Рёна Окацуки Шёпот Прибоя

— Я его не топила, — ответила я, захлопывая дверцу и направляясь к крыльцу, где меня уже обступили со всех сторон: Марисса, пахнущая жареными кальмарами, старый Финн, чьи руки были вечно перепачканы рыбьей чешуёй, Марко, владелец единственного в деревне магазинчика, где можно было купить и консервы, и ласты, и открытки с видами залива, и ещё несколько человек, чьи лица я знала столько, сколько себя помнила. — Он сам на волну зашёл, я просто зашла чуть раньше, это технический момент, никто не пострадал, и если вы будете слушать всех, кто вам звонит, Марисса, вы скоро поверите, что я и цунами могу вызвать, и шторм наколдовать, и рыбу распугать.

— А ты можешь? — подал голос старый Финн, щурясь хитро, и его глазки, выцветшие до цвета старой газеты, блеснули из-под кустистых бровей, — потому что в прошлый вторник, когда ты тренировалась у Большой скалы, у меня весь улов сорвался, а я ведь знаю, что это твоя скала, Рамирес, ты там с детства торчишь, как баклан.

— Если бы я могла распугивать рыбу, Финн, — я подошла к нему и легонько хлопнула по плечу, почувствовав под ладонью жёсткую ткань его неизменной клетчатой рубахи, пропахшей солью и табаком, тем самым табаком, что напоминал мне Джексона, только у Финна он был настоящим, а не воображаемым, — поверьте, я бы давно открыла бизнес: «Рамирес и сыновья, отпугивание конкурентов в промышленных масштабах». Но нет, не могу, увы, так что ваш улов — это ваша ответственность, а не моя.

Все засмеялись смехом, какой бывает только в маленьких посёлках, где каждая шутка обкатана годами, как галька прибоем, и всё равно каждый раз звучит свежо, — и Марисса, отсмеявшись, вытерла руки о фартук и шагнула ко мне, заключив в объятия, от которых пахло мукой, жареным маслом и ещё чем-то неуловимым, чем всегда пахнут женщины, которые кормят людей за деньги, но вкладывают в еду больше, чем просто ингредиенты.

— Молодец, девочка, — сказала она мне в макушку, потому что я была ниже неё на полголовы и моя макушка как раз приходилась ей под подбородок, — я не понимаю в этом серфинге ни черта, ты же знаешь, я и на доске-то никогда не стояла, боюсь воды дальше чем по колено, но когда я слышу, что наша Скай обставила этих выпендрёжников из Сан-Диего, у меня сердце поёт. Заходи, я тебе приготовила твой любимый лимонный пирог, с хрустящей корочкой. Ещё тёплый, только из духовки.

И она отпустила меня, подтолкнув к двери «Солёного тюленя», и я вошла внутрь, в полумрак, пахнущий деревом, солью, выпечкой и тем особым запахом, какой бывает только в прибрежных кафе, где на стенах висят спасательные круги, а под потолком — рыбацкие сети, а на подоконниках лежат ракушки, высохшие морские звёзды и куски обточенного волнами стекла, ставшие гладкими, как леденцы, — и я вдруг на секунду перенеслась в нашу гостиную, в тот вечер, когда расчёска лежала на подоконнике среди точно таких же ракушек, а голос Джексона рассказывал легенду о Слушающем, и мурашки побежали по спине, хотя в кафе было тепло и пахло пирогом.

— Ну, рассказывай, — Марко уселся за стойку, подперев щёку кулаком, и его лысина, блестевшая в свете лампы, напоминала полированный шар для боулинга, — как ты его уделала? Говорят, он там чуть не плакал. Я видел его фотографии, он такой ну, ты понимаешь, — Марко покрутил рукой в воздухе, пытаясь подобрать слово, но, как всегда, не преуспел, потому что его словарный запас был под стать ассортименту его магазинчика: ограничен, но функционален.

