Полная версия:
Poli Sa Власть денег
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
- Хорошо, Тимофей Владимирович, - кивнул он, и в его глазах читалась привычная смесь уважения и легкой тревоги.
Я вышел через служебный выход, вдохнув вечерний воздух. Он был уже не таким спокойным, как днем. В нем витала городская суета, выхлопы, чужая спешка. Я сел в машину, и тишина салона стала барьером между мной и этим хаосом.
Пока двигатель мягко гудел, прогреваясь, я позволил себе на несколько секунд вернуться к утреннему «инциденту». Теперь, на расстоянии, он виделся еще четче. Не как проблема с человеком, а как системная ошибка. Ее друг, тот самый с дурацкими подтяжками, оставил ее. Ненадежный элемент. Сам объект был в нерабочем состоянии. Я вмешался, чтобы предотвратить более серьезный системный сбой - возможный скандал, проверки, ущерб репутации.
Но почему я лично? Охрана. Такси. Были варианты.
Мысль о том, что она сегодня ночует дома, пришла не как радостная новость, а как факт, вносящий ясность в вечернее расписание. Никаких неожиданных визитов к Кате, никаких сложных объяснений, почему Алиса остается с ней. Просто вечер. Наш вечер. Единственное время, которое я никогда не планирую поминутно. Где нет чек-листов, графиков и протоколов. Где может произойти все что угодно: от спонтанного решения лепить из пластилина сов до незапланированного просмотра мультфильма на полчаса дольше положенного.
И в этой возможности непланового - было облегчение. Гораздо большее, чем в безупречной работе бара. Потому что это был единственный вид хаоса, который я не просто допускал - я в нем нуждался. В мире, где лайм может не прийти, а ванильный сироп потеряться, вечер с дочерью был островком непредсказуемой, живой жизни, которую не нужно было контролировать. Только присутствовать.
Я тронулся с места, и «Легенда» осталась позади, сменившись мельканием фонарей и чужих жизней за стеклом. Оставалась только дорога и тихое, четкое ожидание: через четырнадцать минут я увижу Алису. И все остальное - вчерашняя девушка, ее взгляд, ее ненужные признания - на эти несколько часов перестанет иметь какое-либо значение.
Дорога к саду заняла ровно четырнадцать минут. Пробок не было, светофоры срабатывали в зеленую волну, как будто сама городская инфраструктура понимала важность графика. Я припарковался в привычном месте, выключил двигатель и на секунду задержался в салоне. Тишина была густой, почти осязаемой. Последний бастион перед штурмом.
Я закрыл глаза, выдыхая остатки рабочего дня. Образы всплывали сами: разлитый тоник, испуганные глаза за стойкой, дурацкие подтяжки с совами, исчезающие в толпе. И ее голос за завтраком, срывающийся на крик: «Хотелось бы запомнить свой первый секс!»
Почему это засело в памяти? Данные. Просто данные. Крайне личная, неуместная, эмоционально окрашенная информация, которая ничего не меняла в сути инцидента. Она была девственницей. Это не делало ее более уязвимой или более ценной. Это лишь констатировало факт отсутствия опыта, что, учитывая ее поведение, было логично.
Но была и другая деталь. Не в факте, а в способе сообщения. В этой взрывной, стыдливой откровенности. В том, как она выплеснула это, словно желая не столько получить ответ, сколько шокировать. Задеть. Нарушить мой бесстрастный покой. И на миг - только на миг - это сработало. Я ощутил не эмоцию, а сбой в собственном аналитическом процессе. Краткую задержку, помеху.
Я открыл глаза. Пора.
Войдя в здание сада, я сразу же поймал на себе привычные взгляды воспитателей - смесь уважения и легкой настороженности. «Строгий отец, всегда вовремя, никогда не улыбается». Меня это устраивало. Предсказуемость реакций - часть порядка.
- Папочка!
Этот крик прорезал воздух, отменив все предыдущие мысли, как ластиком. Алиса неслась по коридору, раскинув руки, с лицом, сияющим от восторга. На ней было розовое платье в горошек, одна коса распустилась, на щеке - фиолетовое пятно от фломастера.
В этот миг вся моя внутренняя архитектура контроля дала незапланированную, но знакомую трещину. Не разрушаясь, а просто отступая. Я наклонился, и она врезалась в меня, обвивая мою шею цепкими руками. Пахло детским кремом, красками и яблоком.
