Poli Sa Власть денег

Почему сейчас? Почему этот образ, это незапланированное, иррациональное воспоминание врывается сюда, в мой дом, за мой стол, где сидит моя дочь?

Я откладываю вилку. Аппетит исчез. Ответ лежит на поверхности, и он меня злит. Потому что ее сбой, ее истерика - это была та самая, ничем не прикрытая жизнь, прорвавшаяся сквозь все фильтры и защиты. Та самая, которой не хватало Лене в моей вечной погруженности в дела. Та самая, которая сейчас бурлит на другой половине стола в лице моего лучшего друга и моей дочери, а я сижу здесь, по свою сторону баррикады, и лишь констатирую факт ее наличия.

«Прекрати, - мысленно приказываю я себе. - Она - посторонний человек. Инцидент. Архив. Думать об этом сейчас неэффективно и неуместно».

Но приказ, как и утром, срабатывает не до конца. Он лишь загоняет образ глубже, превращая его в назойливый, фоновый шум. В еще одну трещину в безупречной, тихой стене сегодняшнего вечера, которая дала трещину еще в восемь тридцать одну.

- и тогда я ему говорю, - продолжал Макс, размахивая ложкой, как дирижерской палочкой, - «Иван Петрович, ваш протокол - это, конечно, мощно, но если следовать ему буквально, мы до сих пор бы общались дымовыми сигналами!» Он, представляешь, начал искать в своем планшете пункт про дымовые сигналы! Я думал, у него сейчас предохранитель в голове щелкнет.

Алиса хохотала, давясь водой.

- И нашел? Нашел пункт?

- Конечно, нашел! Там, на какой-то предпоследней странице, мелким шрифтом, было написано: «В случае отказа всех цифровых систем связи разрешается использовать аналоговые методы, включая» и дальше список: барабаны, костры, почтовые голуби. Я не шучу! Он такой торжествующий: «Вот видите, Белых, все предусмотрено!» А я ему: «Так давайте, Иван Петрович, разжигайте. Только дрова у вас в кабинете есть? Или из стула спинку будем ломать?»

Даже я не удержался от легкого, почти неслышного выдоха, который у другого человека был бы смехом. Алиса же каталась по столу.

- Пап, ты слышал? Дядя Макс хотел сжечь стул!

- Я слышал, - киваю я, отодвигая тарелку с почти нетронутой едой. - Я также слышал, что дымовая сигнализация в том здании стоит на каждом этаже. Иван Петрович, если он существует, получил бы не только выговор, но и гигантский счет от пожарных.

- Ну вот, опять ты все испортил, - Макс вздохнул с преувеличенной скорбью, но в глазах играли чертики. - Зачем ребенку суровая правда жизни? Пусть верит в то, что чиновников можно ставить на место с помощью абсурда. Это полезная иллюзия.

- Полезная для кого? - спрашиваю я, наливая себе воды. - Для тебя? Или для нее, когда она столкнется с системой, которая не боится абсурда, потому что сама им и является?

- Ой, пап, не начинай, - передразнивает меня Алиса, неожиданно вступая в спор. Ее тон - точная копия Катиного, когда та устала от моей «занудности». - Мы просто смеемся. Это же весело!

Макс поднимает руки в жесте капитуляции, но не передо мной, а перед Алисой.

- Твоя взяла, принцесса. Твой папа - великий разоблачитель волшебства. Он думает, что если разобрать заводную игрушку и посмотреть на шестеренки, она станет лучше играть.

- Она перестанет играть вообще, если разобрать ее неправильно, - парирую я, но без былой остроты. Их солидарность, эта легкая, насмешливая коалиция против моей серьезности, обезоруживает.

- Видишь? - Макс указывает на меня ложкой. - Даже в метафорах у него - инструкция по эксплуатации и предупреждение о рисках. Тим, ты иногда должен позволять игрушкам просто играть. И людям - просто говорить глупости.

В этот момент с тихим, но отчетливым щелчком открывается входная дверь. Все мы замираем. Шаги в прихожей быстрые, легкие, узнаваемые. Через секунду в проеме кухни появляется Катя.

Она в деловом платье, но уже без пиджака, с сумкой через плечо. На лице - маска усталости, которая слегка спадает, когда она видит Алису. Она не смотрит на меня и Макса сначала. Ее взгляд сразу находит Алису.