— Плакал? — я фыркнула, усаживаясь за стойку и пододвигая к себе тарелку с пирогом, которую Марисса уже поставила передо мной, и вилка, блеснувшая в свете лампы, легла в ладонь, как продолжение пальцев. — Гаррет Уайлд не плачет, Марко, он скрежещет зубами. Это такой особый вид эмоциональной разрядки, доступный только тем, у кого пресс в двенадцать кубиков и спонсорский контракт с производителем спортивного питания. Он стоял на пьедестале и выглядел так, будто у него отобрали рождественский подарок, а потом сказал мне «пошла ты», и это было самое искреннее, что он сказал за весь день.

— Ого, — Марко присвистнул, — «пошла ты»? Прямо так и сказал? Не «ты нарушила правила», не «я буду жаловаться судьям», а просто «пошла ты»?

— Просто «пошла ты», — подтвердила я, откусывая кусок пирога, и лимонная кислинка взорвалась на языке, смешиваясь со сладостью сахарной пудры и маслянистой нежностью теста, — и знаешь, что я тебе скажу? Это было почти приятно. По крайней мере, честно. Без этих его обычных штучек: «я профессионал», «я работал над этим полгода», «это соревнования, а не цирк». Цирк, кстати, я ему предложила. Сказала, что если он хочет меня выживать, пусть сначала научится смотреть по сторонам. Волна, говорю, круглая, а не прямая, как твоя карьера на автопилоте. По-моему, получилось неплохо.

— Волна круглая, — повторил старый Финн, который тоже зашёл в кафе и теперь стоял у двери, прислонившись к косяку и скручивая самокрутку, хотя Марисса сто раз говорила ему не курить в помещении, но Финну было сто лет в обед, и запрещать ему что-то было так же бессмысленно, как запрещать чайкам кричать, — а ты у нас острая на язык, Скай, всегда была острой. Помню, ты ещё вот такой, — он опустил ладонь до уровня колена, — приходила ко мне на причал и спрашивала, почему рыбы не разговаривают. А я тебе говорил: потому что они заняты, у них дела, им некогда болтать с девчонками, которые ещё не научились стоять на доске. А ты мне: «Ну и ладно, я и без них научусь, и буду лучше всех, и никакие рыбы мне не понадобятся». И ведь научилась.

Я перестала жевать, уставившись на Финна с тем странным чувством, какое бывает, когда кто-то напоминает тебе о том, что ты сама давно забыла, — и в груди потеплело, хотя, возможно, это был просто горячий чай, который Марисса поставила передо мной, не спрашивая, хочу ли я, потому что в «Солёном тюлене» не спрашивали, здесь просто знали.

— Я такого не говорила, — сказала я, хотя не была уверена, — не могла я такого сказать, мне было, наверное, лет шесть, откуда у шестилетнего ребёнка такие амбиции?

— От дяди твоего, откуда же ещё, — Финн кивнул на Джексона, который как раз вошёл в кафе, пригибаясь в дверях, потому что дверной проём «Солёного тюленя» был рассчитан на людей нормального роста, а Джексон был выше нормального на целую голову, — он тебя воспитал так, что ты теперь любого парня за пояс заткнёшь, ещё и подколоть успеешь, пока он будет думать, что ответить. Я вон Гаррета этого по телевизору видел — красивый, спору нет, и на доске стоит как бог, но лицо у него как у человека, который никогда не проигрывал. А это опасно, Скай. Проигрывать надо уметь. Ты вон умеешь, я помню, как ты в четырнадцать лет на первых своих соревнованиях грохнулась с доски и полчаса ревела в машине, а потом вышла — и снова в воду.

— Я не ревела, — возразила я, но щёки предательски потеплели, и я уткнулась в пирог, чтобы скрыть этот румянец, который, к счастью, не был заметен под загаром, — это был ветер, у меня глаза слезились от ветра, Финн, и ты прекрасно это знаешь.

