Перл С. Бак Гордое сердце

Эту тень раздражения на когда-то красивом, а теперь поблекшем лице матери Сьюзан видела часто, но, охваченная какими-то своими порывами, вечно о ней забывала. Вот и теперь вошла в столовую, пританцовывая, и громко объявила: «Мы с Марком поженимся в следующем месяце!» И на лицо матери тут же пал туман.

– Куда торопиться? Успеете еще наесться семейной жизни досыта! – продолжала мать.

– Ну что ты такое говоришь? – проворчал отец, вгрызаясь в свой грейпфрут.

– А ты, отец, со мной не согласен? – поинтересовалась мать.

– Согласен, конечно, – но, знаешь ли, сейчас это совершенно не наше дело, – отрезал он.

– Так мало тебе осталось девочкой побыть, – жалобно продолжала мать, – а потом – прощай, свобода!

– Мы с Марком считаем, что после свадьбы станем свободнее, чем сейчас, – ответила Сьюзан. – Я принесу яйца.

– Что ж, поступай как хочешь, – вздохнула мать. – Только не понимаю, когда мы все успеем?

– Я справлюсь, – ответила Сьюзан.

Мэри привычно молчала, лишь переводила с одной на другую большие серьезные черные глаза. Наедине с матерью она легко болтала о пустяках, но перед отцом и Сьюзан всегда помалкивала. Ей предстояло стать единственной подружкой невесты: Сьюзан казалось, что Мэри и польщена этим, и недовольна. Заметив ее взгляд, Сьюзан остановилась у кухонной двери.

– Мэбс, твое платье будет следующим! – весело сказала она. – Я его уже представляю: персиковый цвет, облако оборок и огромная шляпа!

Мэри натянуто улыбнулась, словно никак не могла вообразить свое смуглое личико между персиковыми оборками и огромной шляпой. В отчаянии от собственной некрасивости, сама она неизменно выбирала что-то самое простое и скучное. И теперь ответила: мол, в персиковых оборках она будет похожа на чернослив.

– Глупости! – воскликнула Сьюзан. – С твоими-то глазами?

Мэри промолчала, только шмыгнула носом.

– Где твой носовой платок? – поинтересовался отец, подняв взгляд от газеты.

Мэри вскочила. Вечно он к ней придирается! К тому же носового платка у нее не было. Сьюзан, ставя яйца на стол, достала из-за пазухи чистый платочек и протянула сестре.

– Сморкайся в платок, дорогая, – рассеянно сказала мать. Она смотрела в окно и вдруг воскликнула: – Смотрите-ка, Марк! Не случилось ли чего? Что-то он рано.

Сьюзан и сама его увидела, так что уже бежала к дверям.

– Я начала лепить твою голову! – крикнула она на бегу. – Хочешь посмотреть?

– Не могу, спешу, – ответил он. – Ну же, поцелуй меня! Сью, я много думал о нашей свадьбе. Что, если мне не повысят жалованье?

– Давай ни о чем не думать и просто делать что хотим! – отмахнулась она. – Вот что я тебе скажу: не проси прибавки. У меня есть идея. Миссис Фонтейн хочет украсить сад Купидоном, и я сказала, что смогу его сделать. Попрошу у нее за Купидона сто пятьдесят долларов.

– Сто пятьдесят? – воскликнул он. – Это же куча денег! Я столько в месяц не зарабатываю. Это больше, чем принесет мне прибавка с сегодняшнего дня до июня.

– Значит, мы поженимся! – успокоила она его.

Но Марк колебался, вглядываясь в ее сияющие карие глаза.

– Мне не нравится брать у тебя деньги, – сказал он наконец.

– Ну что за глупости! – с упреком воскликнула Сьюзан. – Ведь все остальное у нас общее, верно?

– Какое же ты чудо! – прошептал он. Сжал ее в объятиях, на миг оторвал от земли. – Ладно, мне пора бежать!