- Я воспользовалась своими ключами, надеюсь, вы не против? - говорит она, и ее голос звучит ровно, профессионально, как будто она на совещании, а не врывается в чужую квартиру. Но в глазах, когда они скользят по столу с контейнерами из ресторана, мелькает что-то острое, быстрое. Неодобрение.

Алиса, забыв про Макса и про спор, соскальзывает со стула и бросается к ней.

- Тетя Катя! Ты пришла! Дядя Макс тут стул хотел жечь!

- Это я уже оценила по дороге, - сухо отвечает Катя, гладя Алису по голове. Ее пальцы задерживаются в детских волосах, поправляя растрепавшуюся косу. - Пахнет, как в придорожной закусочной. Вы что, только этим и питались? - Это уже вопрос, брошенный в пространство, но адресованный явно мне.

- Было удобно, - отрезаю я, не вдаваясь в объяснения. - Планы изменились.

- Это заметно, - говорит она, и наконец переводит взгляд на Макса, затем на меня. - У вас, я вижу, идет пир горой. Не помешаю?

- Кать, да ты только украсишь наше скромное собрание! - восклицает Макс, пододвигая себе пустой стул. - Присоединяйся. Меню скудное, но компания восхитительная. Тим, налей свояченице воды, что ли, выглядит, будто она сутки переговоры вела.

Катя неловко стоит, будто пойманная врасплох между желанием забрать Алису и вежливостью. Но Алиса уже тянет ее за руку к столу.

- Садись! Я тебе дам свою котлету, она вкусная! И расскажу, что мы сегодня с папой делали!

Катя позволяет усадить себя. Ее появление меняет динамику. Веселая, хаотичная энергия Макса сталкивается с ее сдержанной, усталой собранностью. Я становлюсь молчаливым наблюдателем, сторонним элементом в новой конфигурации.

И пока Алиса снова, уже для Кати, запускает рассказ про игрушки, а Макс подливает масла в огонь, добавляя небылицы, мои мысли, против воли, снова ускользают. Не к Лене. К той, другой. К ее испуганным глазам в свете утра. К вопросу, на который у меня до сих пор нет рационального ответа.

Почему, глядя сейчас на этот стол - на шумную, живую, неправильную картину, которой не должно было быть, - я снова думаю о ней? О сбое? Может быть, потому что ее вторжение в мою жизнь было таким же внезапным и неудобным, как сейчас Макс и Катя? Но нет. Их присутствие, в конечном счете, логично. Они - часть системы, пусть и хаотичная. Она же была чистой помехой. Аномалией.

Или нет?

Я ловлю на себе взгляд Кати. Она наблюдает за мной, пока Алиса что-то лепечет. В ее взгляде - все тот же немой вопрос, тот же немой упрек. «Все в порядке?» и «Ты точно способен на это?» одновременно.

Я отвожу глаза и встаю, чтобы убрать со стола свою тарелку. Действие. Конкретное, простое, контролируемое.

В моей голове, поверх шума голосов, звучит тихий, четкий внутренний приказ, обращенный к самому себе:

«Прекрати. Она - незваный гость в твоих мыслях. Убери ее оттуда, как убираешь эту тарелку. Смой. Вытри. Поставь на место. Система должна быть чистой».

Ужин превратился в нечто аморфное и шумное. Катя, вопреки моим ожиданиям, не стала тут же упаковывать Алису и уводить. Она сидела, едва притрагиваясь к еде, но ее присутствие было плотным, как стена. Она не смеялась над глупостями Макса, но и не останавливала его. Она просто регулировала. Поправляла Алисе тарелку, вытирала ей рот салфеткой, когда та слишком увлекалась рассказом, и время от времени бросала на меня короткие, оценивающие взгляды.

Макс, чувствуя новую аудиторию, раскручивался все сильнее.

- и вот я ему, этому менеджеру по клинингу, говорю: «Вы понимаете, что ваш «экологичный» чистящий состав пахнет так, будто им мыли полы в раю после срочной эвакуации всех ангелов?» Он чуть не расплакался, говорит: «Но там же эфирные масла лимона и сосны!» А я ему: «Друг, там масла дохлой сосны, которую лимон отравил!»

Алиса хохотала так, что начала икать. Катя положила руку ей на спину.

- Спокойно, Алис. Дыши. И не повторяй за дядей Максом такие слова.

- Какие? «Дохлая»? - с невинным видом уточнила Алиса.

- Вот именно, - вздохнула Катя. - Максим, ты хоть фильтруй, что при ребенке говоришь.