— Конечно, ветер, — согласился Финн, и его глаза блеснули из-под бровей с тем выражением, какое бывает у стариков, которые помнят всё, но соглашаются с твоей версией событий из чистой вежливости, — ветер, он такой, в августе особенно. Дует и дует, и слёзы сами текут.

Джексон, усевшийся на соседний табурет, хмыкнул в усы и ничего не сказал, но его молчание было красноречивее слов, и я почувствовала, как внутри меня разливается тепло — то самое, которое не имело отношения ни к пирогу, ни к чаю, ни к августовскому солнцу, а имело отношение только к этому месту, к этим людям, к этому посёлку, который не был мне родным по крови, но стал родным по всему остальному.

— Кстати, о парнях, — Марисса вытерла стойку тряпкой и наклонилась ко мне, понизив голос до заговорщицкого шёпота, хотя в кафе были только свои и скрывать что-то было бессмысленно, — а что там за третий призёр? Райан Брукс? Который не явился? Я смотрела трансляцию, у меня внучка прислала ссылку, и я видела, как судья три раза повторил его имя, а его всё не было и не было. Это тот самый парень, что живёт на отшибе, у Старой лагуны? Ну, высокий такой, тёмненький, молчаливый? Я его видела пару раз на пляже, он серфит один, рано утром, когда все нормальные люди ещё спят, и у него такое лицо, будто он всё время к чему-то прислушивается. Странный он. Я ему как-то кофе предложила, когда он мимо проходил, так он на меня посмотрел так, будто я не кофе предлагаю, а как минимум билет на Марс. Ничего не сказал, только кивнул и пошёл дальше.

— Райан Брукс, — повторила я, откладывая вилку, и его имя прозвучало в моём рту незнакомо, чуждо, как слово на языке, который ты учишь по учебнику, но никогда не слышал вживую, — я не знаю его. То есть вообще. Он выигрывает соревнования и не приходит за наградами? Это который раз, судья сказал? «В который раз»? Что это значит?

— Это значит, — подал голос Марко, который, как выяснилось, знал больше, чем показывал, — что парень выигрывает медали, кубки или что там у вас дают, но никогда не появляется на церемониях. Я слышал от ребят из Санта-Круза, что он вообще ни с кем не общается. Серфит, как бог, это все говорят, но на тусовки не ходит, в компанию не напрашивается, интервью не даёт, Инстаграма у него нет, представляешь? В наше-то время. Его никто не может сфотографировать нормально, он всё время где-то в стороне, в тени. Невидимка, короче. Был парень — и нет парня. Только волны за ним скучают, наверное.

Я задумалась, рассеянно водя вилкой по остаткам лимонного крема на тарелке, и перед моим внутренним взором встала пустая платформа справа от меня, та самая, которая должна была быть занята, но осталась сиротливо торчать под солнцем, как забытый на пляже шлёпанец, — и что-то в этом всём меня зацепило, какая-то зазубрина, которую я не могла ухватить, как рыболовный крючок, застрявший под кожей, о котором Джексон рассказывал в легенде.

— А ты его видел когда-нибудь? — спросила я у Джексона, который спокойно пил свой чай, и пар от кружки поднимался к его лицу, оседая капельками на усах. — На воде? На пляже?

— Пару раз, — ответил он, не отрываясь от кружки, и его голос звучал ровно, но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить ту микроскопическую паузу, которая возникла перед «пару раз», ту самую паузу, которая означала, что он обдумывает, сколько именно можно рассказать, не нарушая чьих-то границ. — Рано утром, как Марисса и сказала. Он выходит на воду до восхода, когда ещё темно, и серфит при лунном свете. Я его видел с обрыва, когда ездил за деревом для фигурок. И знаешь — Джексон поставил кружку, повернулся ко мне, и его глаза цвета выцветшей бирюзы вдруг стали серьёзными, без привычной усмешки, — он серфит не так, как ты. Вообще не так, как кто-либо из тех, кого я видел. Он не борется с волной. Он с ней танцует, что ли. Или поёт. Не знаю, как объяснить. Он не быстрее тебя, не техничнее Гаррета, но когда он на доске — волна слушается его, как живая. Как будто он знает что-то, чего не знает никто.

