Полная версия:
Poli Sa Власть денег
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я стояла, и казалось, будто меня пригвоздили к этому месту тонкими, невидимыми иглами стыда. Теплый свет из-за стекла был как прожектор, высвечивающий каждую пылинку на моей одежде, каждую засохшую каплю той розовой мерзости. Я видела свое отражение в матовом стекле - смутное, искаженное, грязное пятно. Это была не я. Это было что-то, что Ирен слепила и выбросила за порог своего идеального мира.
«Что ты здесь делаешь, дура? - зашипел внутри голос, пропитанный той же липкой горечью, что и мое горло. - Пришла жаловаться? Показывать синяки, как обиженный ребенок? Чтобы он, такой чистый и правильный, посмотрел на тебя с тем же отвращением, что и она?»
Я сглотнула комок, который не желал проходить. Комок стыда. Он был тяжелее ящика с бутылками. Я обхватила себя за плечи, пытаясь сжаться, стать меньше. Может, свет тогда не будет так бить в глаза. Может, дверь перестанет быть таким непреодолимым порогом.
Изнутри донесся сдержанный, негромкий смех. Чей-то приятный баритон что-то сказал. Там была жизнь. Нормальная, упорядоченная, сухая и чистая жизнь. А здесь, снаружи, стояла я - ходячее напоминание о том, что порядок - иллюзия, которую в любой момент можно облить дешевой патокой.
Мои пальцы сами собой потянулись к рукаву, к тому месту, где под тканью пульсировал синяк. Я нажала на него - тупая, ясная боль. Она была реальной. Она была моей. В отличие от этого невыносимого чувства грязи, которое кто-то нанес на меня, как граффити на стену.
Дверь передо мной внезапно ожила. Латунная ручка повернулась, дверь отворилась внутрь, выпуская наружу волну теплого воздуха, насыщенного ароматами - выдержанного дерева, кожи, подгорелого сахара с кофе и чего-то неуловимого, строгого. Это был его запах. Запах контроля.
На пороге оказалась пара - мужчина в дорогом пальто и женщина, поправляющая шелковый шарф. Они выглядели ухоженными, довольными, чистыми. Их взгляды скользнули по мне, задержались на секунду. В глазах женщины мелькнуло что-то вроде легкого опасения, будто она увидела что-то заразное. Они поспешили прочь, их смех растворился в ночи.
А дверь осталась приоткрытой. Приглашая. Или подставляя ловушку.
Внутри я увидела кусочек зала. Пустые столики, прибранные к концу дня. И в глубине, за длинной, полированной до блеска стойкой, силуэт. Высокий, широкоплечий, склонившийся над чем-то. Он не видел меня. Он был в своем мире, где все лежало на своих местах.
Мое сердце - этот предательский, глупый орган, забился чаще. Не от страха. От чего-то другого. От жгучего, унизительного желания. Желания, чтобы этот человек, этот воплощенный порядок, посмотрел на меня. Даже если его взгляд будет скальпелем. Даже если он увидит только грязь. Мне нужно было, чтобы хоть кто-то увидел это - реальность моего падения, а не фальшивую картинку, которую Ирен и отец считали «правдой».
Я сделала шаг вперед. Ноги были ватными. Еще шаг. Рука сама потянулась к холодной латуни ручки.
Я вошла.
Тишина обрушилась на меня, как плотное, звукопоглощающее одеяло. Гул голосов оказался иллюзией - в зале было пусто. Только где-то в подсобке звенела посуда. Воздух внутри был сухим, теплым и невероятно чистым. После уличной спертой летней духоты и своего собственного кислого запаха я вдохнула его, как утопающий - и чуть не закашлялась. Мои легкие отвыкли от такой чистоты.
Я замерла всего в двух шагах от двери, чувствуя себя варваром, ворвавшимся в святилище. Пол под ногами - темное, отполированное дерево, в котором отражались мягкие светильники. Каждая деталь кричала о безупречности: ни пылинки на полках с бутылками, расставленными по цвету, ни развода на гигантских зеркальных часах на стене. Порядок. Абсолютный, почти пугающий своей стерильностью.
И он. В центре этого порядка.
