Poli Sa Власть денег

И в этот момент я поняла самую главную вещь. Я боялась не его возраста, не его опыта. Я боялась этой самой настоящности. Потому что она требовала ответной искренности. А искренность - это всегда риск. Риск быть непонятой, отвергнутой, осмеянной. Или, что еще страшнее принятой. И тогда уже ничего нельзя будет списать на игру, на случайность, на «инцидент». Тогда это станет чем-то большим. А я была готова к чему-то большему?

Молчание становилось таким плотным, что в нем начали проступать очертания невысказанного. Я сидела, и мой взгляд блуждал по кабинету, цепляясь за детали, ища в них ключ. Ключ к нему. К этой странной, тяжелой тишине, что висела между нами.

Кабинет был как он - безупречный, функциональный, лишенный всего лишнего. Ни безделушек на столе, ни случайных книг вразнобой на полках, ни следов чьего-то еще присутствия. Только строгий порядок. Но в этом порядке было что-то оборонительное. Так не живут. Так прячутся.

«У него точно была своя жизнь, - думала я, глядя на встроенные шкафы с ровными, непроницаемыми фасадами. - Не та, что видна здесь. Другая. Настоящая».

Но где ее следы? Фотографии? Подарки? Завалявшаяся на полке чужая заколка? Ничего. Либо он был аскетом по натуре, либо либо он тщательно вымел отсюда все, что могло напоминать о чем-то, что было ДО. О том, что причиняло боль. Или просто перестало быть его.

Меня охватило странное чувство - не ревности, а скорее почтительного страха, смешанного с любопытством. Он был как крепость с замурованными входами. И я сидела в ее центре, в рубашке коменданта, но понятия не имела, какие битвы кипели за этими стенами и почему ворота теперь наглухо закрыты.

«Он смотрит так, будто знает, как все заканчивается, - пронеслось в голове. - Или как все может сломаться».

В его спокойствии не было наивности. Была тяжелая, выстраданная уверенность человека, который уже видел, как рушатся миры. Не из кино. По-настоящему. И построил этот - маленький, идеальный, контролируемый - чтобы больше никогда не увидеть обломков.

А я ворвалась сюда, как олицетворение хаоса. С грязью, со слезами злости, с этой своей детской, нелепой драмой. Мне стало неловко до тошноты. Я была как дикарь, вломившийся в храм точных наук и требующий объяснить законы физики на пальцах.

«Я всегда буду чужой здесь, - подумала я с внезапной, леденящей ясностью. - Я из мира, где все можно починить на живую нитку, где чувства громкие и недолгие, где боль острая, но неглубокая. А он он из мира, где все либо идеально, либо сломано навсегда. И нет полутонов».

Но тут же, словно в ответ на эту мысль, мой взгляд упал на пятно от текилы на столе. Крошечное, темное, от моей неловкости. Нарушение безупречности. И он его не стер. Он оставил его там, как факт. Как свидетельство того, что сегодня порядок был нарушен. И, кажется, не собирался это исправлять.

Может, я и не понимала, какие битвы он проиграл. Может, я никогда не узнаю, что или кого он прячет за этими непроницаемыми фасадами. Но одно я понимала сейчас с абсолютной четкостью: он позволил хаосу проникнуть внутрь. Он впустил меня. И не выгнал. А дал рубашку. И текилу. И эту тишину.

Значит, не все двери замурованы намертво. Значит, где-то есть щель. И, сидя в его рубашке, чувствуя его запах, смешанный теперь с моим, я вдруг перестала бояться, что я «не оттуда». Потому что это «не оттуда», этот мой живой, неидеальный, сломанный сегодня мир - он, кажется, был ему сейчас нужнее, чем еще одна безупречная, пустая комната.

Я сидела, и постепенно начало доходить - я не съеживаюсь. Плечи, которые с самого вечера были подняты к ушам в ожидании нового удара, опустились. Лопатки коснулись спинки кресла, тяжелой и прохладной через тонкую ткань рубашки. Я откинулась назад, и кресло приняло мой вес без протеста.

Это было не решение. Это было капитуляция мышц. Они устали держать оборону. Устали от постоянного напряжения, от желания сжаться в комок и стать невидимой. И сейчас, в этой тишине, под его молчаливым, но не давящим взглядом, они просто отпустили.