Лишь когда Марк ушел, Сьюзан вспомнила, что он забыл взглянуть на голову. Но и неважно. Тем лучше: Сьюзан еще над ней поработает. Вприпрыжку она вернулась в столовую.

– Все улажено! – сообщила она, накладывая себе полную тарелку яичницы.

– Поэзия в наши дни мало ценится, – скорбно сообщил отец. Он просматривал объявления о рабочих местах. – Людям нужно совсем другое… Вот, пожалуйста: «Мужская прислуга. Обязанности: работа на конюшне и в котельной, вождение автомобиля, помощь в уходе за садом». Недурное занятие для разочарованного поэта. «Требуется супружеская пара. Обязанности женщины: готовить, штопать, убирать в доме…» Дженни, что скажешь? – поинтересовался он, приподняв красивые густые черные брови.

Но жена не обратила на него внимания. Прежде она тревожилась, когда муж начинал с серьезным видом просматривать объявления, но давно поняла, что эта серьезность ничего не значит. Не больше, чем обычные его шуточки. Разницы между тем и этим она не видела, так что игнорировала и то и другое.

– Тебе не придется продавать стихи, чтобы мне помочь, – спокойно сказала Сьюзан. – Мы обо всем договорились. – Сразу после завтрака она пойдет к миссис Фонтейн и узнает, нужен ли ей еще Купидон.

Отец вскочил на ноги.

– Значит, свадьбе быть! – воскликнул он и, подхватив Сьюзан, закружил ее по комнате.

С минуту они кружились в каком-то диком танце под угрюмым взглядом Мэри, доедавшей свой бутерброд. Миссис Гейлорд наливала себе третью чашку кофе. Губы ее рассеянно шевелились. Кажется, она что-то беззвучно шептала. Сьюзан остановилась.

– Что ты сказала, мама? – спросила она.

– Да вот, вспомнила, что шелковые нитки у нас закончились, – ответила та. – Нужно две катушки белых.

– После завтрака схожу за ними, – пообещала Сьюзан.

– И мне пора, – подхватил отец. – На литературном семинаре меня ждут пятьдесят молодых поэтов. Господи Боже! Некоторые даже хуже Марка – хотя этого молодого человека я не забыл. Такое не забывается, знаешь ли. С каким удовольствием я срезал его на экзамене!

– Марк старался! – с негодованием возразила Сьюзан. – Он всегда делает все, что может.

– А толку-то? – ответил отец. Он начал хлопать себя по карманам. – Так, где мой красный карандаш? Как можно кого-то чему-то научить без красного карандаша?

Сьюзан встала и принялась обшаривать его карманы.

– Марк не виноват, что ему не даются стихи! – с жаром говорила она. – Зря ты, папа, так его обижаешь!.. Вот твой карандаш, в кармане рубашки.

– Слава богу! – с чувством ответил отец. – Вот теперь душа на месте! А к Марку, поверь, у меня никаких претензий. Может, и лучше, когда муж у тебя не поэт. Просто, видишь ли, «стараться», «делать все, что можешь» – к стихам это все не имеет никакого отношения. Стихи как родник. Или бьет в тебе, или нет. Ну пока, Сью. – И, поцеловав ее в щеку, вышел.

Едва ушел отец, как и Мэри встала из-за стола, потянулась за своей сумкой с учебниками и стояла молча, пока мать оглядывала ее с ног до головы и поправляла узкую черную ленту в волосах. Сьюзан, проходя мимо со стопкой тарелок, остановилась и поцеловала сестру в шею.

– Вечером тебе уже будет что примерить! – пообещала она.

– Хорошо, – ответила Мэри четко, звонко и без всякого выражения.