Тимофей стоял за барной стойкой спиной ко мне. Он был в черной рубашке, тонкой, почти что шелковой на вид, идеально облегавшей мощный каркас его плеч и спины. Рукава были закатаны ровными, плотными валиками до локтей, обнажая предплечья с проступающими под кожей сухожилиями и венами. Он склонился над барной стойкой, проверяя что-то в толстой гроссбухе, и каждый мускул в его спине, каждая складка ткани на нем дышали сдержанной, железной силой и тотальным контролем. Он был как страж, как неотъемлемая часть этого безупречного пространства.
Сердце ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Ошибка. Это была чудовищная ошибка. Какая я, в своей замызганной, пропахшей чужим злом одежде, могла рассчитывать на что-то здесь? Я принесла хаос в его совершенный мир. Сейчас он обернется, увидит это пятно на своем безупречном полу - и его взгляд, тот самый, сканирующий, выбьет из меня последние остатки достоинства, которых и так не было.
Я хотела развернуться и бежать. Просто исчезнуть. Но ноги снова предали. Они вросли в этот блестящий пол. Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на него, как загипнотизированная. Ждала приговора.
Он не обернулся. Но что-то изменилось. Напряжение в воздухе, едва уловимая вибрация. Как будто сама тишина натянулась струной. Его спина под тонкой тканью рубашки, казалось, стала еще более неподвижной, сознательной.
И тогда, без видимой причины, он медленно, очень медленно, закрыл гроссбух. Не отложил - именно закрыл, поставив его на полку под стойкой с идеальной точностью. Потом повернул голову. Не всем телом. Только голову. И его взгляд, темный, неотразимый, как гравитация, нашел меня в полумраке у входа.
Ни удивления. Ни вопроса в приподнятой брови. Ничего. Только чистая, безраздельная фокусировка. Он смотрел. Так, как смотрел тогда в клубе, но сейчас между нами не было толпы, неона и шума. Была только эта оглушительная тишина и его взгляд, который скользил по моему лицу, по моей грязной рубашке, по рукам, бессмысленно сжатым в кулаки у боков. Он считывал все. Каждую деталь моего разгрома.
И на этот раз я не почувствовала привычного жгучего раздражения, желания спрятаться, отгородиться колкостью. Не было сил. Все, что было - это опустошение, вывернутое наизнанку. И странное, почти мистическое ощущение, что пусть видит. Пусть считывает. Пусть читает эту грязную, обрывочную историю, написанную на моей коже и в моих глазах. Мне нечего было больше скрывать.
Я стояла и позволяла. Позволяла ему видеть.
Его взгляд был физическим прикосновением. Он медленно скользил от моего лица вниз, к вороту рубашки, где, я знала, могли проступать розовые разводы от высохшей гадости. Задержался на сцепленных руках, на моих белых от напряжения костяшках. Потом снова поднялся к моим глазам. Не к зрачкам - сквозь них, будто проверяя настройку какого-то внутреннего прибора.
Я не моргала. Дышала мелко, поверхностно, боясь нарушить эту хрупкую, режущую тишину. Он видел. Видел не просто грязь. Он видел источник. Видел отпечаток локтя Ирен в моей согнутой, защитной позе. Видел, как мои плечи чуть подрагивали от адреналина, который все еще гулял по венам. Видел ту самую трещину в моей системе, о которой говорил в парке - не ту, романтичную, от встречи взглядов, а новую, грязную и уродливую, только что нанесенную.
И в его глазах не было ни жалости, ни брезгливости. Не было даже привычного мне раздражения на хаос. Был холодный, беспристрастный анализ. Как если бы он смотрел на сломанный, но ценный механизм, который принесли ему в мастерскую. Оценивал масштаб поломки. Искал точку приложения усилий.
Это было невыносимо. И в то же время - освобождающе. Никто, даже Сеня, не смотрел на меня так. Не видел всего. Он - видел.
И затем, когда казалось, что эта немая пытка взглядом продлится вечность, в его темных глазах что-то щелкнуло. Какое-то решение было принято. Окончательно и бесповоротно. Оно не отразилось на его лице - оно проявилось в действии.
Он медленно, с той же убийственной точностью, отвернулся от меня. К полкам. Его взгляд пробежал по рядам бутылок, отсекая лишнее. Он потянулся вверх, к самой верхней полке, куда обычно ставят то, что не для каждого. Его пальцы, длинные и уверенные, обхватили горлышко бутылки с темно-янтарной жидкостью. Текила. Хорошая. Не та, что пьют, чтобы забыться. Ту, что пьют, чтобы почувствовать.