— Ритм, — сказала я тихо, и слово вырвалось само, раньше, чем я успела его обдумать, и Джексон посмотрел на меня тем долгим взглядом, каким смотрел в тот вечер, когда закончил рассказывать легенду и отложил расчёску на подоконник, — ты говоришь про ритм. Про тот самый ритм, который слышал Слушающий.

— Может быть, — ответил Джексон и пожал плечами — своим любимым жестом, означавшим одновременно «я не знаю» и «разбирайся сама». — А может, и нет. Может, он просто хороший серфер, которому не нравятся люди. Такое тоже бывает.

Но я уже не слушала. Я смотрела в окно «Солёного тюленя», туда, где за домами, за эвкалиптами, за старой пристанью чернела гладь Тихой Бухты, сейчас спокойная, как зеркало, и думала о парне, который выходит на воду до рассвета, серфит при луне и слышит что-то, чего не слышат другие, — и где-то внутри, там же, откуда в детстве поднималось предвкушение, когда Джексон говорил: «А теперь слушай внимательно», — зашевелилось любопытство, острое, как рыбья кость, которую невозможно выплюнуть.

— Ладно, хватит о загадочных парнях, — Марисса хлопнула ладонью по стойке, разгоняя повисшую тишину, и её голос снова стал громким, хозяйским, заполняющим всё пространство, — у нас тут чемпионка не кормлена, не поена, а вы её расспросами мучаете. Скай, дорогая, хочешь добавки? У меня ещё есть крабовый суп, вчерашний, но ты же знаешь, наваристый — три дня варился, бульон из панцирей, шафран, сливки, секретный ингредиент, о котором я никому не рассказываю.

— Секретный ингредиент — это бренди, — сказал Финн, не отрываясь от самокрутки, — ты всегда добавляешь бренди в крабовый суп, Марисса, и думаешь, что никто не замечает, но я-то чую, у меня нос профессиональный, я рыбу нюхаю сорок лет, а бренди нюхаю пятьдесят.

— Финн, иди ты со своим носом, — беззлобно отмахнулась Марисса, но глаза её смеялись, и она уже наливала мне суп, не дожидаясь ответа, и аромат, поплывший от тарелки — сливочный, чуть сладковатый, с глубокой нотой шафрана и той самой алкогольной горчинкой, о которой говорил Финн, — был таким знакомым, таким домашним, что я вдруг почувствовала, как усталость этого дня — соревнования, погоня за волной, столкновение с Гарретом, пьедестал, дорога домой — наваливается на плечи, но не тяжёлым грузом, а тёплым одеялом, под которым хочется свернуться калачиком и уснуть прямо здесь, за стойкой, под разговоры стариков и звон посуды.

— Спасибо, Марисса, — сказала я, обхватывая ладонями горячую тарелку, и жар прошёл сквозь кожу, разлился по запястьям, добежал до локтей, — ты лучшая.

— Я знаю, — ответила она, подмигивая, и вернулась к плите, где что-то шипело и булькало, требуя её внимания, — но всё равно приятно слышать.