Я сидела в его кресле, за его столом, в его рубашке, и не пыталась стать меньше. Наоборот. Я занимала пространство. Чужое, слишком большое для меня, но теперь - разрешенное. Физическая сдача. Безоговорочная.

И тогда я почувствовала другое. Что-то более острое, личное, стыдное.

Ткань рубашки. Гладкая, чуть тяжелая. Она лежала на мне свободно, но при каждом вдохе, при малейшем движении, скользила по коже. Особенно там, где под ней не было ничего, кроме меня самой. Соски, затвердевшие от прохлады комнаты и от этого странного, гипертрофированного внимания ко всему, что происходило с моим телом, терлись о ткань. Легкое, едва уловимое трение, которое отзывалось внизу живота глухим, теплым толчком.

Я замерла, поймав это ощущение. Не отстраняясь. Не пытаясь его подавить или мысленно отругать себя за «неуместность». Я просто позволила ему быть. Зарегистрировала, как факт.

«Да, - подумала я с бесстрастной, почти клинической четкостью. - Мне неловко. Это интимно. Он, наверное, видит. Или догадывается. И мне мне уже не все равно. Но и не стыдно».

Это было самое странное. Стыд куда-то испарился. Растворился в текиле, в тепле после душа, в этой усталой тишине, которую мы делили. Осталась только голая физиология. Ощущение. Живое, неконтролируемое, принадлежащее только мне и этому моменту.

Я медленно выдохнула, и грудь поднялась и опустилась. Ткань снова скользнула. На этот раз я не замерла. Я просто наблюдала за волной этого чувства, как наблюдала бы за болью в синяке - с отстраненным интересом. Это была часть общего состояния. Часть этого безумия, в которое я добровольно погрузилась, переступив порог.

Мои руки лежали на подлокотниках. Я разжала пальцы, которые все еще бессознательно впивались в кожу. Ладони легли плашмя на гладкую кожу. Прохладно. Надежно. Я провела кончиками пальцев по поверхности, почувствовала мелкую, почти неощутимую фактуру. Это было действие, не имеющее цели. Просто контакт. Подтверждение реальности. Моей реальности здесь и сейчас.

Тело больше не было крепостью, которую нужно защищать. Оно стало просто территорией. Нейтральной. И, кажется, открытой для переговоров. Сама мысль об этом уже не вызывала паники. Вызывала лишь тихое, настороженное любопытство. А что, если?..

Но до «если» нужно было еще добраться. А пока я просто сидела. Дышала. И чувствовала, как под чужим барьером из ткани рубашки оживает что-то мое, давно уснувшее и очень простое.

Тишина тянулась, но теперь она была не пустой, а полной. Наполненной тысячей несказанных вещей: стуком моего сердца, едва уловимым шорохом ткани при дыхании, гулом города за толстыми стенами, который доносился как отдаленный прибой. И его молчанием. Таким же тяжелым и осознанным, как и мое.

Я не могла больше сидеть, уткнувшись взглядом в свои руки или в пятно на столе. Что-то внутри, какая-то пружина, что была сжата до предела, разжалась. Медленно, почти против моей воли, я подняла голову и встретила его взгляд.

Он не смотрел в сторону. Не делал вид, что изучает что-то на полке. Он смотрел прямо на меня. И я увидела не то, что ожидала.

Я ожидала анализа. Того самого сканирующего, вычисляющего взгляда, что видел меня насквозь в «Ночи 2.0.». Ожидала скрытого вопроса, осуждения, может, даже усталой жалости.

Но там не было ничего из этого.

В его темных, слишком глубоких глазах я увидела усталость. Не физическую. Не ту, что бывает после долгой смены. А ту, что копится годами. Усталость от необходимости быть сильным. Всегда. От необходимости держать все под контролем, нести ответственность, быть тем самым монолитом, в который можно упираться, но который сам никогда не может позволить себе сломаться или хотя бы наклониться.

Это была та же самая усталость, что сидела сейчас и во мне. Усталость от масок. От защиты. От постоянной готовности к бою. Мы были абсолютно разными - он, владелец империи порядка, и я, барменша из царства хаоса. Но в этот момент, в этой предрассветной тишине, мы оказались на одной и той же глубине. На дне. Где уже не было сил притворяться.