Он поставил бутылку на стойку. Звук стекла о дерево был глухим, весомым. Потом взял две стопки - узкие, с тяжелым донышком. Поставил их рядом. Потом - маленькую керамическую солонку в виде совы. И, наконец, из холодильника под стойкой достал стеклянный контейнер, внутри которого лежали аккуратные, тонко нарезанные дольки свежего лайма.
Он собрал все это в свои руки - бутылку, стопки, соль, лайм. Движения были выверенными, ритуальными. В этом не было спешки. Была преднамеренность.
Затем он поднял на меня взгляд. Тот же взгляд. Но теперь в нем была не просто констатация факта. Было молчаливое, не требующее ответа предложение. Или приказ. Смотря с какой стороны посмотреть.
Он не кивнул, не сделал приглашающего жеста рукой. Он просто развернулся и пошел. Не к выходу. Вглубь зала. К двери, за которой видимо был его кабинет. Его частная территория. Территория абсолютного контроля.
Он шел, не оглядываясь. Уверенный, что я последую. Как будто это было единственно возможным продолжением сценария, который он только что прочитал во мне и одобрил к исполнению.
И самое страшное было в том, что он был прав.
Каждый его шаг по темному полу был мерным, беззвучным, как у крупного хищника, уверенного в своей территории. Он нес в руках ту самую текилу, соль, лайм - все, что казалось сейчас не предметами, а элементами какого-то тайного, важного ритуала. Ритуала очищения? Испытания? Принятия?
Я стояла, все еще вцепляясь в дверной косяк, как в последний оплот своего безумия. Разум, этот последний заложник здравого смысла, бился в истерике:
«Он сейчас уйдет в кабинет. Дверь закроется. И все. Это конец. Ты либо останешься здесь, в этом пустом зале, со своей грязью и стыдом, либо..».
Либо сделаешь шаг. Туда, куда он тебя ведет, не сказав ни слова.
Мои ноги снова решили за меня. Они оторвались от пола. Сначала одна, потом другая. Я не пошла - я поплыла вслед за ним, как лунатик, притянутая невидимой нитью. Мой взгляд упал на его затылок, на коротко подстриженные каштановые волосы, на мощную линию шеи. Я шла по его следам, и мне казалось, что я оставляю за собой грязные, влажные отпечатки на его идеальном полу.
Он подошел к двери кабинета, толкнул ее плечом - она была уже приоткрыта. Вошел внутрь. И не стал придерживать ее для меня.
Это был последний тест. Последняя граница. Порог.
Я застыла перед черным прямоугольником дверного проема. Изнутри лился мягкий, теплый свет лампы, падающий на кожаное кресло, край массивного деревянного стола. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы рассказать о нем больше, чем он сам того хотел. Та же стерильная чистота, но более... приватная. Насыщенная его присутствием.
Он поставил бутылку и стопки на стол. Звук был тихим, но в этой тишине - оглушительным. Он снял с полки небольшую тяжелую тарелку из темного камня, поставил рядом. Для лайма.
И только тогда, закончив приготовления, он обернулся. Он стоял по ту сторону стола, по ту сторону этого нового порога. Его руки лежали на спинке кресла, пальцы слегка сжимали кожу. Он смотрел на меня, стоящую в дверном проеме, с тем же выражением - ожидающим, безмолвно повелевающим.
«Заходи. Или уходи. Но решай сейчас.»
Воздух из кабинета пахнул кожей, старым деревом и им - его одеколоном, холодным и пряным. Это был запах его власти. Его контроля над этим пространством, а теперь, возможно, и надо мной.
Я сделала последний, решающий шаг через порог. Пол под ногами здесь был другим - теплым, покрытым тонким ковром. Я вошла в его мир. Добровольно.
Глава 11.
Тимофей. «Чужая кожа, свой запах»Она не села.
Это первое, что мой мозг зафиксировал, прежде чем успел осознать остальное. Не села в предложенное кресло, не прильнула к нему в поисках опоры. Она застыла посреди пространства моего кабинета, как неверный экспонат в идеально расставленной витрине. Расстояние между нами - три метра чистого, темного паркета - казалось вдруг пропастью. И она стояла на том краю, вся в этой
Я дал себе пять секунд. Ровно. Чтобы считать.
Раз.