Над кухонной раковиной, стремительно споласкивая тарелки в горячей воде с пеной, Сьюзан с нежностью думала о младшей сестре. Быть может, они смогут стать подругами, когда Мэри подрастет. Пятнадцатилетние вечно робеют и стесняются. Она сошьет для Мэри чудесное платье, которое можно носить на вечеринки: водопад мелких оборок на плечах скроет тонкие костлявые руки, пышное кружево вокруг шеи смягчит цвет, слишком теплый для ее землистой кожи. А потом, когда Мэри подрастет, с энтузиазмом думала Сьюзан, надо будет подобрать ей симпатичный гардероб. Почему бы после свадьбы, когда появится время, не сшить сестре белую атласную накидку? Ах, сколько же всего можно сделать – и сколько времени у нее впереди: целая долгая жизнь! Никто у них в семье не умирал молодым, это и ей предвещает долголетие. Она все сможет, все успеет, все завершит, все сделает как надо. В душе царил мир. «О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей!» – напевала Сьюзан вполголоса, вытирая руки.

На секунду она забежала наверх, чтобы взглянуть на голову Марка. Смахнула влажную ткань, встала перед незаконченной скульптурой – и ощутила, как руки сами тянутся к ней. Несколько минут сосредоточенно лепила; потом, вспомнив, что сейчас должна заниматься совсем другим, снова накрыла скульптуру, вымыла руки, надела жакет и шляпку, слетела вниз, просунула голову в гостиную, где мать вытирала пыль.

– Схожу за нитками, – объявила она.

– Боже правый! – воскликнула миссис Гейлорд. – Когда ты успела закончить с посудой?

– Думаете, у вас получится? – с сомнением спросила миссис Фонтейн. – Не хотелось бы испортить сад.

– Если вам не понравится, можете не принимать работу, – ответила Сьюзан, – но я знаю, что справлюсь.

– Сто пятьдесят долларов – серьезный гонорар для девушки, – заметила миссис Фонтейн, но тут же улыбнулась.

– Если вам кажется, что это слишком много… дело в том, что это будет не простой Купидон, – торопливо заговорила Сьюзан. – Я его вижу так: стоит на берегу пруда, припав на одно колено, и любуется своим отражением в воде. Крылышки у него трепещут, лук и колчан со стрелами соскальзывают с плеча. Стоит на старом пне, и на плече у него бабочка.

– Что ж, – сказала миссис Фонтейн, – если мне понравится, торговаться не стану.

Миссис Фонтейн была из той шумной, яркой толпы богачей, что покупали старые дома или фермы и тратили на них целые состояния, чтобы проводить на природе один-два летних месяца.

– Вперед, отважное дитя! – улыбнулась она. – Возможно, с моей стороны это безумие – ведь я одна из немногих, кто может заказывать скульптуры Дэвиду Барнсу. Но будет забавно, если вам удастся создать что-то по моему вкусу.

– Я уверена, что моя работа вам понравится, – твердо ответила Сьюзан. Старалась говорить спокойно и следила, чтобы не тряслись коленки, хотя внутри у нее все дрожало. – До свидания, миссис Фонтейн. – Она протянула руку. – Большое вам спасибо.

– До свидания, дитя мое, – откликнулась миссис Фонтейн. – Так, вы говорите, месяц?

– Месяц – самое большее, – ответила Сьюзан. – Но, как вы понимаете, дальше нужно будет отлить. Мне придется отослать скульптуру в литейную мастерскую.

– Купидон будет хорошо смотреться там, где цветут ирисы, – задумчиво сказала миссис Фонтейн.

– Значит, туда и поставим, – ответила Сьюзан.

Разумеется, у нее все получится! Разве Сьюзан не удается все, чего она ни пожелает?

Седовласый дворецкий закрыл за ней дверь, и она пустилась бежать по дороге, напевая себе под нос: «О, это сияние славы моей!»

Как же выглядит обнаженный маленький мальчик? Стоит зайти к Люсиль Палмер, взглянуть на Томми. Должно быть, сейчас мать его купает: значит, как раз можно рассмотреть крепкое мальчишеское тело, изгиб спины, колени…

И Сьюзан быстрым шагом направилась к бунгало, где жила Люсиль.