- Да она у нас взрослая дама! - парировал Макс, но под ее взглядом немного скис. - Ладно, ладно. Буду как Тимофей Владимирович - только факты, только хардкор. Итак, лимонная кислота в сочетании с терпенами сосны может давать при окислении запах, схожий с

- Макс, - прервал я его, наконец вмешиваясь. - Хватит. Она икает.

Наступила короткая пауза. Алиса, покрасневшая от смеха, смотрела на нас троих по очереди, ловя ртом воздух. И в этой паузе Катя подняла глаза на меня и спросила тем ровным, не терпящим возражений тоном, который она использовала на работе:

- Тим, а что у тебя в холодильнике? Кроме этой доставки.

Вопрос прозвучал как обвинение. Я почувствовал, как по спине пробежало знакомое раздражение.

- Все необходимое, - ответил я уклончиво.

- Необходимое для чего? Для выживания космонавта на МКС? - она уже вставала из-за стола. - Алиса, покажи-ка мне, где у вас тут фрукты живут. Или йогурты. Или что-нибудь, что не упаковано в черный пластик с логотипом ресторана.

- Тетя Катя, у нас есть яблоки! - оживилась Алиса, соскальзывая со стула. - И морковка для Шарли. И я не знаю, что еще. Папа все знает.

Катя бросила на меня последний взгляд - «сейчас посмотрим» - и последовала за Алисой к холодильнику. Макс ловил мой взгляд и делал преувеличенно-сострадательную гримасу, будто говоря: «Ну, брат, попался».

Я не двинулся с места. Я слышал, как открывается дверца холодильника (идеально чистого внутри, с продуктами, расставленными по полкам в соответствии с категориями и сроком годности). Слышал тихое «гм» Кати. Потом - шелест пакетов из кладовой. Она вела свое расследование.

Через пять минут она вернулась на кухню. В ее руках была разделочная доска, нож, несколько моих безупречно вымытых контейнеров. За ней семенила Алиса, неся в охапке яблоко, морковь и найденную где-то упаковку творога.

- Сиди, - сказала Катя Алисе, и та послушно устроилась на стуле, как зритель в первом ряду.

И началось то, что я мог описать только как магический, но абсолютно деловой ритуал. Без лишних движений, без суеты. Катя нарезала яблоко тонкими дольками, морковь - соломкой. Разложила по контейнерам. Нашла в глубине шкафа орехи, которые я покупал для редких салатов, и щедро посыпала ими творог. Из моего запаса трав достала петрушку, мелко порубила и смешала с мягким сыром, намазав на хлебцы, оставшиеся от моих спартанских завтраков. Она не готовила. Она собирала. Из разрозненных, функциональных элементов моего холодильника она за десять минут создала полноценный, живой, разноцветный ужин. Не для того, чтобы есть. Для того, чтобы ужинать.

- Вот, - сказала она, ставя перед Алисой контейнер с яркой нарезкой и тарелку с творогом. - Это называется «ужин». А не то, что вам принесли в коробке. Пробуй.

Алиса, глаза которой загорелись при виде ярких красок, с энтузиазмом впилась в яблоко.

Катя, вытерев руки о полотенце, которое тут же аккуратно сложила, наконец села. Она не смотрела на меня с триумфом. Она просто констатировала факт: система питания в этом доме дала сбой, и она его исправила.

Макс присвистнул.

- Кать, ты волшебница. Я бы из твоего холодильника только банку горчицы и пару банок тушенки нашел. А ты тут целый пир накрыла.

- Не надо преувеличивать, - сказала она, но в уголках ее губ дрогнуло что-то, похожее на улыбку. - Просто базовые навыки. Которым некоторые, - ее взгляд скользнул по мне, - видимо, не научились. Или не захотели.

Я не стал отвечать. Что я мог сказать? Что мой «скудный» холодильник - это результат точного расчета и предотвращения пищевых отходов? Что я знаю калорийность каждого продукта там и его срок годности с точностью до дня? Это прозвучало бы как оправдание сумасшедшего.

Вместо этого я смотрел, как Алиса с явным удовольствием ест свежую, хрустящую морковку. Она была права. Это выглядело правильнее. Живее. И так же, как присутствие Макса и Кати, это было вторжением в мой стерильный порядок. Но вторжением, от которого моя дочь получала очевидную пользу.