И пока я ела суп, обжигаясь и дуя на каждую ложку, а Джексон допивал свой чай, а Марко рассказывал Финну последние новости о том, что в Санта-Крузе собираются открывать ещё один супермаркет и это, по его мнению, было началом конца для маленьких магазинчиков, а Финн возражал, что маленькие магазинчики пережили испанцев, англичан, американцев, землетрясение восемьдесят девятого и нашествие медуз две тысячи третьего — переживут и супермаркет, — я думала о том, что где-то там, на отшибе, у Старой лагуны, живёт парень, который выигрывает соревнования и не приходит за наградами, который серфит при лунном свете и ни с кем не разговаривает, который, возможно, просто нелюдим, а возможно — и от этой мысли мурашки снова пробежали по спине — знает что-то, чего не знает никто, и, может быть, именно поэтому океан шепчет ему на языке, которого я пока не понимаю, но очень хочу научиться.

Комната тонула в синем, каким бывает только поздним вечером, когда солнце уже ушло за горизонт, но ещё не забрало с собой последние отголоски света, и экран ноутбука, стоявшего на полу, отбрасывал на стены дрожащие тени, а я висела вниз головой, уперев босые пятки в стену, чувствуя, как кровь приливает к лицу, делая щёки горячими, а мысли — чуть замедленными, чуть тягучими, как патока, — и сериал, какой-то дурацкий ситком про студентов-медиков, которые влюблялись не в тех, в кого следовало, мелькал перед глазами перевёрнутыми картинками, но я не столько смотрела, сколько слушала, позволяя смеху за кадром заполнять комнату, чтобы не было так тихо, потому что тишина в Ковилле по вечерам бывала слишком густой, слишком глубокой, такой, в которой начинали звучать голоса из легенд Джексона, и это не всегда было приятно.

Мои руки — загорелые до бронзы, с белыми полосками от лиша на щиколотке и браслетом из плетёного шнура на запястье — упирались в половицы, и каждая половица имела свой голос: третья от окна поскрипывала, если перенести вес на левую ладонь, пятая от двери отзывалась глухим стуком, если пошевелить пальцами, а та, что под самым плинтусом, молчала, как камень, потому что Джексон заменил её два года назад и ещё не успела она набраться памяти дома, не успела выучить наши шаги, наши привычки, наши позы, — и висеть так, вниз головой, было классикой жанра, я делала это с детства, с тех пор как Джексон впервые застал меня в такой позе, не удивился, не ахнул, не спросил, не сломаю ли я шею, а просто перешагнул через мои руки, взял с полки книгу и вышел, бросив на ходу: «Только не усни, а то завтра будешь ходить с синяками под глазами, подумают, что я тебя бью», — и с тех пор это стало нашим ритуалом, таким же, как расчёска, как легенды, как запах сандала и табака, который не курили.

Дверь скрипнула и в комнату вошёл Джексон, и его силуэт, подсвеченный лампой из коридора, упал на стену рядом с моими ногами, длинный, чуть сутулый, с вечной щепкой, застрявшей в волосах над ухом.

— Скай, идёшь? — спросил он, и его голос прозвучал буднично, словно я не стояла на руках у стены, а сидела за столом, как нормальный человек, но в том-то и дело, что в нашем доме нормальными людьми не были ни он, ни я, и это устраивало обоих. — Сегодня старейшины будут легенды океана рассказывать малькам, вся деревня будет возле кострища.

Я скосила глаза в его сторону — задача не из лёгких, когда ты висишь вниз головой и весь мир представляет собой перевёрнутую картинку, где пол — это потолок, а Джексон — это человек, идущий по потолку, как муха, — и улыбнулась, чувствуя, как улыбка получается кривой, потому что щёки сдавило прилившей кровью.

— Ну конечно! — я попыталась изобразить энтузиазм, и он получился вполне искренним, потому что легенды океана были моей слабостью с детства, и ничто не изменилось с тех пор, как мне было шесть, десять, пятнадцать, и вот теперь двадцать, а я всё так же замирала, когда кто-то начинал рассказывать историю, от которой пахло солью и древностью. — Надеюсь, хотя бы в этот раз что-нибудь про русалок скажут, очень интересные легенды про них.

