Poli Sa Власть денег

Риск номер три: я сам.

Моя система. Мой контроль. Все, что держало меня на плаву после Лены. Я сознательно ослабил защиту. Дал слабину. Почему?

Потому что в ее взгляде, когда она вошла, не было просьбы о помощи. Было что-то более страшное. Полное принятие поражения. И это принятие, эта тихая катастрофа в ее глазах, отозвались во мне глухим, забытым эхом. Я не видел в ней «проблему». Я видел себя. Того себя, что остался в пустом доме после похорон, когда мир превратился в бессмысленный, идеально чистый и безумно тихий ад.

Шум воды на секунду стих. Пауза. Потом снова включился. Она, наверное, намыливалась. Стирала с себя этот запах.

«Пап, ты сегодня какой-то другой. Не такой натянутый».

Слова Алисы вернулись, как удар током. Она заметила. Пятилетний ребенок, который читал меня как открытую книгу, увидела перемену. Какую? Что именно она уловила? Смягчение? Или новую, другую трещину? Я пытался вспомнить свое состояние последние дни. Да, бар работал. Да, графики соблюдались. Но внутри внутри была эта постоянная фоновая вибрация. Мысль о ней. О ее вопросе в парке. О ее признании. О том, как она ушла, оставив слова об «измененной системе» висеть в воздухе.

И тогда, как будто ждал этого момента слабости, возник призрак. Не визуальный. Чувственный. Запах ее духов - легких, цитрусовых, совсем не таких, как у Лины. Ощущение теплой руки на моем запястье. И голос. Тот самый, с легкой, уставшей насмешкой.

«Ну и как тебе живется, Тимошка?»

Я вздрогнул, физически отшатнувшись в кресле. Голос в голове звучал настолько ясно, что казалось, его можно услышать в комнате.

«Не жалеешь, что спустился с мостика? Отдал штурвал?»

Жалею ли я? О чем? О том, что не остался в своей капсуле? О том, что позволил этому этому живому, дышащему, раненому хаосу впустить себя внутрь?

Стыд. Горячий, едкий стыд накрыл с головой. За Лену. За то, что я не жалею. За то, что в этот самый момент, слушая шум воды в своем душе, где мылась другая женщина, я чувствовал не предательство, а страшную, запретную правильность. Как если бы я годами шел не туда, а сейчас, сбившись с пути, неожиданно увидел верную тропу. Она была заросшей, опасной, но верной.

Это было самое ужасное осознание за всю ночь. Хуже любого нарушения протокола. Я не просто плыл по течению. Я хотел плыть. И точка отсчета, с которой я сверял все свои «правильные» поступки, вдруг закачалась и поехала в сторону.

Шум воды прекратился. Наступила новая тишина. Глубокая, звенящая. Она закончила. Сейчас выйдет. В моей рубашке. И мне нужно было решить, кто я теперь. Капитан, вернувшийся на мостик? Или человек, который наконец-то сошел на берег, даже если этот берег был усыпан битым стеклом.

Тишина после душа была иной. Не пустой, а заряженной ожиданием. Воздух в кабинете казался более густым, будто впитал в себя пар и тепло из-за двери. Я сидел, уставившись в темную поверхность стола, но не видел ее. Я видел ее шаг.

Тот самый шаг, который она сделала, переступив порог этого кабинета. Не тогда, когда вошла с улицы - тогда ее привела нужда, отчаяние. А позже. После паузы. После того, как я положил рубашку на стол. В тот момент, когда она, преодолев невидимый барьер из гордости, страха и непонимания, двинулась вперед и взяла ее.

Что я почувствовал тогда?

Я заставил себя пережить этот момент снова, нарочно, как делал всегда при разборе критических ситуаций. Замедлил мысленную запись. Вот она замирает. Вот ее глаза бегают от рубашки ко мне и обратно. Вот в них вспыхивает и гаснет целая буря: недоверие, подозрение, стыд, потребность. Вот ее рука, медленная, нерешительная, тянется. Пальцы касаются ткани. Сжимают. Поднимают. Она прижимает сверток к груди, к тому месту, где, я теперь был почти уверен, скрывался синяк - материальное доказательство чужой жестокости.

И что же? Где привычное, острое, как игла, раздражение от вторжения в мое пространство? Где холодный гнев на нарушение порядка? Где желание взять ситуацию обратно под жесткий, безличный контроль?