И в этот момент все остальное - возраст, опыт, статус, вся эта шелуха из «он слишком взрослый», «я слишком недозрелая», «мы из разных миров» - рассыпалась в прах. Она просто отвалилась, как высохшая грязь. Остались только двое людей. Сидящих друг напротив друга. Измотанных. Сдавших свои внутренние крепости. И не знающих, что делать дальше.

Внутренний монолог, этот бесконечный, надоедливый поток мыслей, анализа, страхов и оправданий, - оборвался. Словно кто-то выдернул вилку из розетки. В голове воцарилась тишина, еще более оглушительная, чем в комнате. Не было больше «почему», «зачем», «а что, если». Остался только один, простой и страшный вопрос, обращенный не к нему, а к самой себе:

«И что теперь? Чего я, черт возьми, хочу?»

Раньше ответы были готовыми, упакованными в броню сарказма или бегства. «Уйти». «Забыть». «Сделать вид, что ничего не было». Теперь эти ответы казались бумажными, детскими. Они не годились для этой новой, сырой реальности, где мы сидели без масок, в своей первозданной, уставшей уязвимости.

Я хотела я не знала, чего я хотела. Но я знала, чего я не хотела. Не хотела, чтобы эта тишина закончилась. Не хотела, чтобы он отвернулся. Не хотела снова натягивать на себя броню и выходить отсюда в холодный, враждебный мир, где меня ждала Ирен и равнодушие отца.

Я хотела остаться здесь. В этой странной, неправильной безопасности, которую он создал просто тем, что позволил мне быть. Позволил мне развалиться на куски и не стал их собирать. Просто сидел напротив, разделяя со мной тяжесть этого падения.

Его взгляд все еще держал меня. Он не давил. Он просто был. Присутствовал. И в этом присутствии была какая-то первобытная, животная правильность. Как будто все, что происходило до этого, было долгой, извилистой дорогой сюда. К этому стулу. К этой тишине. К этому взгляду.

Я больше не боялась. Оцепенение прошло. Его сменило другое чувство - тихое, ясное, неумолимое. Ожидание. Не пассивное, а активное. Готовность. Ко всему.

Я не сказала ничего. Слова были бы шумом. Грубым вторжением в ту тонкую, звенящую реальность, что установилась между нами. Любое слово - «спасибо», «мне жаль», «что дальше?» - стало бы ложью. Потому что в них была бы попытка обозначить, назвать, а значит - ограничить то, что происходило. А оно не поддавалось названиям.

Вместо слов - жест. Маленький, почти непроизвольный. Я провела ладонью по гладкой коже подлокотника, смахивая невидимую пылинку, ощущая под пальцами прохладу и безупречную гладкость. А потом - оставила руку лежать там. Ладонью вверх. Пальцы слегка разжаты, без напряжения. Не протянутая для рукопожатия. Не молящая о помощи. Просто открытая.

Это не было приглашением. Это было снятием последней защиты. Белым флагом, выброшенным не из крепости, а из самой себя. Я открывала периметр. Объявляла перемирие не ему, а своему собственному страху. Больше не собиралась отбиваться. От него. От этой ситуации. От невыносимой, щемящей правды, что сидела напротив в обличье уставшего мужчины с темными глазами.

И подняла на него взгляд. Не украдкой, не исподлобья. Прямо.

Он сидел напротив, и в его позе я вдруг, с пронзительной ясностью, увидела то же самое. Ту же капитуляцию. Его плечи, обычно такие прямые и собранные, были чуть опущены. Одна рука лежала на столе рядом со стопкой, пальцы расслаблены, а не сжаты в привычный ему напряженный кулак контроля. И самое главное - его взгляд. Он смотрел на мою открытую ладонь, потом медленно поднял глаза, встретился со мной. И в его взгляде не было ни вопроса, ни удивления. Было понимание. Глубокое, безмолвное, тяжелое, как эта ночь.

Он тоже сдался.

Не мне. Ситуации. Хаосу, который я принесла. Усталости от вечной войны с самим собой. Мы оба сложили оружие по разные стороны стола, и теперь между нами лежала только эта тихая, огромная территория нового, неизвестного.

И тогда в голове, уже без паники, без суеты, возникли последние, четкие вопросы, будто отпечатанные на чистом листе:

«А что делать дальше? Кто начнет действовать? И вообще с чего начать?»