И снова, как назойливая мелодия, в голове заиграла мысль: утром я точно так же «исправлял сбой». Привел в порядок. Обеспечил базовые потребности. Но сделал это так, что это могло унизить и разозлить ту девушку. Почему метод, работающий с моим холодильником и, как я вижу, работающий с моей дочерью (пусть и через посредничество Кати), дал обратный эффект с ней?

«Потому что она не холодильник, - сухо ответил я сам себе. - И не ребенок. Она взрослый человек. Со своей, сломанной, иррациональной системой.»

Но этот ответ не принес удовлетворения. Он лишь подчеркивал провал. Я не смог правильно классифицировать проблему. И поэтому решение оказалось неверным.

Я встал из-за стола, чтобы собрать пустые ресторанные контейнеры. Действие. Конкретное, простое, контролируемое. Нужно было что-то делать руками. Чтобы не думать. Чтобы не сравнивать холодную эффективность своего утра с этой теплой, хаотичной эффективностью Катиного вечера. И чтобы окончательно изгнать из головы навязчивый образ больших, испуганных глаз, в которых читался немой вопрос: «Почему ты со мной как с прибором?»

Вопрос, на который у меня по-прежнему не было ответа.

К девяти тридцати энергия Алисы иссякла окончательно. Смех сменился зевками, блеск в глазах - стеклянной усталостью. Она сидела, облокотившись на стол, и клевала носом, размазывая по щеке остатки творога.

- Ну что, генерал, - сказал Макс, наблюдая за ней с улыбкой. - Пора отводить войска на отдых. У нас тут, кажется, победа.

Катя уже встала и подошла к Алисе, мягко прикоснувшись к ее плечу.

- Пойдем, солнышко. Ванна, пижама, и в кровать.

- Не хочу - пробормотала Алиса, но протест был вялым, ритуальным.

- Пойдем, - повторила Катя, и в ее голосе прозвучала та самая мягкая, но непререкаемая твердость, против которой не возражали ни пьяные гости в клубе, ни уставшие пятилетние девочки.

Я поднялся.

- Я ее уложу.

Катя на секунду замерла, как будто взвешивая мои способности против необходимости контроля. Потом кивнула, отступая на шаг.

- Хорошо. Только смотри, вода не слишком горячая. И зубы обязательно.

- Я знаю, - сказал я, возможно, чуть резче, чем нужно. Я знал процедуру. У меня был на нее мысленный чек-лист.

Я взял Алису на руки. Она обвилась вокруг меня, прижавшись горячей щекой к шее, и тяжело вздохнула, выпуская остатки дня. Ее вес, знакомый и в то же время каждый раз новый, успокаивал что-то внутри. Это был конкретный, измеримый параметр. Ответственность, которую можно было буквально ощутить в мышцах.

Неся ее в ванную, я чувствовал на спине их взгляды - Кати и Макса. Как будто я был не отцом, ведущим дочь спать, а неопытным стажером, допущенным к ответственному оборудованию под наблюдением старших.

Ритуал отбоя прошел без сбоев. Вода – тридцать семь градусов. Зубная паста - размером с горошину. Пижама - чистая, лежала на прогретой полотенцесушителем вешалке. Все по плану.

Я сидел на краю ее кровати в полумраке. Алиса, уже почти спящая, вдруг прошептала:

- Пап а ты сегодня помогал кому-нибудь, кроме меня?

Вопрос, пробившийся сквозь сон, был неожиданным. Откуда это? Может, отголосок разговора за столом? Или детская интуиция, уловившая мою отстраненность, мою внутреннюю перемотку одного и того же момента?

- Почему ты спрашиваешь? - осторожно переспросил я.

- Не знаю - она потерла глаз кулачком. - Ты сегодня какой-то далекий. Как будто думаешь о ком-то, кому тоже нужна помощь.

Ее проницательность иногда пугала. Она считывала состояния, как животное.

- Иногда взрослые просто много думают о работе, - уклончиво сказал я, поправляя одеяло. - Ничего страшного.

- Но если кто-то нуждается в помощи, а ты можешь помочь это же хорошо? - она смотрела на меня сквозь сонные ресницы, и в ее взгляде была простая, детская моральная ясность, не замутненная сомнениями.

- Да, - тихо ответил я. - Это хорошо.

- Значит, ты сегодня был хороший, - заключила она, и ее дыхание сразу стало глубже и ровнее. Она уснула с этой мыслью, оставив меня с грузом ее простого вопроса.