Их не было.

Вместо этого было облегчение. Глубокое, тихое, почти физическое облегчение, как будто с моих плеч сняли тяжелый, невидимый груз, который я так долго таскал, что перестал его замечать.

Она сделала выбор. Вопреки всему - гордости, страху, логике, которая наверняка кричала ей, что это ловушка или унижение. Она увидела протянутую руку (пусть и в виде куска ткани) и взяла ее. Не для того, чтобы упасть. Чтобы остаться.

«Остаться рядом. Один на один.»

Эти слова пронеслись в голове с кристальной ясностью. И за ними, как эхо, пришло осознание, от которого перехватило дыхание: я рад этому.

Не «я это допустил». Не «я смирился». Не «я исправляю ошибку».

Я. Рад.

Это была правда, голая и неудобная, как обнаженный нерв. Она жгла изнутри, стыдила, противоречила всему, во что я верил последние годы. Радость от нарушения собственных правил. Радость от того, что кто-то вломился в мою крепость и я я не стал чинить ворота. Я смотрел, как они остаются распахнутыми, и чувствовал не панику, а странное, щемящее предвкушение.

Шум воды прекратился несколько минут назад. Тишина за дверью была полной. Она, наверное, вытиралась. Надевала рубашку. Приводила в порядок мокрые волосы. Совершала те маленькие ритуалы возвращения к себе, к своему телу, очищенному от чужой грязи.

А я сидел здесь и признавался самому себе в чем-то, что было страшнее любого внешнего риска. Я хотел, чтобы она вышла. Чтобы она села в это кресло напротив. Чтобы она была здесь, в моем пространстве, в моей рубашке. Я хотел этого больше, чем очередной безупречно проведенной инвентаризации или идеально соблюденного графика отхода ко сну.

Это было безумием. Это было слабостью. Это было всем, против чего я так долго боролся.

И это было единственным за долгое время чувством, которое казалось живым. Не законсервированным. Не должным. Не частью плана. А живым, дышащим, пульсирующим - и потому бесконечно опасным.

Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Ладони были влажными. Сердце билось нечасто, но глухо, с тяжелыми ударами, отдававшимися где-то в горле.

Признание было сделано. Про себя. Теперь оставалось жить с его последствиями. И первое последствие вот-вот должно было выйти из-за той двери.

Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине, которую я только начал принимать. Я открыл глаза, не двигаясь, чувствуя, как каждый мускул в теле напрягся, будто готовясь к удару или прыжку.

Дверь открылась не полностью, лишь настолько, чтобы пропустить ее. И она вышла.

Воздух из кабинета словно выдохнул, а потом замер. Мой мозг, только что занятый глубоким самоанализом, на секунду отключился, уступив место чистому, животному восприятию.

Вода. Она все еще была на ней. Не в лужах, а в атмосфере. Влажные светлые пряди волос, липшие к вискам и шее. Лицо, вымытое до скрипа, бледное, почти прозрачное, с каплей, застывшей на кончике ресницы. Кожа на плечах и ключицах, гладкая и сияющая под светом лампы, казалась новой, только что открытой.

И рубашка.

Моя рубашка.

Сланцево-серая ткань, такая строгая и чуждая на мне, на ней обрела какую-то невероятную, мягкую жизнь. Она была на ней велика, конечно. Плечи сползали, создавая глубокий, небрежный вырез. Рукава были закатаны до локтей толстыми, неаккуратными валиками, обнажая ее тонкие, изящные запястья. Основное полотно рубашки ниспадало свободными складками, скрывая линии ее тела, но заканчивалось. Где-то высоко на бедрах.

А ниже были ноги. Голые. Длинные, стройные, бледные, с едва заметными каплями воды, скатившимися с мокрых волос и высыхавшими на коже. Она стояла босиком на темном паркете, ее пальцы ног слегка поджались от прохлады.

«Моя рубашка. Чертовски идет ей.»

Мысль пронеслась стремительно, обжигающе, вырвавшись из самых темных, запретных глубин, куда я даже сам боялся заглядывать. Она не была оценкой. Она была констатацией факта, который ударил с силой физического воздействия. Это видение - она в моей одежде, такая уязвимая и в то же время невероятно своя - было самым прямым, самым безжалостным вторжением в мою систему из всех возможных. Оно не ломало защиту. Оно просто проходило сквозь не-, как призрак сквозь стену, оставляя после себя ледяной восторг и панику.