- Я тебя ждала! Мы сегодня рисовали сов! У меня филин получился, смотри!
Она отпрянула, схватила меня за руку и потянула к стенду с рисунками. Ее речь лилась водопадом, перескакивая с темы на тему: сова, обед, песня, которую они разучивали, мальчик Саша, который отобрал зеленый пластилин
Я слушал. Не анализировал, не планировал ответ. Просто слушал, позволяя этому потоку существовать. Ее рука была теплой и липкой в моей ладони. И в этот момент, глядя на ее кривого, разноцветного филина, нарисованного с максимальной серьезностью, я понял.
Утренняя девушка, Ангелина, со своим филином на руке она была обратным отражением этого. Ее татуировка - не детская непосредственность, а щит. Ее срыв - не беззаботность, а поломка. Ее мир был таким же хаотичным, как и мой, но в нем не было такого вот якоря - маленькой, живой, безоговорочно любящей точки покоя.
Я взял Алису на руки, невзирая на то, что она уже большая для этого. Она обняла меня за шею, прижалась щекой.
- Поехали домой, - сказал я, и в голосе прозвучала не та ровная интонация хозяина «Легенды», а что-то другое. Более тихое.
- Ура! - прошептала она мне на ухо. - Пап, а мы заведем сову?
Этот вечный вопрос. Он не требовал логичного ответа. Он требовал игры.
- Сегодня нет, - ответил я, вынося ее на улицу. - Но мы можем слепить ее из пластилина. Или нарисовать еще одну. Побольше.
- Самую большую! - согласилась она, и ее смех звенел в вечернем воздухе, сметая последние остатки вчерашнего инцидента, утреннего раздражения, дневных проблем с сиропом и лаймом.
Она была здесь. И пока она была здесь, все остальное теряло значение. Или, точнее, находило свое единственно верное место - где-то далеко, за границами этого маленького, хрупкого, идеально непредсказуемого мира, который я никогда не планировал, но который был единственным, что по-настоящему имело смысл.
- Пап, смотри, какой у меня камень! - Алиса потянула меня за рукав, заставив остановиться у самой машины. Она разжала кулачок, и на липкой ладошке лежал обычный серый булыжник, отполированный до матового блеска.
- Интересный экземпляр, - констатировал я, открывая ей дверь. - Для коллекции?
- Нет! - она с торжествующим видом забралась на сиденье, бережно укладывая камень рядом с собой. - Он волшебный. Он исполняет желания. Только одно. Я уже загадала.
Я сел за руль, стараясь не улыбнуться. Логика ребенка - это отдельная вселенная, где полированный водой булыжник может быть артефактом.
- И какое же? - спросил я, застегивая ей ремень безопасности.
Она приложила палец к губам, изображая строгую секретность, но глаза ее смеялись.
- Не ска-а-а-жу! А то не сбудется. Но если сбудется, ты сам увидишь.
- По рукам, - согласился я, заводя двигатель. - Значит, будем наблюдать.
Машина тронулась, и Алиса тут же прилипла к окну. Молчала она недолго.
- Пап, а у мамы тоже был волшебный камень?
Вопрос ударил тихо, но неожиданно, как всегда, когда она касалась этой темы. Тема, о которой она знала только из моих редких, скупых рассказов и, возможно, из осторожных слов Кати.
- Почему ты так решила? - спросил я, чтобы выиграть секунду.
- Ну потому что она была хорошая. А у хороших людей должны быть волшебные вещи. У меня есть. У тебя, наверное, часы волшебные. А у мамы что было?
Я смотрел на дорогу, но видел другое. Не образ, а ощущение. Лена. Ее смех, который был громче, чем надо, и всегда попадал в точку. Ее привычка трогать мое запястье, когда хотела, чтобы я отвлекся от работы. Ее ненависть к моим бесконечным планам и спискам.
«Ты работаешь слишком много, жизнь пройдет впустую. Иногда нужно просто быть, Тим. Просто смотреть, как течет река».
Реки я так с ней и не посмотрел.
- У мамы, - сказал я медленно, подбирая слова, которые были бы правдой, но не ранили, - было другое волшебство. Она умела заставить людей улыбаться. Даже самых грустных. И она могла запомнить все звезды в созвездии, если посмотрит на небо один раз. Такое волшебство памяти.
Алиса задумалась, серьезно обдумывая эту информацию.