Был ли я «хороший»? Я устранил проблему. Минимизировал риски. Восстановил порядок. Но «хороший» ли это было? Тот взрыв стыда и гнева за завтраком, тот слом в ее глазах это не выглядело как результат «хорошего» поступка. Это выглядело как новая рана.

Я вышел, притворив дверь.

Спускаясь по лестнице, я уже слышал приглушенные голоса. И чувствовал запах. Не еды. Другой.

Я вошел на кухню. Макс и Катя сидели за чистым столом. В центре стола стояла бутылка. Виски. Олд Парт, восемнадцать лет. Из моей кладовой. Рядом - три бокала. В двух уже налито.

Макс вращал свой бокал, наблюдая за «ногами». Катя сидела прямо, ее стакан был нетронут.

Я остановился в дверном проеме.

Макс поднял на меня взгляд. Никакой шутки.

- Ну что, дружище? - тихо сказал он. - У тебя еще не скоро выходной. Выпьем?

Это было не предложение. Это было начало.

Я посмотрел на Катю. Она не смотрела на меня. Она смотрела на свой бокал, но в ее позе читалось напряжение. Они были здесь не случайно. Бутылка из моей же кладовой - не прихоть.

Внутри все сжалось. Инстинкт приказал развернуться, уйти, захлопнуть дверь. Восстановить границы.

Но я устал. Устал от дня, который не хотел архивироваться. Устал от внутреннего монолога, зацикленного на одной точке сбоя.

Я сделал шаг вперед. Подошел к столу. Взял пустой бокал. Макс без слов налил. Золотистая жидкость плеснулась с бархатным звуком.

Я сел. Поставил бокал перед собой.

- Итак, - сказал я, и голос прозвучал хрипло. - С чего начнем?

Глава 7.

Тимофей. «Пресловутый контроль»

Тишина после моего вопроса повисла густая, как смог. Они обменялись взглядом - Макс и Катя. Не сговорщическим, а устало-решительным. Они пришли не просто так. У них был план.

Первой нарушила молчание Катя. Она поставила свой нетронутый бокал на стол с тихим, но твердым стуком. Ее пальцы были идеально прямыми, без дрожи. Она смотрела на меня не как сестра Лены, не как тетя Алисы, а как следователь на допросе, который устал от лжи подследственного.

- Тим, - сказала она, и ее голос был ровным, без интонаций. - Когда ты уже начнешь жить?

Вопрос ударил не в бровь, а в глаз. Глупо, иррационально, жестоко. Что она подразумевала под «жить»? Этот хаотичный вечер? Ее импровизированный ужин из ничего? Дурацкие истории Макса? Это был не жизнь. Это был беспорядок. Красивый, теплый, может быть, даже полезный для Алисы, но для меня - нарушение всех рабочих протоколов.

Внутри все сжалось в холодный, яростный комок.

«Жить? А ты, Катя? Разве ты не скучаешь по ней каждый день? Разве эта пустота в доме, которую ты пытаешься заполнить контролем над Алисой и моим холодильником, - не та же самая пустота? Как ты смеешь задавать этот вопрос, когда сама, кажется, застыла в том же самом дне?»

Я не сказал этого вслух. Я просто смотрел на нее, и, кажется, мое лицо выдало достаточно.

Катя вздохнула. Не раздраженно. С усталой, почти болезненной уступкой.

- Тим, - повторила она, и в ее голосе впервые за вечер прозвучала не профессиональная ровность, а что-то хрупкое. - Мне тоже не хватает Лены. Каждый день. Но я же живу.

- Живешь? - фыркнул Макс, подхватывая эстафету. Он отхлебнул виски, поморщился от крепости и поставил бокал. - Кать, не обижайся, но твоя версия «жизни» - это работать по шестнадцать часов, а оставшиеся восемь - переживать, что в твоем отсутствии мир развалится. Это не жизнь. Это обслуживание системы. Как у нашего дорогого хозяина. - Он кивнул в мою сторону.

Я сидел, стиснув челюсть, позволяя им говорить. Мой контроль держался на тонкой, дрожащей нити. Нужно было просто переждать этот штурм.

- А ты знаешь, как надо? - спросила Катя, но без вызова. С искренним интересом.