Я замер. Не смог отвести взгляд. Мои глаза, против моей воли, скользнули от ее лица вниз, по линии открытой шеи, по складкам ткани на груди, к тому месту, где ткань заканчивалась, и начиналась гладкая, белая кожа бедер. Я видел каждую каплю, каждый мускул, напрягшийся под ее кожей от неловкости.

И она - почувствовала. Ее взгляд, который сначала был робким, вопросительным, встретился с моим. Уловил его траекторию. Задержался на моих глазах, и в ее собственных что-то дрогнуло. Не страх. Не гнев. Смущение. Острое, жгучее, окрасившее ее щеки легким румянцем. Она поняла, что я вижу. И что мне что это зрелище на меня действует.

Это осознание с обеих сторон повисло в воздухе, густое и неловкое.

Адреналин ударил в виски. Надо было что-то делать. Слово. Жест. Любое действие, чтобы разрядить эту наэлектризованную тишину, чтобы вернуть хоть тень контроля над ситуацией и над собственными реакциями.

Я резко, почти грубо, отвел глаза. Повернулся к столу. К бутылке. К стопкам. Мои движения были резче, чем обычно, не такими выверенными. Я схватил бутылку, налил. Не глядя на уровень. Жидкость плеснулась через край первой стопки на полированное дерево. Я проигнорировал это. Налил вторую. Поставил бутылку с глухим стуком.

Ритуал. Спасительный, понятный ритуал. Действие, в котором можно утопить панику, замешательство, этот странный, сжимающий горло комок.

Я все еще не смотрел на нее, чувствуя ее взгляд на себе, на моих руках, на этом неуклюжем спектакле спасения.

- Садитесь, - прорычал я, и голос мой звучал хрипло, непривычно для моих собственных ушей. Я пододвинул одну из стопок к краю стола на ее сторону. Приказ. Укрытие. Еще одна линия обороны, которую я сам же и разрушил, но отчаянно пытался восстановить хотя бы видимость.

Текила в стопке стояла, отражая свет, как маленькое, янтарное, обманчиво спокойное озеро. За ней должна была последовать она. И тогда тогда нужно было решать, что делать дальше. Но для начала нужно было пережить этот момент, когда она сядет, и ткань моей рубашки подтянется еще на сантиметр выше, и этот сантиметр будет значить больше, чем все предыдущие часы молчания.

Она не села сразу. Я чувствовал ее колебание, витал в воздухе, как статический заряд. Я смотрел на свою стопку, на темное дерево стола, на то самое влажное пятно от пролитой текилы. Все, что угодно, лишь бы не поднимать взгляд и не увидеть снова ее бледные ноги на моем полу, ее пальцы, вцепившиеся в подол моей же рубашки.

Потом - легкий шорох ткани, едва уловимый звук шага. Она села. Я не видел этого, но ощутил изменение в пространстве: ее присутствие стало ближе, плотнее. Она заняла свое место в кресле напротив, приняла предложенную позицию в этой немой игре.

Только тогда я позволил себе поднять глаза, но не выше уровня стола. Ее руки - теперь сухие, чистые - лежали на коленях, пальцы все так же были слегка сжаты. Пол рубашки теперь лежал складками на ее бедрах, прикрывая все, что нужно, но воображение, это чертово предательское воображение, уже нарисовало картину и отказывалось ее стирать.

В голове гудело. Мысли, обычно четкие и рассыпанные по полочкам, превратились в хаотичный рой.

«Алиса.»

«Бар.»

«Утренняя поставка.»

«Отчетность.»

«Встреча с поставщиком в»

Но все эти пункты плана, все эти якоря, за которые я цеплялся каждый день, потеряли вес. Они казались бумажными, ненастоящими по сравнению с плотной, живой реальностью этой ночи. Этого кабинета. Этого человека напротив.

Это утро, ясен пень, будет долгим. Оно уже выбилось из всех мыслимых графиков. Не было плана на тот случай, если в пять утра в твоем кабинете сидит девушка в твоей рубашке после того, как ее облили дерьмом в прямом и переносном смысле. Не было протокола. Была только эта звенящая тишина, два полных бокала и необходимость сделать следующий шаг. Но какой?

Старый я, тот, что был две недели назад, уже знал бы ответ. Отвезти домой. Дать денег на такси. Кивнуть. Закрыть дверь. Вернуться к порядку.

