Рена Руд Его Веснушка

Никита медленно провёл большими пальцами по её бёдрам — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже Ксюши пробежала волна мурашек. Он наклонил голову и прижался губами к её колену.

Эти поцелуи отличались от всего, что было раньше: в них таилась страсть, но не та, что сжигает дотла, а другая — тонкая, как паутинка, лёгкая, как дыхание, такая же чистая и светлая, как сама Ксюша.

Медленно поднимаясь выше, он добрался до середины бедра, а затем перенёс свои ласки на вторую коленку, повторяя ту же нежную последовательность — лёгкие, почти воздушные поцелуи, каждый из которых оставлял на коже невидимый след желания.

Ксюша, не в силах сдержать нахлынувшие ощущения, откинулась спиной на спинку дивана. Блаженство разливалось по телу от его губ, скользящих вдоль кожи, и пальцев, едва ощутимо поглаживающих бёдра. Дыхание стало прерывистым, а сердце забилось в такт этим завораживающим движениям.

— Я хочу сделать всё правильно, — выдохнул он хрипло, на мгновение замер, упираясь лбом в её кожу. — Не хочу торопиться, но… Твоя красота, твоя скромность… Они сводят меня с ума. Мне так трудно сдерживать свои фантазии… и эти руки, которые так и тянутся к тебе.

Ксюша медленно выпрямилась и, едва касаясь, положила ладонь на его голову, нежно поглаживая короткие, чуть колючие волосы. В каждом движении сквозила нежность, давно таящаяся в глубине её души.

Никита не прекращал говорить — шёпотом, в котором слышалась неподдельная мука:

— Как я могу искупить свою вину перед тобой? Что мне нужно сделать, чтобы ты больше не боялась меня… чтобы простила за всю ту ненависть, что я когда‑то к тебе испытывал?

Он поднял голову и посмотрел на неё — взгляд был полон искреннего раскаяния.

Таким Ксюша его ещё не видела: без привычной жёсткости, без защитной брони, — открытым и уязвимым. Он осторожно поднял руку и коснулся её всё ещё пылающей щеки.

Она невольно прикрыла глаза и чуть наклонила голову, наслаждаясь теплом его большой, чуть шершавой ладони. Сердце таяло, словно лёд под первыми лучами весеннего солнца.

В этот миг она отчётливо почувствовала: тот Никита из её детства вернулся. Тот, кто когда‑то был её верным другом, опорой и частью её самого светлого прошлого.

Они скользили по щекам, оставляя за собой след облегчения.

Заметив их, Никита резко поднялся с колен, присел рядом и крепко обнял её, бережно прижимая к груди. Он ласково гладил её по волосам, а Ксюша, не сдерживая эмоций, тихо всхлипывала у него на плече.

Эти слёзы были символом всего, что они пережили: долгой разлуки, обид, боли, недопонимания — и того долгого пути, который привёл их сюда.

Без слов они дали друг другу негласное обещание: больше никогда не отпускать, быть рядом, стать неразлучными.

Ксюша, не скрывая волнения, подняла голову и произнесла, чуть запинаясь:

— Я тебя простила уже давно… Я тебя…

Ей было страшно обнажить душу, выложить перед ним все те чувства, что так долго хранила в глубине сердца. Рана, нанесённая когда‑то, постепенно затягивалась, но шрам всё ещё давал о себе знать, напоминая о прежней боли.

Никита понимал её состояние без слов.Он не торопил, не настаивал — просто молча ждал, давая ей время собраться с силами. Затем мягко, но уверенно пересадил девушку к себе на колени и, склонившись, зарылся носом в изгиб её шеи, обжигая кожу горячим прерывистым дыханием.

— Такое нельзя прощать, Веснушка, — глухо проговорил он. — И я никогда не прощу себя за то, как поступил с тобой. За то, как ранил тебя.

Ксюша замотала головой, ещё крепче обнимая Никиту, словно пытаясь этим объятием стереть все прошлые обиды, все ошибки, все горькие слова.