- Это круче, чем камень. Камнем можно только одно желание. А звезд - много. Значит, и желаний много.
Детская логика. Неоспоримая.
- Возможно, - согласился я. - Но камнем ты можешь распорядиться сама. А мамино волшебство оно было для всех. Чтобы всем вокруг было светлее.
- А мне оно передалось? - спросила она с внезапной надеждой в голосе.
Я посмотрел на нее в зеркало заднего вида. На ее широко раскрытые, темные, как у Лены, глаза.
- Безусловно, - сказал я, и это была одна из самых честных вещей, сказанных мной за долгое время. - Оно передалось тебе. Ты это видишь, когда рисуешь своих сов. И когда находишь волшебные камни.
Она удовлетворенно кивнула и снова уткнулась в окно, но теперь, кажется, искала в сумерках первые звезды.
Мы ехали дальше в тишине, но это была не та тяжелая тишина, что была со мной утром. Она была наполненной. Ее присутствием, ее мыслями, летящими впереди логики, ее камнем-артефактом на сиденье. И призраком Лены, который сегодня явился не с упреком, а с тихим, горьким вопросом:
«А ты свое волшебство кому отдаешь, Тим? Только дочери? Или его хватит еще на кого-то?»
Вопрос был абсурден. У меня не было волшебства. У меня был контроль. Порядок. Система. И этого всегда хватало. До сегодняшнего утра, до этой девушки с филином на руке, чей сбой в системе почему-то не хотел архивироваться как обычный инцидент.
- Пап, - снова начала Алиса, уже когда мы сворачивали на нашу улицу. - А если кому-то грустно, а у него нет волшебного камня и нет мамы им можно помочь твоим способом?
- Каким способом? - насторожился я.
- Ну привести в порядок. Как ты все приводишь. Может, если все вокруг человека будет на своих местах и чисто, ему станет легче?
Я замер. Ее мысль, выросшая из наблюдений за моей жизнью, была одновременно ужасающей и пронзительной. Она видела мой контроль не как холодную необходимость, а как потенциальное лекарство. Свойство волшебства.
Я заглушил двигатель, подъехав к дому, и несколько секунд сидел, глядя на теплый свет в соседских окнах.
- Иногда, - сказал я наконец, открывая дверь. - Иногда это помогает. Но не всегда. Ужин, кстати, тоже может быть волшебным. И прогулка с Шарли.
- И пластилиновые совы! - добавила она, выскальзывая из машины. - Самые волшебные!
Я последовал за ней, оставляя в салоне сложную тишину, в которой смешались призрак Лены, тень утренней гостьи и простой, детский вопрос, на который у меня не было рационального ответа. Помогает ли порядок от грусти? Или он просто надежно скрывает ее, как салфетки скрывают пыль на барной стойке?
Войдя в дом, на меня, виляя хвостом, бросилась Шарли. Алиса, сбросив обувь, сразу понеслась показывать ей свой камень. Хаос. Живой, теплый, настоящий хаос моего единственного непланового мира.
И в этот миг я понял, что мое утро - та девушка, ее сломанный автопилот, мое раздражение - это не просто инцидент. Это вызов. Вызов моей системе. Вопрос, заданный не словами, а одним взглядом: «А что, если твой порядок - не решение? Что если он - всего лишь еще одна клетка?»
И я, кажется, впервые, не знал ответа.
Глава 6.
Тимофей. «Внеплановые гости»Семь тридцать семь вечера.
Я стою на кухне, уставившись в безупречно чистую, холодную поверхность индукционной плиты. Мысленный чек-лист на вечер выполнен до этого пункта: Алиса дома, переодета, Шарли выгуляна. Следующая задача: ужин.
Обычно я готовлю. Это процесс, который можно контролировать от начала до конца: выбор продуктов, температура, время, подача. Сегодня это кажется непозволительной роскошью. Трата ресурса - времени - которая не оправдана. Алиса уже третий раз пробежала из гостиной на кухню с вопросом «Папа, когда есть», а в ее глазах читалась не просто голодная, а праздничная нетерпеливость, ожидание чего-то большего, чем просто прием пищи. Она ждала вечера. Нашего вечера.
