Перл С. Бак Гордое сердце

В этот момент Сьюзан ставила в воду букет алых роз, который прицепила к поясу, убегая из родительского дома. Но услышав: «Ты просто чудо!» – бросилась к Марку, зарылась лицом ему в плечо.

– Перестань, перестань! – воскликнула она сдавленным голосом. – Не называй меня так!

Марка это поразило.

– Но почему? – воскликнул он. – Я серьезно! Тебе не нравится, когда говорят, что ты чудо?

– Нет, нет, нет! – приглушенно повторяла она.

– Хорошо, – выдохнул он. – Хотя не понимаю… большинство людей…

Сьюзан вдруг подняла голову и втянула носом воздух.

– Мясо горит! – воскликнула она. – Вот тебе и чудо! – И бросилась заталкивать шкворчащий кусок мяса на тарелку; а Марк не мог понять, смеется она или плачет.

– Никогда в жизни так не хотела есть! – весело объявила Сьюзан.

– И я, моя милая, – ответил Марк.

Во время ужина при свечах неловкость между ними почти растаяла. Снова оба сделались реальными – почти, но не совсем.

«Это все свет, – думала Сьюзан, вглядываясь Марку в лицо. – Из-за мерцающих свечей глаза кажутся затененными, как будто пустыми. Но они вовсе не пусты. Это же мой муж! Я так его люблю!» Однако за пределами ее любви, за границами женщины, влюбленной в Марка, продолжался бесконечный внутренний диалог. «Теперь он точь-в-точь как та глиняная голова. Быть может, я сделала с ней все, что могла, – и оживить не смогу? Может быть, я и не умею творить жизнь. Способна ли я стать настоящим скульптором?»

На это Сьюзан решительно ответила себе: да, она способна сотворить новую жизнь.

Они вместе вышли на крыльцо, откуда открывался вид на озеро, сели там, и Марк закурил трубку. Долго сидели молча, бок о бок, наконец осознав присутствие друг друга.

– Это начало, – прошептала Сьюзан.

– Начало нашей жизни, – откликнулся Марк.

В молчании и в лунном свете они становились друг для друга все яснее, все ближе. Луна смывала все цвета с лиц, со щек, из глаз, и четче проступали контуры. Сьюзан ясно ощущала само существо Марка: живое, дышащее, замершее в робком ожидании.

– А теперь в озеро! – сказал он вдруг.

Они сбросили одежду – две белоснежные фигуры в сиянии луны. Марк словно мраморная статуя, думала Сьюзан; прикоснись к нему – быть может, окажется холодным, как камень. Но потом взглянула на свое тело: она тоже словно мраморная, но ведь совсем не холодная. Марк стоял неподвижно, не сводя с нее глаз, и Сьюзан чувствовала, что его бьет дрожь.

– Давай к озеру наперегонки! – воскликнула она, желая вдохнуть в эти белокаменные тела движение и жизнь.

Рука об руку они бросились бежать и вместе с разбега прыгнули в озеро. Немного поплавав, вышли на берег. Марк дрожал.

– Слишком холодно, – сказал он. – Давай разожжем камин.

Они вбежали обратно в дом, заперли дверь от ночи и лесной темноты; Марк сложил в камине поленья, Сьюзан, присев, зажгла растопку, и скоро в очаге уже пылал огонь. Оба присели у огня, а потом потянулись друг к другу. Сьюзан откинула голову назад, встречая поцелуй. Но за миг до того, как губы Марка коснулись ее губ, сознание Сьюзан, отстранившись, взглянуло на эту сцену со стороны, и она сказала себе: «Вот! Вот какой взгляд должен быть у глиняной головы. Теперь в нем есть жизнь».

Неоконченная голова стояла на чердаке, где Сьюзан собиралась когда-нибудь устроить себе мастерскую. Но пока она не ощущала надобности в собственной комнате. Целый дом – маленький домик в конце улицы, где она играла ребенком, – стал ее домом.

Глядя на улицу из окна, Сьюзан видела то, что окружало ее всю жизнь: ряды аккуратных белых домиков, в дальнем конце – зелень кампуса, и над ней – купол главного здания университета, где преподавал ее отец и отучились четыре года они с Марком. Свой университет она и любила, и презирала: понимала, что он маленький, провинциальный, всецело зависит от своих попечителей – двух состоятельных фермеров, адвоката и президента городского банка; и все же любила своих темпераментных, костлявых, сварливых, придавленных бедностью профессоров. Каждый из них был не просто преподавателем, но человеком, на которого ворчал после факультетских собраний отец – как, например, на профессора Сэнфорда: «Этот Сэнфорд просто ненормальный! И плевать мне на то, как он хорош в астрономии. Он, кроме своих звезд, ничего не видит».