Грязь. Не уличная пыль, а липкая, намеренная гадость. Пятна на ее светлой льняной рубашке были желто-розовыми, засохшими коркой. От них тянуло сладковатой вонью испорченного коктейля и дешевых духов. Чужой химией.
Два.
Поза. Плечи выгнуты вперед, подбородок почти на груди, руки скрещены и вжаты в живот. Классическая поза защиты после удара в солнечное сплетение. Я знал эту механику. Не понаслышке.
Три.
Глаза. Они метались по периметру комнаты, цеплялись за книги в переплете, за строгие линии мебели, за мои часы на стене - везде, только не на меня. Взгляд затравленный, выжженный изнутри, но с каким-то оставшимся углем на дне. Не сломан. Взведен.
Четыре.
Дрожь. Легкая, почти невидимая, но я поймал ее по мелкой ряби на свете, падавшем на ее руки. Адреналин. Еще не отпустил.
Пять.
Тишина. Густая, как сироп. Ее дыхание - поверхностное, частое. Мое - намеренно замедленное, чтобы не спугнуть.
И тогда она проговорила. Не в пространство. Не мне. Шепотом, выдохом, направленным в пол у ее ног:
- Скажите, что у вас здесь есть душ
Это не была просьба. Это была молитва отчаявшегося. Мольба о возможности стереть с себя верхний слой кожи вместе с памятью о том, как эту грязь нанесли. Голос был хриплым, сорванным. От крика? От слез, которые так и не пролились?
Мой разум мгновенно выдал варианты ответа:
Вариант А: «По коридору налево, вторая дверь». Чисто, деловито, с отстраненностью. Закрыть инцидент. Это было бы логично.
Вариант Б: «Что случилось?». Впустить ее боль внутрь, стать исповедником. Это было бы человечно. И абсолютно невозможно для меня сейчас.
Вариант В: Молчание. Дать ей самой решить, что делать с этим вопросом, брошенным в пустоту.
Но все эти варианты казались неправильными. Слишком простыми. Слишком неадекватными масштабу того, что я видел перед собой. Это был не просто испачканный человек. Это была система, подвергнутая вандализму. А с системами у меня был свой протокол.
Слова были вторичны. Сначала - стабилизация. Базовая функция. Ритуал.
Я повернулся к столу, к бутылке текилы, которую принес сюда с заранее необъяснимой, но теперь абсолютно ясной целью. Мои движения были медленными, намеренными. Я снял крышку-затвор. Звук - четкий, стеклянный. Налил. Не «на глаз». До определенной черты на стенке стопки. Первую. Потом вторую. Янтарная жидкость поймала свет лампы, заиграла теплыми искрами.
Я поднял одну стопку. Протянул ее рукой через стол, через эту пропасть. Не приближаясь. Просто предлагая. Мои глаза наконец встретились с ее. Она оторвала взгляд от пола, уставилась на стопку, потом на меня. В ее взгляде было дикое, животное непонимание: «Зачем? Сейчас?»
Я не моргнул. Мой взгляд был инструкцией, напечатанной жирным шрифтом:
«Сначала это. Сначала огонь внутри. Потом - вода снаружи. Сначала ритуал. Потом - очищение.»
Я ждал. Бутылка стояла на столе, как свидетель. Часы на стене тикали, отмеряя секунды ее замешательства. Все во мне было натянуто, как тетива. Я предложил ей не выпивку. Я предложил ей первый пункт нового, нашего, пока непонятного протокола. Примет она его или развернется и уйдет - сейчас решится все.
Она сделала шаг вперед. Не к креслу. К столу. Ее пальцы, холодные, обхватили стопку, слегка задев мои. Электрический разряд. Неприкрытый контакт.
Она все еще не понимала. Но принимала правила.
Она держала стопку, но не пила. Просто смотрела на жидкость внутри, будто пытаясь расшифровать скрытое послание. Ее взгляд снова метнулся ко мне - уже не растерянный, а вопросительный. Острый. «Ну? Объясните. Что это за игра?»
Игра. Да, для нее это, наверное, выглядело так. Еще одна непонятная манипуляция контролирующего фрика. Горькая усмешка поползла где-то из глубины, но не добралась до губ. Мое лицо оставалось нейтральным, как всегда. Маской, за которой удобно прятать хаос.