Поэтому я принимаю решение, которое сам же мысленно помечаю как слабость. Я открываю приложение доставки с ресторана, чьи стандарты я лично проверял два года назад. Выбор минимален, предсказуем: куриный бульон с лапшой, котлеты из индейки с брокколи на пару, фруктовое пюре. Полезно. Безопасно. На двоих. Оплачиваю, отмечаю чаевые ровно пятнадцать процентов - стандарт для качественного сервиса - и ставлю телефон на беззвучный режим. Доставка к восьми тридцати. У меня есть ровно пятьдесят три минуты.
Это время Алиса посвящает планомерному разрушению концепции порядка в гостиной. Это не хаос. Это целенаправленная миграция. Плюшевые совы, пластиковые динозавры, кукольная посуда, конструктор, пять книжек про животных и три машинки - все это покидает пределы ее комнаты и обретает новую жизнь на нашем диване, ковре, журнальном столике.
Я сижу в кресле, стараясь не следить за тем, как каждая новая игрушка ложится поверх предыдущей, нарушая геометрию пространства. Вместо этого я фокусируюсь на ней.
- Пап, смотри, это Сова-Уха, - она трясет перед моим лицом потрепанную серую игрушку с огромными выпученными глазами. - У нее одно ухо оторвалось, когда я ее очень любила. Теперь она инвалид. Но самая храбрая.
- Понятно, - киваю я, принимая игрушку, осматриваю место «ранения». Шов разошелся. - Ее можно прооперировать. Позже. Иглой и ниткой.
- Не надо! - она выхватывает Сову обратно, прижимает к себе. - Она и так сильная. Смотри, а это Гав-Гав, он был зеленый, но я его покормила супом, и он стал коричневый.
Она протягивает мне бесформенный комок пластика, когда-то бывший собакой. Я принимаю его, делая вид, что внимательно изучаю.
- Интересная метаморфоза. Пигментация под воздействием органических веществ. Ты вела дневник наблюдений?
Алиса смотрит на меня, хитро щурясь.
- Ты смеешься?
- Нет, - отвечаю я совершенно серьезно. - Констатирую факт и интересуюсь методологией.
Она фыркает, выдергивает Гав-Гава и несется к куче, чтобы выкопать оттуда следующее «сокровище». Я смотрю ей вслед. Мои плечи напряжены, спина прямая, как за столом переговоров. Но внутри идет незаметная, упорная работа: гасить раздражение от беспорядка, откладывать мысль о предстоящей уборке. Вместо этого - фиксировать ее радость. Ее полную поглощенность процессом демонстрации своего мира. Для нее каждая игрушка - не вещь, а персонаж с историей. И она делится этими историями со мной. Это важно. Это часть плана «тихий вечер», хотя и выглядит как его полная противоположность.
Я удивляюсь каждой игрушке, как в первый раз. Это не ложь. Это сознательное усилие. Переключение кода. Смотрю не на объект, а на ее отношение к нему. И в этом есть своя, странная логика. Своя система.
К восьми гостиная превращается в эпицентр мягкой, цветной катастрофы. Алиса, запыхавшаяся, садится на ковер посреди всего этого, обнимая самую большую плюшевую сову. Ее энергия на спаде. Признак голода и усталости. Пора мыть руки, накрывать на стол. Доставка должна быть через двадцать минут.
Я поднимаюсь с кресла, кости мягко хрустят. Первый этап вечера завершен. Беспорядок - временный, контролируемый - создан. Теперь можно приступать к его упорядочиванию. Начиная с ужина.
В восемь двадцать пять я начинаю следить за временем. Уборка игрушек отложена - Алиса, утомленная, смотрит мультфильм, укутавшись в плед на диване, среди своих «пациентов». Мой взгляд каждые тридцать секунд скользит к часам на запястье. Система доставки ресторана славится пунктуальностью. Отклонение более чем на пять минут маловероятно, но я мысленно готовлюсь к звонку с извинениями и компенсацией в виде десерта, который я, разумеется, откажусь принимать.
Ровно в восемь тридцать раздается звонок в домофон. Удовлетворение, быстрое и четкое, как щелчок. Система работает.
- Курьер, - говорю я в трубку, не задавая вопросов.
- Да, доставка из «Бистро 7», - доносится молодой голос.
- Проходите.
Я отключаю домофон и направляюсь к входной двери, мысленно сверяя план: принять пакеты, проверить целостность упаковки, расплатиться наличными, разогреть суп, сервировать стол. Все займет не более двенадцати минут.