Бедный профессор Сэнфорд! Что правда, то правда: его истинная жизнь протекала среди звезд. Да и все они жили где-то в других местах – не в этих домиках, где их бледные жены растили детей, выполняли без прислуги всю домашнюю работу, да еще и изо всех сил старались быть «культурными». Сьюзан так хорошо их знала – и теперь всякий раз, выглядывая из окна, вновь погружалась в это знание. Она любила их всех, любила и немного жалела. Все они так старались жить красивой, достойной жизнью; но в бедных домиках, слишком тесных, выстроенных слишком близко друг к другу, вечно приходилось заглушать то крик детей, то собственный смех, гнев или рыдания. Только молчание сохраняло для них иллюзию личного пространства. А личное пространство было необходимо: ведь это все образованные люди, им тяжело жить друг у друга на головах. Над бедностью можно шутить – они и шутили. Но однажды на факультетской вечеринке для старшекурсников маленькая миссис Сэнфорд – все в том же обвисшем черном платье с кружавчиками, которое надевала каждый год, – стиснула руки, как-то робко взглянула на Сьюзан и спросила:

– Сьюзан, дорогая, а чем ты собираешься заниматься?

– Всем! – весело ответила Сьюзан.

Миссис Сэнфорд снова стиснула свои сморщенные от воды руки с чистыми обломанными ногтями. Был понедельник; с раннего утра миссис Сэнфорд перестирала вещи всей семьи, выскользнула во двор и быстро все развесила, отводя взгляд от соседских заборов, за которыми другие жены делали то же самое.

– Ох, Сьюзан! – сказала она. – Дорогая, ты меня пугаешь. Так ужасно знать все, чего хочешь от жизни, и не иметь возможности получить. Иногда мне думается, лучше уж не знать: например, лучше не уметь читать, чем уметь, но не иметь книг, или страстно желать петь, но не иметь чем заплатить за обучение.

Сьюзан не знала, что ответить. Миссис Сэнфорд улыбнулась и похлопала ее по руке.

– Но ты, дорогая, так талантлива! Уверена, тебя ждет успех!

Тут кто-то рядом сказал громко: «А теперь, может быть, миссис Сэнфорд для нас споет?»

– Да что вы, дорогая, – откликнулась миссис Сэнфорд, – кому это нужно? Никто не захочет меня слушать!

– Я хочу! – сказала Сьюзан. – Пожалуйста, миссис Сэнфорд, спойте! Мне так нравится слушать ваше пение!

– Правда, дорогая? Что ж, хорошо.

Все стояли и слушали, как миссис Сэнфорд негромко, печально, с придыханием поет: «Kennst du das Land?»[2] Много раз Сьюзан слышала от нее эту мелодию; почему же теперь при воспоминании об этом так хотелось плакать? Всякий раз, выглядывая на улицу, она вспоминала, какой была миссис Сэнфорд, когда пела.

Но западные окна их домика выходили на Бродяжий лес. Там Марк сделал ей предложение и она согласилась. В тот день он спросил: «Куда пойдем, Сью?» А она ответила: «Давай в Бродяжий лес, всегда туда хотела!»

Маленькими они не играли в Бродяжьем лесу – из-за детского суеверия, передаваемого от поколения к поколению в школах и во дворах, будто бы по лесу ходит призрак бродяги, что повесился там много лет назад, совсем рядом с улицей, откуда доносились голоса и смех. Должно быть, освещенные окна подмигивали ему, когда он доедал у костра свой одинокий ужин: рядом с телом нашли полупустую банку фасоли, значит, ему не грозило умереть с голоду. И дрова лежали рядом – костер бы не погас. В карманах у бродяги нашлись даже деньги – хватило на то, чтобы без шума его похоронить. Деньги лежали в конверте с надписью карандашом: «Похорон не надо, просто закопайте». Словом, не было никаких причин вешаться почти что на глазах у людей. Такой это был странный поступок, что матери встретили его почти с облегчением. «Пропащий человек, – говорили они над головами у детей. – Останься он жив, еще неизвестно, что бы натворил». И дети, не понимая слов, но улавливая тон, превратили бродягу в призрака и не приближались к лесу, где он умер.