Но этот я этот я смотрел на нее, на тень синяка, угадывающуюся под тонкой тканью на ее предплечье, на влажные ресницы, на покусанную губу, и понимал, что старые решения больше не работают. Они были как ключи от двери, которая уже была взломана.

Мне нужно было принять новое решение. Не реактивное, не по протоколу. Сознательное. И, возможно, самое безрассудное в моей жизни.

Я медленно потянулся к карману брюк, где лежал телефон. Движение было нарочито медленным, чтобы не спугнуть. Я вынул его, положил на стол. Экран был темным, немым укором.

Мои пальцы привычно нашли клавиши, не глядя. Сообщение Кате. Это было логично. Практично. Алиса не должна видеть это. Что бы «это» ни было. Она должна быть в безопасности, в тепле, в привычном мире. Моем старом мире.

Я набрал коротко, без лишних слов, как всегда:

«Тим» [05:56]

- Алиса сегодня целый день с тобой. Все в порядке. Спасибо.

Палец завис над кнопкой отправки. Это был не просто текст. Это был акт капитуляции. Признание того, что я не справлюсь. Что я выбираю не справляться с ролью отца в сегодня, потому что есть нечто иное, что требует всего моего внимания. Чувство вины, острое и знакомое, кольнуло под ребра.

«Лена, прости.»

Но рядом с виной было другое чувство. Огромное, пугающее, освобождающее чувство права. Права на этот беспорядок. На эту ошибку. На эту ночь.

Я нажал «отправить».

Щелчок вибрации подтверждения прозвучал оглушительно громко. Я перевернул телефон экраном вниз, отрезав себя от внешнего мира. От планов. От долга. Осталось только здесь и сейчас. Этот кабинет. Эта текила. Она.

Я наконец поднял глаза и встретил ее взгляд. Она наблюдала за мной, за этим маленьким спектаклем с телефоном. В ее глазах было понимание. Она знала, что это значило. Что я только что сделал.

Я взял свою стопку. Поднял ее. Не для тоста. Как якорь.

- За нелегкий выбор, - сказал я. Голос был тихим, но в нем не было хрипоты. Была усталая ясность.

Я не уточнил, о чем речь. О ее выборе прийти сюда? О моем выборе пустить ее? О решении оставить Алису у Кати? Пусть это будет обо всем сразу. Пусть это будет за ту трещину, что пошла по льду нашего контролируемого одиночества, и за ту странную, новую землю, что открылась под покровом ночи.

Я выпил. Она, не отводя глаз, последовала за мной.

Поставив стопку, я больше не чувствовал необходимости спасаться в ритуалах. Контроль был отпущен. Штурвал отдан. Теперь оставалось только одно: плыть. И смотреть, к какому берегу, к какой буре, к какому рассвету вынесет нас это течение.

Глава 12.

Ангелина. «Точка кипения»

Тишина после душа была густой, как вата. Но не давящей. Другой. Она вобрала в себя шипение воды, стук моего сердца и теперь лежала в комнате чистым, прохладным слоем. Я сидела в кресле, слишком большом, слишком глубоком, и пыталась в нем не утонуть.

Но утонуть было некуда. Меня держала на поверхности ткань. Его ткань.

Рубашка. Она была на мне, и это ощущение перекрывало все остальное. Не вес - она была легкой. А присутствие. Ткань цвета мокрого асфальта облегала плечи не как моя одежда, а как чужая кожа, которую мне дали на время. Она пахла. Не парфюмом. Чистотой. Дорогим кондиционером для белья. И чем-то еще, едва уловимым - деревом, может быть, или холодным металлом. Его запахом. Точнее, запахом его порядка.

Я втянула воздух носом, пытаясь разобрать ноты. И поймала себя на том, что делаю это не с отвращением, а с жадным, почти болезненным любопытством. Этот запах вытеснял другое - сладковатую вонь сиропа, табачный душок от дыхания Ирен, тот липкий шлейф унижения, что тянулся за мной с порога «Ночи». Он был антидотом. И тюрьмой.