Звонок в дверь прозвучал в восемь тридцать один. Легкое опоздание, простительное. Я открываю дверь, уже протягивая руку за пакетами.
На пороге стоит не курьер в униформе с логотипом.
Стоит Макс.
Он прислонился к косяку, одна рука в кармане кожанки, в другой - ключи, которые он подбрасывает и ловит. На его лице - та самая, знакомая до тошноты, ухмылка, в которой смешались наглость, дружелюбие и ожидание моей реакции.
- Ого, какие люди, - произношу я первым. Голос звучит ровно, но внутри все на мгновение замирает. Сбой в матрице. План «принять-оплатить-разогреть» рассыпается, заменяясь новой, нерасчетной переменной. - Для чего я тебе нужен?
Макс фыркает, проходя мимо меня в прихожую, не дожидаясь приглашения. Он пахнет холодным воздухом, дорогим табаком и своим вечным одеколоном с нотками бергамота.
- Теплый прием, как всегда. Ты мне не нужен, я просто мимо проходил. Решил проверить, не сгнил ли ты окончательно в своей скорлупе. - Он сбрасывает куртку на вешалку, мимо крючка, конечно. - И что, ужин себе из ресторана заказал? Совсем обленился, барин.
Я закрываю дверь, гася порыв проверить, не стоит ли за углом все-таки растерянный курьер с моим бульоном.
- У меня запланированный вечер с дочерью. Без сюрпризов, - говорю я, следуя за ним в гостиную. Мой тон - предупреждение. Прозрачное и четкое.
Макс только отмахивается, уже заглядывая в гостиную. Его внимание тут же приковывает Алиса на диване и окружающий ее полигон игрушек.
- Ну конечно, без сюрпризов. Только вот сюрприз уже тут как тут, - бросает он через плечо и, не сбавляя шага, направляется к дивану. - А вот и принцесса хаоса во всей красе! Что это у тебя, поле боя после нашествия плюшевых варваров?
Алиса, услышав его голос, вздрагивает и оборачивается. Ее лицо, секунду назад сонное, проясняется, а потом озаряется восторгом.
- Дядя Макс!
Она сбрасывает плед и, как торпеда, несется к нему, забыв про осторожность и про игрушки под ногами. Макс ловко подхватывает ее на лету, подбрасывает в воздух (мой желудок сжимается - небезопасно!) и сажает себе на плечо.
- Легка на помине! Что, скучала по мне? Говори правду, а то спущу!
- Скучала! - визжит Алиса, вцепившись ему в волосы. - Где ты был? Принес что-нибудь?
- Принес! Принес самый ценный груз - себя, любимого. И новую дурацкую историю. Хочешь послушать, как я сегодня одного очень серьезного дядю в галстуке чуть не довел до инфаркта?
Он начинает что-то живо рассказывать, жестикулируя, все еще держа Алису на плече. Она хохочет, забыв и про мультфильм, и про усталость, и про меня, застывшего в дверном проеме.
Я наблюдаю. Мои планы на тихий, упорядоченный вечер окончательно превратились в пыль. На его месте сейчас буйствует Макс - стихийное бедствие, которое Алиса обожает. Я чувствую привычную смесь: благодарность (он умеет дать ей то, чего не могу я - это безусловное, шумное веселье) и острое, колючее раздражение. Раздражение от вторжения. От того, что мой контроль над ситуацией, над атмосферой в моем же доме, растворился за пятнадцать секунд.
И тихое, стыдливое чувство, похожее на зависть. К его легкости. К тому, как просто он вписывается в ее мир, не пытаясь его систематизировать.
Я отворачиваюсь и иду к телефону. Нужно позвонить в ресторан, выяснить судьбу заказа. Делать что-то. Восстанавливать хоть какую-то управляемость. Хотя бы над ужином.
Звонок в ресторан ничего не прояснил. Вежливый, озадаченный менеджер заверил, что заказ был доставлен ровно в восемь и принят «молодым человеком у двери». Макс. Значит, курьер, увидев его, просто вручил пакеты первому попавшемуся человеку у моего дома. Несоблюдение протокола. Я мысленно добавляю ресторан в список заведений, с которыми больше не буду иметь дела.
Возвращаюсь в гостиную. Картина не изменилась. Макс сидит на полу, скрестив ноги по-турецки, окруженный игрушками. Алиса устроилась у него на коленях, задрав голову и слушая, разинув рот.