Начинать нужно было с чего-то простого. С первого шага на этой новой, незнакомой земле. Но шаг должен был сделать кто-то один. Или не должен?

Мой взгляд скользнул с его лица на мою же открытую ладонь. На пустое пространство между моей рукой и краем стола. А потом - на его руку, лежащую так же неподалеку.

Мы оба сдались. Значит, правила старой войны больше не действовали. Значит, нужно было писать новые. И первое правило, возможно, было таким: ждать необязательно.

Я не двигалась. Просто смотрела. На него. На пространство между нами. На тишину, которая больше не была барьером, а стала мостом.

Ответа на вопрос «что дальше?» не было. Была только эта звенящая тишина, его рубашка на моих плечах и открытая ладонь на кожаном подлокотнике - немое предложение начать все сначала. С чистого, пустого, страшного и бесконечно возможного листа.

Глава 13.

Ангелина. «Линия напряжения»

Его ладонь лежала на столе. Прямо напротив моей. Мы не касались друг друга. Между нашими руками зияла пропасть в полметра полированного дерева, но казалось, будто они уже соприкоснулись. Я чувствовала это место - воображаемую точку контакта - как фантомную боль, как зуд под кожей.

Я не осмеливалась пошевелиться. Боялась, что любое движение разрушит эту хрупкую, невероятную симметрию. Мы сидели, разделенные столом, но наши позы были отражением друг друга: каждый откинулся в своем кресле, каждый положил руку на плоскую поверхность перед собой - я на подлокотник, он на стол. Как две фигуры в шахматах после рискованного, но безупречного хода.

Шум в голове стих. Осталась только эта тишина, давящая и живая, как влажный воздух перед грозой. И его взгляд. Он не сканировал. Не оценивал. Он просто был. Удерживал мой, как будто мы оба зависли на краю чего-то, и единственное, что не давало упасть - это взаимное равновесие.

Он первым нарушил неподвижность. Не резко. Медленно, как под водой. Его взгляд соскользнул с моего лица на мою руку, лежащую ладонью вверх. Потом - на свою собственную руку. И тогда он повторил мой жест.

Он провел ладонью по поверхности стола от себя ко мне. Совсем немного. Пару сантиметров. Не для того, чтобы сократить дистанцию. А чтобы ее обозначить. Звук кожи по идеально отполированному дереву был едва слышным шелестом, но в тишине он прозвучал как скрежет камня.

И оставил руку лежать. Теперь его ладонь тоже была обращена вверх. Не полностью. Слегка. Пальцы расслаблены.

Мое сердце, затихшее было, рванулось в бешеную скачку. Кровь ударила в виски, в кончики пальцев, в то место, где моя собственная ладонь лежала открытой. Мне показалось, я чувствую тепло от его руки через всю эту невозможную пустоту. Или это было тепло моего собственного безумия?

«Что это? - лихорадочно пронеслось в голове. - Приглашение? Вызов? Или он просто зеркалит меня? Пытается понять, что я задумала? Или показывает, что он - здесь? На одной волне?»

Это было невыносимо. Это было прекрасно. Весь мир сжался до этого стола, до двух рук, до пространства между ними, которое вибрировало, как натянутая струна. Готовая либо зазвенеть, либо лопнуть.

Тишина стала такой густой, что в ней начали рождаться звуки. Я слышала собственное дыхание - слишком частое, слишком громкое. Слышала, как где-то в здании тикают часы. Слышала, как шелестит ткань его рубашки, когда он чуть изменил положение. И свой собственный внутренний гул - смесь страха, ожидания и какой-то первобытной, животной готовности.

- Замерзла?

Его голос ворвался в тишину не резко, а как будто пророс сквозь нее. Низкий, хриплый от многочасового молчания. Он не смотрел на мои голые ноги. Он смотрел мне в лицо. Но вопрос был не о температуре в комнате. Он был обо всем. О моей позе, о мурашках, что, наверное, побежали по коже, о том, как я сижу, вцепившись в подлокотники, будто в спасательный круг. «Замерзла?» значило «Ты еще здесь?», «Ты все еще в шоке?», «Ты готова сбежать?».

Я открыла рот, чтобы сказать что-то уклончивое, дежурное. «Нормально». «Сойдет». Но язык предал меня. Он выдал правду, сырую и неловкую.