Но в тот день Сьюзан и Марк отправились туда, чтобы остаться одним, зная, что в Бродяжьем лесу их никто не побеспокоит.

– Не боишься? – со смехом спросила Сьюзан.

– С тобой – нет, – ответил он и тоже рассмеялся.

Теперь, когда сюда выходил окнами ее собственный дом, Бродяжий лес казался Сьюзан прекрасным безмятежным местом. Порой в середине дня, ожидая возвращения Марка, она заходила на опушку, бродила там среди деревьев, смутно вспоминая старую историю, но ничего больше не опасаясь: ведь они с Марком сделали лес своим. Странное это было место: такое тихое, с нетронутыми дикими цветами. Место, где никогда никого не встретишь.

Но даже в лес Сьюзан ходила нечасто. Ей всегда было чем заняться в доме. В сущности, он был еще совсем нежилым – хоть на следующий день после возвращения, когда Сьюзан с Марком пригласили к себе друзей, те восклицали: «Сью, как тебе это удалось? Можно подумать, вы здесь живете уже много лет!» А они с Марком рука об руку, счастливые простым и глубоким счастьем, принимали чужое восхищение как законную его часть. Ничего необыкновенного они не совершили – все женятся, да и домик у них был тесный; и все же оба чувствовали, что на их долю выпал какой-то необычайный успех.

В тот первый вечер, когда гости разошлись, Сьюзан и Марк вместе обошли весь дом – просто чтобы еще раз все это увидеть: гостиную, столовую, кухню, прихожую, лестницу, две спальни, кабинетик Марка и небольшую ванную, выложенную желтой плиткой. Марк хотел подняться на чердак, но Сьюзан его остановила.

– Не ходи наверх, – сказала она. – Там ничего нет. Я еще даже не думала, что там будет.

Верно, на чердак она не поднималась с тех пор, как отнесла туда неоконченную голову и свои рабочие инструменты. Так что они развернулись и пошли вниз. Потом, желая проверить, как работает камин в гостиной, Марк разжег огонь. В сущности, этого не требовалось: ночь была такая теплая, что они оставили дверь открытой и следили, как вдоль по улице, в домах друзей, один за другим гаснут огни. И какое же это было счастье! Все в жизни прекрасно: друзья, освещенные окна, и дом, и Марк, ее муж. А если пройти по улице и свернуть за угол – там ждут родители, и Мэри, и все ее счастливое детство, такое близкое, такое радостное. Как же ей повезло! И почему папа с ней прощался? Она ведь не уехала никуда – просто теперь живет с Марком. Но все осталось на своих местах. Едва захочет, сможет пробежать по улице, повернуть за угол, открыть дверь и вернуться в детство.

Впрочем, Сьюзан не тянуло возвращаться. Сейчас она была с Марком – и ничего иного не желала.

– Я счастлива! – прошептала она, порывисто повернувшись к нему.

Они сидели у огня, в тепле и умиротворении, и Сьюзан вдруг тихонько запела:

– О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей…

Марк рассмеялся.

– Первый раз я услышал от тебя этот гимн, – сказал он, – когда тебе было пять лет. Ты сидела на крыльце, на верхней ступеньке, шила платье для куклы. И пела.

– Серьезно? – воскликнула она. – Милый мой, и ты это запомнил?

– А ты даже не замечаешь, что поешь? – спросил он.

Сьюзан покачала головой.

– Это само выходит, – просто ответила она.

Утренней разлуки они страшились с того мига, когда Сьюзан налила Марку вторую чашку кофе. Затем он взглянул на часы.

– Десять минут, – торжественно сообщил он.

Сьюзан, подбежав к часам, повернула их циферблатом к стенке, а потом пододвинула стул вплотную к стулу Марка. Без него, казалось ей, дом станет невыносимо пустым.

– Вот бы ты работал дома! – сказала она с тоской. – Был бы, скажем, писателем или художником…

– Сью, ты вышла замуж за самого обыкновенного парня, – скорбно сообщил Марк, помешивая кофе. – Боюсь, ходить в контору мне придется до конца своих дней.

– Ты не обыкновенный – ты один такой на всем свете! – быстро возразила она и наклонилась, чтобы поцеловать его руку. Потом всмотрелась в него остро и пристально. – Мне нужно тебя запомнить на три с половиной часа, – объяснила она.

