рассказал, пользовались своей силой и властью, чтобы навязывать ему участие в разных видах половых злоупотреблений – о некоторых она раньше и понятия не имела. Тот первый робкий подступ к ней в гостевой комнате, должно быть, случился из-за того, что́ с ним творили в Институте. Она попробовала объяснить. Он ответил, что не важно – ему было понятно, что тут все иначе. Она ощущала, что неспособна заставить его понять, как такое могло случиться и почему одно и то же, совершенное по различным мотивам, может оказаться либо хорошим, либо плохим, а также что означают эти представления. Ей хотелось бы сказать: это из-за нехватки любви. Но и об этом трудно было разговаривать. В старших классах ей задавали писать сочинения вроде таких вот – о Любви, Красоте, Времени. Время было интереснее всего. О нем она написала пятнадцать страниц, а потом зазвенел звонок. Но, конечно, Время можно видеть. Легче писать о том, что можешь увидеть – или воздействие чего тебе видно.

Он часто принимал душ – несколько раз за день. Ему нравилось смотреть телевизор, а больше всего любил он слушать музыку. Что ж до его диеты, ей вскоре предстояло выяснить, что та не сильно-то и отличается от диеты среднего мужчины, увлекшегося здоровым питанием.

В тот первый день, прежде чем отправиться за покупками после обеда, она принесла мерную ленту. Измерила ему стопы и записала цифры на клочке бумаги.

– Я знаю, что у тебя крепкая кожа, но тебе нужно разминаться, а если станешь тут расхаживать поздно по ночам, всегда есть риск наступить на гвоздь или битое стекло. И тротуары могут оказаться слишком жесткими.

– Так и есть. Когда я вчера вечером пришел на кухню, ноги у меня очень болели.

– Попробую подобрать тебе какие-нибудь сандалии.

– Спасибо, – ответил он. Он всегда был безупречно учтив. Теперь, зная, какие жестокие методы применяли, чтобы до него дошла политика Института касаемо вежливости и манер, она считала эти штришки хорошего воспитания у него в речи мучительными, словно те были шрамами на его теле.

Выходя из дому, она рассказала ему о телефоне и дверном звонке, дала ключ от его комнаты и предупредила, чтобы не включал звук слишком громко, если захочется послушать радио или посмотреть телевизор.

За покупками она поехала, как юная девушка на свою первую работу. Даже сарказм продавца в обувном магазине не до конца испортил ей вылазку.

– Это кому, дама, – ужасному снежному человеку? Вы шутите?

– Моему деверю, – спокойно ответила она. – Вся обувь у него ручной работы. А раз у него теперь украли багаж, положение безвыходное. Он нам рассказывал, каково ему приходилось, когда он в школе учился – как люди в обувных магазинах смеялись над ним и острили. Сама-то я раньше не верила. Нипочем не могла себе представить, чтобы люди смеялись над врожденной физической особенностью.

– Ладно, ладно, вы мне сердце разбиваете.

Сердце? Да она так и видела электрическое стрекало у него в руке. Он вызвал кого-то со склада, крикнув вниз по лестнице. Оттуда ответили, и несколько мгновений спустя мальчишка с длинными пегими волосами передал ему коробку.

– Если только замеры соответствуют.

– Это нужный размер. – Дороти подумала, что на этом продавец и остановится, но сдержаться он не смог. – Еще чуть больше, – добавил он, – и ему придется носить сами коробки.

Даже без дополнительных денег на сандалии она потратила больше, чем намеревалась. Купила еще овощей, лапши, побольше риса, дорогущий пакет дикого риса – и авокадо, которые увидела, как раз когда уже направлялась к кассам.

Счастье вернулось к ней, словно сияние, как будто она проглотила что-то теплое, и оно продолжало излучать волны теплоты. То был секрет, принадлежавший ей одной, однако ей все же хотелось о нем с кем-нибудь поговорить. Так же было ей при последней беременности. Можно ли сказать что-то Эстелль? Если Эстелль не поймет, если хоть полусловом намекнет кому-нибудь, к ней под дверь заявится полиция с пистолетами и дубинками или врачи со шприцами медикаментов, что может оказаться еще хуже. Скажут, мол, это на благо общества, быть может, и ради самого же Ларри. А улики двух убийств только сыграют на руку любым таким заявлениям. По дороге в обувной магазин она включила радио и прослушала выпуск новостей, где рассказывалось о том, что одному – человеку по фамилии Келсоу – голову буквально оторвали от тела, а второй оказался «разорван надвое и выпотрошен».

Лучше никому не рассказывать, пусть ей придется разработать какой-то план на тот случай, если его увидят невзначай.

Она думала о посторонних. Фред-то ничего не заметит, потому что к тем комнатам он даже близко не подходит. Он и в кухню-то заходит редко. Даже завтракать предпочитает в столовой. Много лет назад они все свое время проводили в кухне – Скотти тоже. Теперь это время уж быльем поросло.

Дороти съехала с трассы, двинулась прямо, свернула на улицу, шедшую мимо теплиц, проехала шикарные виллы с их обширными садами и свернула за угол. А там впервые заметила в небе исполинскую громаду облака – такую крупную и лепную, как барочный оперный театр, подсвеченную снизу и с боков розовыми и кремовыми оттенками. Облако плыло вдали от нее, невозможное и романтичное, следуя по синему небу тем же курсом, каким она ехала внизу. Ей помстилось, что это, должно быть, добрый знак.

16«Dateline» – британская компьютерная служба знакомств, основанная Джоном Ричардом Пэттерсоном в 1966 году.
Рейтинг@Mail.ru