Я медленно поднял свою стопку, кивнул ей в знак того, что пора. Мы выпили одновременно. Я - одним точным движением, ощутив знакомый путь огня по пищеводу, ясный и очищающий. Она - залпом, с легким вздрагиванием, как человек, принимающий невкусное, но необходимое лекарство. Поставила стопку на стол с глухим стуком. Вытерла губы тыльной стороной ладони. Ждала.
Теперь ее взгляд был прямым вызовом. «Выпила. Что дальше, капитан?»
- Душ есть, - сказал я. Голос прозвучал неожиданно тихо, почти приглушенно, будто я боялся спугнуть хрупкое перемирие. - Полотенце тоже. Но вот одежды подходящей нет.
Я видел, как в ее глазах промелькнула искорка надежды, тут же затоптанная скепсисом. Она оглядела себя - свою грязную, пропахшую рубашку, джинсы. Что она наденет после душа? Мое полотенце на голое тело? Абсурд.
Я отодвинул верхний правый ящик стола. Не тот, где контракты и счета. Другой. Личный. Там лежало немногое: запасной дорогой блокнот, несколько ручек, папка с медицинскими страховками на Алису и сложенная, отглаженная сланцево-серая рубашка. Итальянский крой. Одна из тех, что я покупал раз в несколько лет, потому что они не выходили из стиля и служили вечно. Чистая. Пахнущая мной, и нейтральным, дорогим кондиционером для белья. Последний бастион моего личного, неприкосновенного запаса порядка на случай форс-мажора.
Я вынул ее. Ткань была прохладной и идеально гладкой под пальцами. Положил на край стола, ровно посередине между нами. Как предмет переговоров. Как белую тряпку, которую бросают на ринг, но которая на самом деле - вызов.
- Здесь есть только это, - добавил я, и мои слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные.
Она замерла. Ее глаза расширились. Сначала она уставилась на рубашку, будто не веря, что это не мираж. Потом ее взгляд резко поднялся ко мне, сканируя мое лицо в поисках подвоха, насмешки, двойного дна. Не нашла. Только ту же каменную, непробиваемую серьезность.
Это был не просто «предмет одежды». Это был символ. Часть моей защитной оболочки. Часть моего контролируемого мира. Я только что вынул ее из священного ящика и предложил ей, покрытой чужой грязью и горем. Я стирал границу. Сознательно. Глупо. Необъяснимо.
Я видел, как в ее голове проносится буря мыслей. От «он что, совсем спятил?» до «это какой-то изощренный способ унизить». Но сквозь этот хаос пробивалась простая, физиологическая потребность. Сбросить с себя эту зараженную кожу. И перед ней лежал единственный выход. Завернутый в ткань цвета пепла.
Она медленно, будто боясь, что рубашка взорвется, протянула руку. Ее пальцы коснулись ткани. Сжали ее. Подняли. Рубашка оказалась для нее велика, это было очевидно. Она прижала ее к груди, к тому месту, где, я знал, под тканью ее майки пульсировал свежий синяк. Защитный жест.
Она снова посмотрела на меня. Теперь в ее взгляде не было вызова. Было что-то другое. Глубокое, непонятное смятение. И первый, едва уловимый проблеск доверия? Или капитуляции перед абсурдностью происходящего?
Она не сказала: «Спасибо». Она просто кивнула. Один раз. Коротко. И этот кивок значил больше любой благодарности. Он значил: «Я принимаю. И ваш душ, и вашу странность, и вашу рубашку. На ваших условиях.»
Кивок. Он был таким же обрывистым и неловким, как все, что происходило в эту ночь. В нем не было грации, только сломанная, вынужденная решимость. Она приняла рубашку. Приняла правила.
Мне нужно было завершить ритуал. Закрепить этот шаткий договор, пока он не рассыпался от ее дрожи или от моего собственного, нарастающего где-то в глубине, чувства, что я перехожу черту, за которой нет моих карт.
Я взял бутылку. Снова. Налил. Сначала ей, потом себе. Звук льющейся текилы был единственным в комнате. Не тиканье часов, не наше дыхание - только этот мягкий, янтарный поток. Когда стопки наполнились ровно до середины, я остановился.
Она все еще стояла, прижимая рубашку к себе, как щит. Ее глаза были прикованы к моим рукам, к бутылке, к стопкам. Она ждала следующего хода в этой непонятной партии.