– Даже не уверен, что смогу сегодня вернуться домой на обед, – грустно произнес он. – Кто-то захотел посмотреть старый дом Грейнджеров.

– Ох, Марк! – простонала она. – Целый день?!

– Боюсь, что так, милая, – ответил он и, встав, снова повернул часы циферблатом наружу.

Само расставание было мучительным, миг, когда Марк повернул за угол и исчез, почти невыносимым; однако, едва Сьюзан осталась одна, живая жизнь вновь сомкнулась вокруг нее, окружив сотней задач. Сьюзан носилась по дому, наводила чистоту, расставляла и раскладывала по местам все семейное имущество. Потом прошлась по комнатам, в каждую вглядываясь так, словно хотела написать ее портрет, – каждую видела в целом и изучала каждую деталь: расположение стульев, нисходящую линию шторы, цветовой всплеск картины, яркий акцент цветка. Из совершенства каждой комнаты в отдельности рождалось прекрасное целое. И это совершенство не было застывшим: оно должно жить, участвовать в их с Марком жизни. Это будет их дом – дом, в котором они живут. Кабинет Сьюзан обставила «под Марка»: вот длинная софа, на которой он легко вытянется, вот плоские подушки – Марк, устав, любит лежать на плоском. Массивный, ничем не загроможденный письменный стол, простые и понятные картины на стенах. Странно сказать, но, кажется, Сьюзан лучше самого Марка понимала, что ему понравится. Собственные же вещи она постоянно переставляла, не в силах прийти к определенному решению. Где поставить туалетный столик, возле кровати или у окна? А цветы – здесь или там? Ни один вариант ее не удовлетворял: она пробовала так и этак, но не находила того, что искала.

Казалось, прошло всего ничего, а часы уже пробили полдень. Сьюзан ощутила себя виноватой за то, что время без Марка пролетело так быстро. Она, можно сказать, и соскучиться не успела, а он уже здесь! Из прихожей донесся его голос:

– Милая, я дома! Клиенты не пришли!

– О Марк!

Бросившись на кухню, Сьюзан принялась готовить все сразу. Забавно было смотреть, с какой сверхъестественной быстротой она режет салат и одновременно накрывает на стол, не забыв и вазу с цветами. Разумеется, настоящими: в этом доме – никаких искусственных цветов!

– Готово! – объявила она четверть часа спустя.

– Таких, как ты, на свете больше нет! – сказал Марк, отодвигая стул.

– Ну что за глупости! – ответила она. – Не надо… не люблю, когда ты так говоришь.

– Но сама посмотри, – энергично возразил он. – Что я успел? Вымыл руки, причесался, сменил галстук – я на него, похоже, чем-то капнул, так что…

– Я посмотрю, можно ли отчистить, – быстро сказала она.

– …спускаюсь вниз, а у тебя уже обед готов! Других таких и вправду нет!

Сьюзан улыбнулась и промолчала. В самом деле, почему ей так не нравится, когда Марк говорит: «Других таких нет»? Должно быть, от этого она чувствует себя одинокой. Хотела бы она быть такой же, как все. А Марк уже ел с жадностью проголодавшегося человека и при этом не закрывал рта.

– …без десяти двенадцать звонят и говорят, что дом Грейнджеров им не нужен, – рассказывал он. – Я уже начал набирать тебе, но подумал: «Зачем, просто поеду домой поскорее!»

– Чем им не понравилось у Грейнджеров? – с любопытством спросила она. – Прекрасный старый дом.

– Для слуг слишком далеко, – объяснил он.

– Может, им посмотреть летний дом Марси? – предложила она.

– А он продается? – спросил он.

– Кажется, я слышала, что теперь, после смерти мистера Марси, они переезжают за границу, – объяснила Сьюзан. – Не помню, от кого слышала, но…

– У тебя память как ежедневник! – воскликнул он. – И почему я сам об этом не подумал?

Марк встал и поспешил к телефону. Сьюзан ждала, чем кончится разговор.

– Шеф сказал, шикарная идея, – объявил Марк, снова садясь за стол. – А я сказал, это идея моей жены.

– О, Марк, зачем же? – с упреком воскликнула Сьюзан. – Мне просто случайно пришло в голову… вовсе не стоило говорить!

– Стоило, – резковато ответил он. – Тебе случайно пришло, а мне случайно – нет.

Сьюзан взглянула на него; сердце ее съежилось от страха.