Потому что, сидя в этой рубашке, я не могла забыть, чья она. Он не «парень». Не Тимофей из парка, с которым можно обменяться колкостями. Он - Он. Владелец. Хозяин этого места и, кажется, всего, чего касается. Ему сколько? За тридцать, однозначно. Может, под сорок. Года не были вырезаны у него на лице, но они читались в глазах - темных, слишком знающих. Он смотрел на мир так, будто уже видел все его варианты и выбрал самый безошибочный, самый скучный. У него наверняка была жизнь. Налаженная, обустроенная, с графиком и счетами. Семья? Возможно. Женщина? Наверняка была. Такие не бывают одни. Они либо выбрали одиночество сознательно, либо их выбрали.

А я сидела тут, в его святилище, в его рубашке, с глупым синяком под тканью и пустотой внутри, оставшейся после взрыва ярости. Девочка. Совсем девочка, которую облили грязью и которая приползла к первому, кто показал не жалость, а молчаливое понимание. Как беспризорный котенок, которого впустили в дом не потому, что хотели, а потому, что было неловко выгнать на холод.

«Что ты тут делаешь, дура?» - шипел во мне голос, пропитанный стыдом. «Играешь во взрослую? Смотри-ка, рубашка от кутюр, текила коллекционная. Он сейчас допьет, вежливо спросит адрес, вызовет такси и выставит за дверь. Кивнет на прощанье. «Будь аккуратнее». И все. И он будет прав. На все сто. Так и должно быть. Ты - случайность. Сбой. Инцидент, который он почти что устранил».

Но тогда почему он смотрел на меня не так, как смотрят на инцидент? Почему в его кабинке пахло не дезинфекцией, а его кожей и деревом? И почему эта чуждая, тяжелая ткань на моих плечах чувствовалась не как униформа слуги, а как доспех? Нелепый, чужой, но доспех.

Я сжала пальцы на коленях, и ткань рубашки мягко поддалась. Она была прочной. Надежной. Как стены этого кабинета. И, сидя внутри нее, я начала понимать самую страшную вещь: мне было не просто неловко. Мне было спокойно. И это спокойствие было опаснее любой паники. Потому что оно означало, что я сдаюсь. Не ему. Этой ситуации. Этой неправильной, невозможной, единственно возможной сейчас правде.

Я не смотрела на него прямо. Смотрела на его руки. Они лежали на столе - большие, с широкими ладонями и длинными, четкими пальцами. Совсем не такие, как у парней моего круга - нервные, суетливые, с обкусанными ногтями или лихими тату. Его руки были чистыми. Идеально. Но не женственными. В них чувствовалась сила, привыкшая не к жестам, а к действию. К тому, чтобы держать, нести, строить, управлять. На запястье - часы с темным циферблатом. Дорогие, молчаливые. Они не тикали, они просто были. Как и он.

Он взял бутылку. Движение было экономичным, без единого лишнего микродвижения. Наклонил, и янтарная струя, густая, как мед, полилась в стопку. Звук был глухим, бархатным. Он не пролил ни капли. Контроль. Абсолютный, доведенный до автоматизма контроль над каждой молекулой в его пространстве. Меня это должно было раздражать. Должно было злить. Вместо этого я ловила себя на том, что замерла, завороженная этой безжалостной точностью. В ней была своя дикая, холодная красота.

Он поставил бутылку, взял стопку, протянул через стол мне. Не сказал «Держи». Просто протянул. Его взгляд скользнул по моему лицу, поймал мой, и в нем не было ни вопроса, ни приглашения. Была констатация: «Это - следующий шаг. Ты делаешь его или нет?»

Я взяла стопку. Пальцы снова коснулись его. Мимолетно. Но уже не вздрагивая. Кожа на его руках была теплой, сухой, немного шершавой. От работы? От жизни?

- За нелегкий выбор, - сказал он. Голос был низким, немного хриплым от ночной тишины, но в нем не было ни тени насмешки.

Мой выбор? Прийти сюда? Взять рубашку? Или его выбор - пустить меня? Оставить? Выбросить белый флаг своего безупречного порядка?

Я кивнула. Не в ответ, а просто чтобы движение разбило лед внутри меня. Мы выпили почти одновременно. Второй глоток текилы обжег уже не так сильно. Огонь растекся по жилам не колючими иглами, а теплой, тяжелой волной. Он не пьянил. Он размягчал. Растворял последние острые углы страха, которые все еще цеплялись за ребра. Это было химическое разрешение. Разрешение не думать, не анализировать, не взвешивать «почему» и «зачем». Просто быть. Здесь. В этой комнате. С этим человеком.