— Алла меня научила прощать… — тихо произнесла Ксюша, и её голос зазвучал мягче, увереннее. — Она говорила, что прощение — это освобождение. Не для того, кого прощаешь, а для себя. И когда я простила её за те посты с видео и фотографиями… почувствовала, как с души будто камень свалился. Стало так легко, словно впервые за долгое время смогла свободно вздохнуть.

Никита замер, затем едва заметно покачал головой.

Парень не стал озвучивать свои мысли — в них смешались вина, благодарность и трепет перед силой её души.

Он ценил её прощение больше, чем мог выразить словами, даже если понимал, что рана ещё не до конца затянулась.

Её слова проникли глубоко внутрь, коснулись самой кровоточащей раны его совести и словно приложили к ней целительный бальзам — осторожно, нежно, но уверенно.

— Я изменюсь, Ксюша, — произнёс Никита твёрдо, почти хрипло, возобновляя поцелуи на её шее. — Я никогда больше тебя не обижу, обещаю.

Его прикосновения стали глубже, осмысленнее, каждое словно несло в себе клятву искупления. Ксюша, почувствовав искренность в его голосе, слегка наклонила голову, давая понять, что принимает его извинения, что готова поверить в эти перемены.

Никита резко, но бережно обхватил её за талию, приподнял и плавно опустил на диван. Он навис сверху, опираясь на руки по обе стороны от её головы, и на мгновение замер, словно ища в её глазах подтверждение, что она готова идти дальше вместе с ним.

— Расслабься, моя Веснушка, и наслаждайся, — тихо произнёс он, склоняясь к ней. Его губы коснулись её губ — мягко, неторопливо, словно растягивая каждое мгновение, даря ощущение абсолютной безопасности и нежности.

Руки Никиты вновь заскользили по её телу, пробуждая трепетные волны тепла, растекающиеся по венам.

Внезапно Ксюша осмелела. Её пальцы робко коснулись края его худи, потянули наверх, пытаясь снять. Никита чуть приподнялся и сам стащил с себя вещь, отбросив в сторону.

Глаза Ксюши заблестели — сначала от восхищения при виде его обнажённого торса, крепкого и подтянутого, а затем ещё ярче — когда взгляд упал на руку, сплошь покрытую замысловатыми татуировками. Каждая линия, каждый символ манили прикоснуться, разгадать их скрытую историю.

Никита замер, давая ей время рассмотреть себя, впитывая её реакцию — смущение, любопытство, нарастающее желание.

Ксюша, поддавшись внезапному порыву, провела пальцами вдоль его руки, ощущая под кончиками пальцев шероховатость чернил и живое тепло кожи. Татуировки казались ей посланиями из его прошлого — загадочными, чуть мрачными, но оттого ещё более притягательными.

Лишь он знал истинный смысл этих татуировок, но две надписи Ксюша прочла отчётливо: «высечь боль» и «она моя». Девушка задумалась над их значением — и внезапно ощутила укол ревности.

«А если эта надпись когда‑то была посвящена Лизе, его бывшей?» — тень прошлого скользнула по её мыслям, омрачая миг близости.

Никита мгновенно уловил перемену в её настроении. Он стремительно наклонился к ней, их носы соприкоснулись, а взгляды встретились — в его глазах читалась готовность открыть любую тайну, лишь бы развеять её тревогу.

Парень хотел что‑то произнести, но Ксюша опередила его. Мягко, но уверенно она прижалась губами к его губам, даря поцелуй, полный нежности и решимости.

Этим прикосновением она словно шептала: «Не нужно слов. Не нужно прошлого. Есть только мы — здесь, сейчас, в этом мгновении».

— Никита, ты меня слышишь? Прочти договор внимательно и подпиши! — голос ректора прорвался сквозь пелену его воспоминаний, прозвучав резко и требовательно.

Никита на мгновение замер, возвращаясь в реальность.

Он провёл ладонью по бумаге, ощущая её гладкую поверхность, и кивнул, стараясь выглядеть собранным.

Не вникая в договор, он поставил решительную подпись — с этого дня он перешёл на заочку.