- Я знаю, как НЕ надо, - парировал Макс. - Не надо делать из себя мавзолей. - Он повернулся ко мне, и его взгляд стал пристальным, почти хирургическим. - Скажи честно, Тим. Думаешь, Елена бы хотела, чтобы ты вот так, годами, убивался по ней? Чтобы ты превратил свою жизнь в в что? В памятник ей? Она ненавидела памятники. Она любила все живое, шумное, неудобное.

Слова «памятник» прозвучали как пощечина. Это была правда. Лена ненавидела любую пафосность, любое застывшее в камне чувство. Она смеялась над моими планами, называя их «инструкцией по выживанию в пустыне собственной жизни».

Но я не убивался. Я хранил. Поддерживал порядок. Чтобы все, что она любила - наш дом, наше дело, наша дочь - было в безопасности. В чистоте.

- Она хотела бы, чтобы ты был счастлив, - тихо добавила Катя. - Даже если это счастье будет без нее. Это жестоко, но это правда.

Макс хмыкнул.

- Счастье - это громкое слово. Давай начнем с малого. - Он наклонился через стол, и его следующий вопрос ударил, как обухом, по всем моим защитам. - Тим, а сколько у тебя уже не было секса? Года три? Больше?

Воздух вырвался из моих легких коротким, беззвучным выдохом. Я не моргнул, но почувствовал, как по лицу разливается жар - смесь ярости и дикого, животного стыда. Это было за гранью. За гранью наших условностей, нашей дружбы, всего. Он вторгся туда, куда не имел права. В самую интимную, самую мертвую, самую постыдную часть моей жизни, которая даже для меня самого была не чувством, а просто констатацией факта. Пустым местом в расписании.

Мой механизм логичной отстраненности дал сбой. Шестеренки провернулись вхолостую. Я не нашел ни одной подходящей, отрезающей фразы. Только нарастающий гул в ушах и это пылающее лицо. Я смотрел на Макса, и, кажется, впервые за многие годы в моем взгляде не было ничего, кроме чистой, неконтролируемой ненависти.

Контроль, который я удерживал весь день - с утра в стерильной спальне, потом в баре, потом за этим самым столом - лопнул. Он не рассыпался с грохотом. Он порвался изнутри, тихо и окончательно, как надорванная ткань.

Я не закричал. Крик мог разбудить Алису. Но мой голос, когда он наконец вырвался, был низким, сиплым, налитым такой концентрированной яростью, что даже Макс отодвинулся на сантиметр.

- Да вам-то какое дело?! - прошипел я, и слова вылетали, как раскаленные угли. - Это мое Это мое личное! Моя жизнь! Вы пришли сюда что, допрос устраивать? Выставить меня идиотом? Несостоявшимся мужчиной, который который - Я запнулся, не в силах выговорить ту унизительную формулировку, которую подбросил Макс.

Я встал. Стул отодвинулся с резким скрежетом по полу.

- Тим, дыши, - сказала Катя, тоже поднимаясь. Ее голос пытался быть ровным, управляющим, но в нем слышалась трещина. Она протянула ко мне руку, но не дотронулась. - Мы не хотели ранить. Мы видим, что ты в ловушке. Мы хотим помочь тебе из нее выбраться!

- Помочь? Залезть ко мне в душу с грязными сапогами и похабными вопросами - это помощь? - Я повернулся к Максу. - Твои шутки, твои истории это все, на что ты способен? Разрушать? Выставлять всех дураками?

Макс смотрел на меня, и на его лице не было теперь ни тени шутки. Была какая-то странная, сосредоточенная печаль.

- Нет, Тим, - тихо сказал он. - Не все. Иногда я еще и вижу.

- Видишь? - я фыркнул, полный презрения. - Что ты можешь видеть, кроме собственного отражения в бокале?

- Вижу друзей, которые закрываются от мира. И друзей, которые начинают вести себя странно. - Макс не отводил взгляда. – Например, я проезжал мимо «Легенды», собирался заскочить, выпить с тобой. И увидел интересную картину.

У меня похолодело внутри. Ярость мгновенно сменилась ледяной, тошнотворной догадкой.

Катя нахмурилась, переведя взгляд с Макса на меня.

- Какую картину, Макс?

- Картину, - продолжил Макс, все так же глядя на меня, - как наш образцовый, всегда контролирующий себя Тимофей Стратиевский выносит из своего заведения на руках какую-то девушку. Маленькую. Безвольную. Беззащитную. Аккуратно так, как будто несет хрустальную вазу. Загружает ее в свою машину. И уезжает. Один. В пять утра.