Я поднял свою стопку, но не протянул ее для тоста. Просто держал. Мой взгляд был для нее инструкцией:
«Делайте как я.»
Она медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, положила свернутую рубашку на спинку ближайшего кресла. Потом взяла свою стопку. Ее пальцы снова обхватили стекло. На этот раз тверже.
Я кивнул. Едва заметно.
Мы выпили. Второй глоток огня. На этот раз она не вздрогнула. Лишь зажмурилась на секунду, и я увидел, как по ее лицу проходит волна - не от отвращения к напитку, а от чего-то внутреннего. Как будто этот огонь прожигал не пищевод, а какой-то затор внутри. Когда она открыла глаза, в них было меньше паники. Больше усталости. И та самая решимость затвердела, как сталь.
- Идите, - сказал я, и мой голос прозвучал чуть грубее, чем я планировал. Я кивнул в сторону неприметной двери в углу кабинета, ведущей в маленькую, но безупречно чистую совмещенную сантехнику. - Все там. Чистое.
Я не стал объяснять, где свет, где гель. Она разберется. Если она смогла разобраться в моем молчаливом предложении рубашки, то с душем справится.
Она посмотрела на дверь, потом на меня. Еще один кивок. Без слов. Она взяла рубашку с кресла, подошла к двери. Ее движения были скованными, будто она боялась сделать лишний звук, разбудить что-то, что спало в этой комнате.
Рука на латунной ручке. Щелчок замка - тихий, но в гробовой тишине кабинета прозвучавший как выстрел. Дверь закрылась.
И вот я остался один.
Точнее, не один. Отделенный от нее только дверью и, быть может, сантиметром фанеры. Через мгновение донесся другой звук - резкий, шипящий шум душа. Вода, ударяющаяся о кафель. Сильный напор. Как будто она хотела смыть не только грязь, а слой кожи. Может, и слой памяти.
Я отодвинул свою стопку. Поставил бутылку на прежнее место. Мои руки легли на стол ладонями вниз. Я смотрел на них, пытаясь ощутить привычную твердость полированного дерева под пальцами. Но ощущал только вибрацию. Тонкую, едва уловимую. Идущую не от пола. Изнутри.
Шум воды был теперь постоянным фоном. Белым шумом, который заполнял комнату, вытесняя тишину. Но эта тишина была обманчивой. Она была насыщенной. Насыщенной ее присутствием за стеной. Ее болью, которую она сейчас, наверное, выпускала вместе с водой, не позволяя себе плакать здесь, у меня. Ее доверием, которое она, сама того не понимая, мне оказала.
Я сидел и слушал. И чувствовал, как что-то во мне, какая-то важная, несущая балка, сдвинулась с места с тихим, леденящим душу скрежетом.
Шум воды был монотонным, гипнотизирующим. Он заполнил кабинет, вытеснив собой все остальные звуки - даже тиканье часов будто потонуло в этом белом гуле. Я сидел, обхватив голову руками, пальцы впились в волосы, давя на череп, как будто силой можно было вернуть в привычное русло разбегающиеся мысли.
Правильно ли я поступил?
Вопрос бился в висках тупым, навязчивым молотком. Протокол был нарушен со всех сторон. С самого начала. С того момента, как я не вызвал охрану или такси, а отвез ее к себе. А теперь Текила. Рубашка. Она в моем душе. В моем пространстве. Я позволил хаосу проникнуть в святая святых. Я пригласил его.
Мозг, отточенный годами на анализе рисков и контроле, пытался строить логические цепочки, но они рвались, как гнилые нитки.
Риск номер один: репутация.
Она работница конкурирующего заведения. Дочь владельца. Любой наш контакт, особенно такой, может быть истолкован превратно. Ирен Кокс, судя по тому, что я слышал и что сейчас было на Лине, не остановится ни перед чем. Она может использовать это.
- «Но разве это важно сейчас?» - Спросил тихий, странный голос внутри. Важнее было то, что она стояла передо мной, залитая чужой злобой.
Риск номер два: Алиса.
Моя дочь. Ее безопасность, ее покой превыше всего. Что, если это как-то выплывет? Если кто-то увидит?
- «Алиса сегодня с Катей. Она в безопасности. Она спит.» - Логичный ответ не приносил успокоения, только чувство вины. Я отодвинул ее на второй план ради ради чего? Ради сломанной девушки в грязной рубашке?