- Твоя рубашка греет.

Слова выпали, и я тут же мысленно схватилась за голову.

«Идиотка. Что за пошлость? «Твоя рубашка греет» - звучит как дешевая реплика из плохого романа.»

Жар стыда разлился по щекам, по шее, под тканью его рубашки, которая вдруг стала гореть, как раскаленный лист.

Он не засмеялся. Не поднял бровь. Уголок его рта - того самого рта, что я сейчас рассматривала с болезненной тщательностью, - дрогнул. Едва заметно. Не улыбка. Скорее признание. Признание в том, что моя глупая фраза попала точно в цель.

- Да, - согласился он, и его голос стал еще тише, еще интимнее. Он наклонился вперед, совсем чуть-чуть, и его взгляд, темный и неотрывный, медленно, тяжело скользнул по складкам ткани на моей груди, будто изучая, как именно эта ткань «держит тепло». - Италия производит прекрасные теплые рубашки.

Он сделал паузу. Воздух между нами сжался до предела.

- Держит тепло, Лина.

«Лина.»

Не Ангелина. Не «вы». Лина.

Одно слово. Простое, короткое, как удар. Оно срезало все оставшиеся условности, все формальности, всю дистанцию между «владельцем» и «инцидентом». Он назвал меня так, как мог бы назвать друг, возлюбленный, близкий человек. Так, как до него называл только Сеня. Но из его уст это звучало иначе. Глубже. Тяжелее. Как клеймо, которое ты не хочешь стирать.

Я не смогла ответить. Горло сжалось. Я лишь кивнула, ощущая, как это имя - Лина - отдается эхом где-то в самой глубине, там, где уже не было страха, а было только это странное, щемящее чувство принадлежности. Ему. Этому моменту. Этой невыносимой, прекрасной правде, что мы больше не чужие.

Имя повисло в воздухе, изменив его химический состав. Теперь каждый вдох был им насыщен. Лина. Лина. Лина. Оно звенело в тишине, как натянутая струна, по которой только что провели смычком.

Он не отводил взгляда. Ждал. Казалось, весь его могучий, сдержанный вид был сейчас сфокусирован на одном: как я отреагирую. Приму ли это новое имя в его устах как должное? Отшатнусь? Или

Я еще не нашлась, что сказать, как он совершил следующее движение. Медленное, целеустремленное. Он потянулся к своей пустой стопке, взял ее за донышко двумя пальцами. Поднял. И поставил в сторону, на край стола, подальше от себя. От нас.

Но в этом простом жесте был подвох. Когда он убирал руку, его мизинец - длинный, уверенный - на долю секунды, намеренно или совершенно случайно, задел край моей стопки.

Звяк.

Звук был крошечным, чистым, как капля, упавшая в колодец тишины. Но для меня он прогремел, как взрыв. Это было не просто соприкосновение стекла со стеклом. Это было продолжение. Материальное доказательство того, что расстояние между нами - иллюзорно. Что мы уже в одной плоскости, в одном магнитном поле, где предметы сталкиваются по законам притяжения, а не случайности.

Я вздрогнула всем телом, как от разряда. Рука на подлокотнике непроизвольно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Я застыла, ожидая, что он извинится, отодвинется, сделает вид, что ничего не было. Сгладит неловкость. Как делают нормальные люди.

Он не сделал ничего из этого.

Он смотрел на место этого микроскопического столкновения - на две стопки, стоящие теперь рядом, его и мою. Потом медленно поднял глаза на меня. В его взгляде не было ни извинения, ни смущения. Была та же темная, тяжелая ясность, что и прежде. И в ней читалось простое сообщение: «Да, я это сделал. Ты почувствовала. Что дальше, Лина?»

Вызов. Чистейшей воды вызов. Он не собирался брать на себя всю ответственность за это сближение. Он ждал моего хода. Ждал, готова ли я играть по этим новым, опасным правилам, где каждый жест - это и приглашение, и проверка.

Адреналин, сладкий и горький, хлынул в кровь. Страх отступил, сменившись чем-то другим - азартом, дерзостью, желанием доказать, что я не испугаюсь. Что я не та девочка, которую можно смутить одним прикосновением к стеклу.

Я разжала кулак. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как ткань его рубашки натягивается на груди. И нашла в себе силы не только принять его взгляд, но и бросить ответный.