Я поставила стопку, и звук стекла о дерево прозвучал слишком громко в тишине. Я почувствовала, как вздрагиваю, и тут же поймала его взгляд. Он не улыбнулся. Не поднял бровь. Просто смотрел. И в этом взгляде, таком же прямом и неотступном, как раньше, я вдруг увидела не сканирование, не оценку. Увидела признание. Как будто он видел не мою мокрую голову и чужую рубашку, а ту самую внутреннюю битву, что только что отгремела у меня внутри. И он не осуждал проигравшую сторону. Он констатировал факт.

И в этот момент вся моя мантра про «Он слишком взрослый, он другой, он из другого мира» - дала трещину. Потому что этот взгляд был не взглядом взрослого на ребенка. Это был взгляд человека на человека. На того, кто тоже устал, тоже сомневается, тоже сделал сегодня выбор, за который сейчас расплачивается тишиной и текилой.

Возраст, опыт, статус - все это было снаружи. Как дорогая рубашка. А внутри, под тканью, мы оказались странно равны. Не по положению. По состоянию. По этой оглушительной, наступившей после бури тишине.

Тишина затянулась, но теперь она была не пустой, а насыщенной. Как воздух перед грозой, который уже вобрал в себя первый запах озона. Я сидела и думала о его контроле. Это было невозможно не делать - он висел в комнате, как невидимый каркас.

«Он как скала, - вертелось у меня в голове. - Все по плану. Каждая книга на полке, каждая бумага в ящике, каждая бутылка на полке в баре - на своем месте. У него, наверное, даже полотенца сложены по армейскому уставу. Такие люди не тратят время на на вот это». Я мысленно махнула рукой на весь кабинет, на себя в его рубашке, на две пустых стопки между нами. «На хаос. На эмоциональные выбросы. На пьяных девиц с проблемами. У них есть дела. Серьезные. Им некогда».

Логично. Железобетонно логично. Таким и должен был быть его следующий шаг: вежливый кивок, вопрос об адресе, звонок такси. Инцидент исчерпан, система восстановлена. Я уже готовилась внутренне сжаться от этого неизбежного, правильного финала.

Но память, предательская и точная, выдала кадры. Не сегодняшние. Вчерашние.

Его смех в парке. Короткий, тихий, неожиданно живой. Как трещина на ледяной поверхности.

Его лицо, когда я швырнула ему в лицо вопрос про «сервис». Не гнев. Не раздражение. Глубокую, сосредоточенную задумчивость, будто он решал уравнение со всеми известными, кроме одного.

Его рука, тянущаяся к ящику стола за рубашкой. Не колеблющаяся. Твердая. Но в этом движении не было холодной эффективности. Было решение. Личное. Не из протокола.

И тогда до меня стало медленно доходить. Его контроль - это не просто привычка. Это крепость. И крепости строят не от хорошей жизни. Их строят, когда ждут осады. Или когда уже однажды брали штурмом.

Он не «слишком взрослый». Он - настоящий. И его «настоящность» была не в паспорте, а в этой чудовищной, невыносимой честности. Он не играл в крутого пацана, как Арсений, когда хочет кого-то впечатлить. Он не играл в умудренного жизнью страдальца, как некоторые клиенты в баре после третьего виски. Он не играл вообще. Он либо контролировал - и тогда был непробиваем, как титан. Либо отпускал контроль. И тогда становился уязвимым. Настоящим. И этот второй вариант был в миллион раз страшнее первого. Потому что если это не игра, не роль, не «сервис», то что?

Что, если его смех в парке был настоящим? Что, если его задумчивость после моего вопроса - настоящей? Что, если эта рубашка на мне - не жест вежливости хозяина заведения, а что-то личное?

От этой мысли стало не по себе. Но и оторваться от нее было нельзя. Она была как магнит. Притягивала и пугала одновременно. Потому что если он настоящий в своей уязвимости, то и я должна быть настоящей. А я а кто я, если снять все маски - саркастичную барменшу, послушную дочь, бронированную одиночку? Остается только вот это: девушка в чужой рубашке, с синяком и кучей вопросов, на которые нет ответов.

Я посмотрела на него. Он сидел, откинувшись в кресле, его взгляд был расфокусированным, направленным куда-то в пространство между нами. Он думал. О чем? О барной поставке? О нашей немой, абсурдной ситуации? О этом?