— Про русалок? — Джексон хмыкнул, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди, и его усы дрогнули в той самой усмешке, которая означала, что он знает больше, чем говорит, но не скажет, пока не наступит подходящий момент. — А ты уверена, что русалки — это те, про кого ты думаешь? Может, они вовсе не такие, как в мультиках, с хвостами и ракушками, может, они совсем другие, и легенды про них — не для слабонервных.

— Вот и узнаем, — я начала опускать ноги — медленно, контролируя каждое движение, чувствуя, как мышцы живота напрягаются, удерживая тело в плавном спуске, — и через несколько секунд мои пятки коснулись пола, а мир вернулся в нормальное положение, хотя в голове ещё гудело от перевёрнутости, и перед глазами плавали цветные пятна. — Только дай мне переодеться, я не пойду в этом, — я указала на растянутую майку с логотипом серф-бренда, которую носила дома, и на шорты, которые помнили ещё мой первый год в старшей школе, — а то мальки подумают, что чемпионка Пойнтбрейка ходит в обносках.

— Чемпионка Пойнтбрейка может ходить в чём угодно, — резонно заметил Джексон, уже разворачиваясь к выходу, — она уже всем всё доказала. Но если хочешь нарядиться — давай быстрее, все почти собрались, я видел с крыльца, как Финн тащит к кострищу свою скамейку, ту самую, что скрипит как чайка, и Марисса уже раздаёт детям какао.

Он вышел, и его шаги простучали по коридору — сначала к кухне, где он, судя по звуку, взял куртку, потому что вечера в Ковилле были прохладными даже в августе, когда океан дышал холодом, накопленным за зиму, — а я стянула майку через голову, бросила её на кровать, туда, где уже валялись мои тетради по антропологии, несколько резинок для волос и прошлогодний справочник приливов, и натянула свежую футболку — тёмно-синюю, под цвет вечера, — и джинсы, которые пахли костром с прошлого раза, когда мы всей деревней сидели у огня и старый Финн рассказывал про Летучего Голландца, а я слушала, открыв рот, как ребёнок, хотя мне было уже девятнадцать и я только что выиграла региональные соревнования.

Ноутбук я захлопнула — сериал так и остался на середине эпизода, где главный герой собирался признаться в любви, но струсил в последний момент, — и это было символично, хотя я не стала развивать мысль, потому что мысли о любви, признаниях и струсивших героях были не тем, чем мне хотелось забивать голову перед вечером легенд, — и вышла вслед за Джексоном, на ходу заплетая волосы в небрежную косу, которая всё равно распустится через полчаса от влажного воздуха, потому что в Ковилле воздух никогда не был сухим, он всегда был пропитан океаном, как губка — водой.

На улице уже стемнело — по-настоящему, не так, как в городе, где темнота всегда разбавлена фонарями, витринами, фарами машин, а той кромешной, южной темнотой, какая бывает только у океана, когда луна ещё не взошла, а звёзды уже высыпали, и Млечный Путь тянется через всё небо, как дорога, по которой никто не ходит, — и мы зашагали по Главной улице, которая сейчас была пуста, только окна домов светились жёлтым, и из одного такого окна доносилась музыка — что-то старое, блюзовое, что обычно слушал Марко, когда закрывал свой магазинчик и сидел на крыльце с гитарой, — а потом дома кончились, и началась тропинка, ведущая к кострищу, туда, где за эвкалиптовой рощицей, на небольшой возвышенности, был выложен каменный круг, старый, как сам Ковилл, возможно — старше, чем Ковилл, потому что Джексон однажды сказал, что камни эти помнят ещё тех, кто жил здесь до испанцев, и я ему верила, потому что он никогда не врал мне о таких вещах.