- и вот этот дядя в галстуке, - с упоением вещал Макс, - становится всех цветов радуги, понимаешь? Сначала красный, потом фиолетовый, а я ему такой: «Иван Петрович, да вы себя в зеркало посмотрите, вы как попугай редкой породы! Надо вас в Красную книгу записать!» А он
- Макс, - прерываю я его, останавливаясь в метре от них. - Где еда?
Макс обрывает рассказ на полуслове и смотрит на меня, притворно-невинно приподняв бровь.
- Еда? А, та Да в прихожей, на тумбочке. Ты же знаешь, я в кулинарные дела не лезу. Принял, как партизанский пакет, передал в надежные руки. То есть, оставил на нейтральной территории.
Я поворачиваюсь, чтобы идти за пакетами, но меня обгоняет Алиса. Соскользнув с колен Макса, она несется в прихожую с криком:
- Я помогу! Я накрою на стол! Дядя Макс, ты останешься ужинать?
- Ну, если я тут не сильно помешаю вашему строгому распорядку - начинает Макс, глядя на меня.
- Поможешь, - сухо констатирую я. Но Алиса уже тащит из прихожей большой бумажный пакет, больше ее самой.
- Пап, он тяжелый! И пахнет! - она ставит пакет на пол в дверном проеме с торжествующим видом.
Мне ничего не остается. Я подхватываю пакет (действительно тяжелый, они положили лишнего, наверняка тот самый «комплимент от шефа» за чаевые) и несу на кухню. Алиса бежит за мной, как щенок. Макс, насвистывая, следует за нами, устраиваясь на кухонном стуле и наблюдая, как я извлекаю контейнеры.
Начинается ритуал, который я уже не контролирую. Алиса требует свою личную, «самую небьющуюся» тарелку - оранжевую, с фиолетовыми птицами. Макс тут же подхватывает:
- Птицы? Отлично. Значит, будем есть, как пернатые аристократы. Тим, у тебя есть палочки? Нет? Жаль. Придется пользоваться этими грубыми железными штуками. - Он берет со стола вилку, разглядывает ее с комичным пренебрежением.
Я молча расставляю контейнеры, снимаю крышки. Суп, второе, гарнир, пюре. Все отдельно. Все, как я заказывал. Но на фоне их дуэта это выглядит не как ужин, а как странная, слишком аккуратная декорация.
Мы садимся. Вернее, садятся они. Я остаюсь стоять у стола на секунду, глядя, как Алиса с серьезным видом раскладывает себе брокколи отдельно от котлеты, а Макс наливает ей воды, изображая сомелье:
- Для юной леди - чистейшая артезианская влага, с тонкими нотами хлора из городского водопровода. Изысканно.
Алиса хихикает. Я медленно опускаюсь на свой стул. Пространство за столом поделено. Их половина - смех, дурацкие комментарии, летающие крошки. Моя половина - тишина, прямой позвоночник, мелкие, точные движения ножа и вилки.
Я ем, почти не замечая вкуса. Слежу за Алисой. За тем, как она копирует жесты Макса, как закатывает глаза, когда он рассказывает очередную небылицу. И вдруг, в ее повороте головы, в том, как она откидывает со лба непослушную прядь волос, я вижу не ее, а Лену.
Не призрак. Отголосок. Эхо. Так же откидывала волосы Лена, когда была чем-то увлечена или раздражена. Та же самая легкая, почти невидимая асимметрия в улыбке. В памяти всплывает не боль, а обыденность: она на кухне в нашей старой квартире, что-то помешивает в кастрюле, откидывает волосы тыльной стороной ладони, ворчит на меня, что я опять смотрю в телефон. «Тим, жизнь пройдет мимо, а ты все будешь что-то проверять».
Я отвожу взгляд, протыкаю вилкой кусок брокколи. Лена не говорила бы с Алисой, как Макс. Она бы говорила иначе.
Мягче?
Нет. Искреннее. Без этого клоунского, защитного пафоса. Она бы просто была с ней. Как я пытаюсь быть сейчас. Безуспешно.
И в этот момент, в тишине моей половины стола, куда не долетают их шутки, возникает другой образ.
Не Лены.
Ее.
Ангелины. За завтраком. Ее глаза, полные паники и стыда. Ее голос, сорвавшийся на крик: «Хотелось бы запомнить свой первый секс!»