- Ты - начала я, и мой голос прозвучал чуть хрипло, но твердо, - всегда такой тихий перед рассветом, Тим?

Имя сорвалось с губ само, будто его вытолкнула наружу та самая сила притяжения.

«Тим.»

Не Тимофей. Не «вы». Тим.

Коротко. По-свойски. Без разрешения. Я перешла на «ты» и сократила его имя, отыгрывая его ход с «Линой» и со стопкой. Парируя удар. Показывая, что я в игре.

На его лице снова промелькнуло то самое, едва уловимое движение - не улыбка, а тень ее, более сложная и темная. Он не поправил меня. Не нахмурился. Он просто кивнул, один раз, коротко и четко, как будто ставя печать на новом, только что заключенном договоре.

Принято.

Теперь мы - Тим и Лина.

И все, что будет дальше, будет происходить уже между ними.

Кивок был всем. Разрешением. Признанием. Он принял новый параметр в наше уравнение, и мир вокруг сдвинулся на свою ось. Теперь он был не Владелец, а Тим. Я была не Инцидент, а Лина. И этот кабинет, эта ночь, эта невыносимая тишина - принадлежали нам. Нам. Пока что только на словах, но слова в эту ночь имели вес бронебойных снарядов.

Он не засмеялся. Не сказал «можно и так». Он просто кивнул, и в этом кивке была вся его суть - сдержанная, честная, без лишней шелухи. Он принял правила игры, которые мы только что вдвоем придумали. И теперь сидел напротив, ожидая следующего хода, но уже не как противник, а как партнер по этому странному, предрассветному дуэту.

- Только когда в кабинете есть кто-то, - сказал он наконец, и его голос, казалось, стал еще тише, вбирая в себя всю густоту ночи, - кто не боится тишины.

Он сделал паузу. Его взгляд, все такой же прямой, чуть смягчился. В нем появилась та самая глубина, которая раньше пугала, а сейчас затягивала, как водоворот.

- И своего имени. Лина.

Он произнес мое имя снова. Теперь не как открытие, а как утверждение. Как факт. Как что-то, что теперь принадлежало не только мне, но и этому пространству между нами.

Диалог, если это можно было так назвать, шел теперь по совершенно новым рельсам. Мы говорили на «ты». Мы использовали короткие, обрубленные имена, как пароль для своих. Мы не пытались заполнить тишину словами - мы вплетали их в нее, как темные нити в серую ткань ночи. Каждое слово было взвешено, обдумано, но при этом - страшно искреннее. Потому что врать теперь, под этими именами, было бы кощунством.

Он не спрашивал, почему я здесь. Он видел. И, кажется, понимал больше, чем я могла бы рассказать. А я не спрашивала, почему он позволил мне войти, почему дал рубашку, почему не выгнал. Ответ был в его взгляде. В этой усталой, солидарной ясности, которая говорила: «Я тоже устал. От всего. И ты - не лишняя. Ты - вовремя».

Мы сидели, и между нами не было больше барьера из статусов, возрастов и прошлого. Был только стол. Две пары глаз, не желавших отводиться. И два имени, которые теперь звенели в тишине, связывая нас невидимой, но прочнейшей нитью.

Он не двигался ко мне. Не пытался сократить оставшиеся сантиметры. Он просто был. И его присутствие было сейчас важнее любого прикосновения. Потому что прикосновение можно было бы счесть случайностью, порывом, ошибкой. А это - это было решением. Осознанным. Таким же твердым, как его кивок.

И я сидела. Не съеживаясь, не пытаясь стать меньше. Занимая свое место в его мире. Принимая его присутствие в своем. Это был новый вид близости - безмолвный, доверительный, пугающий своей простотой и необратимостью. Мы уже не могли стать прежними. Потому что теперь у нас были имена для друг друга. И эти имена меняли все.

Теперь, когда имена были произнесены и приняты, тишина стала другой. Она не давила - она обволакивала. Как теплая, плотная вода, в которой можно парить без движения. И в этой новой среде наши взгляды обрели странную, гипнотическую свободу.

Раньше я ловила его взгляд украдкой, отводила глаза, чувствуя себя под прицелом. Теперь я могла смотреть. Прямо. Долго. И он смотрел в ответ.