– Я что-то сделала не так? – спросила она. – Марк, почему ты так сердито смотришь?

Он порывисто поднялся, подошел к ней и поцеловал.

– Что это ты села так далеко? – спросил он, подвигая ее стул к себе поближе. – Давай всегда сидеть рядом!

Сьюзан где-то читала, что любовь – сила, расширяющая наше бытие. Полюбив, начинают писать стихи или музыку, выполняют самые трудные задачи и те, кто никогда доселе не знал, что на это способен. Но у нее было не так. В любовь Марка она укуталась, как в теплое одеяло, – и не совершала ничего великого, даже в мечтах. Ни разу не поднималась на чердак, даже не вспоминала о лепке. Работы для рук хватало и в доме, который Сьюзан любила все сильнее день ото дня. Каждый день она творила свой дом заново, находя все новые способы освежить его и украсить, для каждой вещи находя самое безупречное место; потом шла на кухню, склонялась над поваренной книгой, вынашивала замыслы и тут же их осуществляла. А окончив все, довольная собой, полностью удовлетворенная своей жизнью, ждала, когда Марк вернется домой. Его любовью она окружила себя, словно стенами этого домика на краю леса.

Леса, о котором всегда помнила. Этот лес обманчив. Когда смотришь с улицы, кажется редколесьем, несерьезной рощицей; но стоит в него зайти – и будешь идти мили и мили, не встречая ничего, кроме заросшей темной чащи и почвы слишком каменистой и неровной, чтобы кто-нибудь решился сделать здесь вырубку и устроить ферму. Однажды встретишь темную речку, быстрый поток, мчащийся по ложу влажного черного камня, – и дальше снова потянутся бесконечные леса.

Марк этот лес терпеть не мог. В прошлое воскресенье, когда после обеда Сьюзан повела его сюда, брел рядом с ней молча, без всякого энтузиазма.

– Посмотри, какая красота! – говорила она, поднимая лицо к тенистым ветвям, листья на которых потемнели, достигнув середины лета.

– Как-то здесь жутко, – отвечал он. – Не знаю, почему я этого не заметил, когда делал тебе предложение? Хотя в тот день я ничего не замечал, кроме тебя.

Так, рука об руку, но в одиночестве, они дошли до реки, стиснутой черными каменными берегами.

– Должно быть, нужен миллион лет, чтобы промыть такое ущелье в твердом камне, – сказал Марк, и тяжесть этого миллиона лет немедля прибавилась к грузу их одиночества.

Они стояли на берегу, глядя вниз, как вдруг из провала донесся треск и грохот. Чуть ниже по течению, там, где река делала поворот, сорвался в поток большой камень. Прокатился по обрыву, ломая кусты, увлекая за собой землю и камешки поменьше, с грохотом плюхнулся в реку… миг смятения – и вода уже обтекала его с двух сторон, а он как будто стоял здесь веками.

– Пойдем домой, – сказал Марк. – Мы слишком далеко зашли. А об этом месте всякое рассказывают.

– Ты как-то говорил, что со мной леса не боишься, – напомнила она ему.

– И сейчас не боюсь, – возразил он. – Просто почему бы не гулять там, где светит солнце?

Так что они повернули домой. Когда выбрались из-под сумеречного древесного крова, солнце еще светило вовсю. Соседи возвращались кто с гольфа, кто с пикника. Вдалеке шли домой Люсиль и Хэл, а между ними топал Томми. Люсиль помахала Марку и Сьюзан, а Хэл крикнул:

– Жалко, ребята, что в клубе вас сегодня не было!

Марк помахал им шляпой, а Сьюзан рукой, и оба поднялись к себе на крыльцо.

– Надо бы иногда заглядывать в клуб, – сказал Марк. – А то еще решат, что мы зазнались.

– Не решат, – тепло ответила Сьюзан. – Они же нас знают!

Войдя в дом, она тут же забыла о Люсиль и Хэле – отправилась прямо на кухню и, напевая, занялась ужином.

– И все-таки, – сказал Марк несколько минут спустя, – очень легко дать людям повод думать, что мы зазнались. Особенно когда речь о таком человеке, как ты, Сью.

В этот миг Сьюзан резала померанцы для фруктового салата, думая о том, как чудесно будут смотреться на тарелке эти вспышки оранжевого – словно капли солнца. Услышав слова Марка, остановилась, выпрямилась с померанцем в руках, взглянула на него.

Примечания