Кострище уже горело — оранжевое, живое, трескучее, — и его отсветы плясали на лицах людей, собравшихся вокруг, превращая их в подобие древних масок, и я на секунду остановилась на краю тропинки, глядя на эту картину: вся деревня, человек сорок, не больше, сидела на скамейках, на брёвнах, на перевёрнутых ящиках из-под рыбы, а кто-то просто на земле, подстелив куртку, и дети — мальки, как называл их Джексон, — сгрудились ближе всех к огню, и их лица были такими открытыми, такими ждущими, что у меня сжалось сердце, потому что я вспомнила себя в их возрасте, когда я сидела вот так же, прижавшись коленями к груди, и слушала, слушала, слушала.

— Иди, не стой, — Джексон легонько подтолкнул меня в спину, и я шагнула в круг света, и меня тут же заметили, замахали руками, задвигались, освобождая место, — и Марисса, сидевшая на раскладном стуле с термосом в руках, крикнула:

— Скай! Я уж думала, ты не придёшь, засмотрелась в свой Интернет! Иди сюда, тут как раз место рядом со мной, и у меня какао с маршмэллоу, как ты любишь, и ещё плед, если замёрзнешь, а то ты вечно ходишь в одной футболке, как будто у тебя кожа из тюленьего жиру!

Я рассмеялась и пробралась к Мариссе, усаживаясь на край её пледа, и она тут же сунула мне в руки кружку с какао, горячую, обжигающую ладони, и запах шоколада смешался с запахом дыма и океана, и я подумала, что, наверное, именно так пахнет счастье, если его можно понюхать.

— Итак, — раздался голос старейшины, и я повернула голову, чтобы увидеть его, — это был Томас, самый старый из всех жителей Ковилла, ему было, наверное, лет девяносто, а может, и все сто, никто точно не знал, потому что Томас не праздновал дни рождения и на все вопросы о возрасте отвечал: «Я ровесник океана, а океан не считает годы», — и сейчас он сидел на низкой скамеечке, закутанный в вязаный плед, несмотря на тепло костра, и его руки, узловатые, как корни эвкалипта, лежали на коленях, а голос, глухой и низкий, шёл откуда-то из глубины его груди, как шум прибоя из пещеры.

— Итак, — повторил Томас, обводя взглядом собравшихся, — сегодня мы собрались, чтобы рассказать малькам легенды океана. Легенды, которые слышали мы от наших отцов, а те — от своих отцов, а те — от тех, кто жил здесь до того, как первые корабли пришли из-за горизонта. И сегодня мы будем рассказывать, а вы будете слушать, и не перебивать, потому что океан не любит, когда его перебивают, — он помолчал, и в этой паузе треснуло полено в костре, выбросив сноп искр, которые взлетели в небо и погасли, не долетев до звёзд, — но сначала я спрошу: о чём вы хотите услышать? Есть у кого-нибудь пожелание?

Дети зашевелились, зашептались, запереглядывались — и я увидела, как одна девчушка, лет семи, с рыжими кудряшками, выбивавшимися из-под шапки, подняла руку, сначала неуверенно, потом всё выше, и её ладошка, подсвеченная огнём, стала розовой, почти прозрачной.

— Да, маленькая? — Томас кивнул ей, и его морщинистое лицо смягчилось, сделалось почти ласковым. — О чём ты хочешь спросить?

— Про русалок! — выпалила девчушка, и её голосок, тоненький и звонкий, прозвенел в тишине, как колокольчик на ветру, и несколько человек улыбнулись, а кто-то из старших кивнул одобрительно, и Марисса тихо фыркнула в свою кружку, а я подалась вперёд, потому что это был именно тот вопрос, которого я ждала.

— Про русалок, значит, — Томас откинулся назад, опираясь спиной о ствол эвкалипта, под которым стояла его скамеечка, и его глаза, выцветшие до цвета старой воды, уставились в огонь так, будто он видел там что-то, чего не видели мы. — Что ж, это хороший выбор. Про русалок есть много легенд — одни красивые, другие страшные, третьи такие, что и не поймёшь, красивые они или страшные, пока не дослушаешь до конца. Какую же из них рассказать?