В старшей школе они учились в одном классе, но затем Сьюзан поступила в колледж, а Люсиль вышла замуж за еще одного одноклассника, Хэла Палмера, и на следующий год родила Томми. Хэл работал в обувном магазине Бейкера. Когда Сьюзан туда заходила, неизменно был с ней очень мил. «Одно удовольствие продавать тебе туфли! – всегда говорил он. – Размер самый обыкновенный, средний, и при этом очень элегантная нога. Почти у всех женщин с ногами что-то не так, не одно, так другое. – С восхищением приподнимал на ладони ее сильную изящную ступню и добавлял вполголоса: – Что за изгиб, что за линия!»

– Эй, Люсиль! – позвала Сьюзан, остановившись у порога. В открытую дверь она видела столовую и неубранные тарелки на столе.

– Эгей! – послышался в ответ голос Люсиль. – Мы в ванной!

Зайдя туда, Сьюзан обнаружила, что Люсиль, взъерошенная, с растрепанной копной светлых волос, борется с мокрым и скользким Томми.

– Не хочет выходить из ванны, – пожаловалась она. – Такой сильный стал, не удержишь!

Томми в угрюмом молчании вырвался у матери из рук и полез обратно в ванну. Сьюзан, расхохотавшись, подхватила его на руки и подняла над головой. Паря под потолком, словно херувимчик, он недовольно смотрел на нее и вдруг улыбнулся. Десятки образов, исходящих от Томми, хлынули в ее сознание: голова, глаза, облако золотистых кудрей, крепкое, теплое, округлое тельце, пухлые плечи и ладошки с растопыренными пальцами, словно пара морских звезд, раскинутые сильные ножки. Сьюзан опустила его на пол, поставила на ноги. Томми уже забыл про ванну и стоял смирно, как ягненок, не сводя с нее глаз, пока Сьюзан вытирала его и одевала.

– Томми, какой же ты красавчик! – со смехом восклицала она. – На твоем месте, Люсиль, я бы с утра до вечера только и делала, что с ним играла! Хочу таких как можно больше!

– Хорошо так говорить, когда видишь детей только изредка, – пожаловалась Люсиль. – Но вот родишь своего, Сьюзан, – быстро поймешь, что это то еще испытание. С ним не сладишь!

Она говорила – а Сьюзан слушала и улыбалась, глядя в большие голубые глаза Томми, и не верила раздраженному голосу Люсиль. Какие могут быть сложности с детьми? Разумеется, она справится!

– Теперь пора его кормить, – объявила Люсиль. – А дальше, дай-то бог, он уснет. Хотя вряд ли стоит надеяться.

– Я только на минутку забежала, – сказала Сьюзан. – Хотела на него посмотреть.

– Придешь вечером играть в бридж? – спросила Люсиль. – Сегодня собираемся у Трины.

Сьюзан энергично замотала головой.

– Я сейчас занята, – объяснила она. – Мы с Марком решили пожениться как можно скорее.

– Вот как? – воскликнула Люсиль. – И давно решили?

– Вчера вечером.

– Это все полнолуние! – с хитрой усмешкой заметила Люсиль. – Бог свидетель, мне ли не знать, на что способна луна? Хэл сделал мне предложение в лунную ночь, и я согласилась, хотя за два часа до того еще ни о чем таком не думала. Так оно и случается! Теперь вот и ты попалась.

– Я не попалась, – со смехом возразила Сьюзан. – Я хочу замуж.

– Это пройдет, – сообщила Люсиль, закручивая в узел волосы.

– У меня не пройдет, – ответила Сьюзан. Она уже шла к дверям. – Пока, Люсиль!

Однако, проходя через тесную столовую, Сьюзан остановилась и взглянула на стол. В ней снова проснулась тоска по красоте и порядку. Почему бы немного не помочь Люсиль? К тому же грязные тарелки на столе – такая гадость! Сьюзан быстро собрала посуду, на цыпочках отнесла ее на кухню, включила воду, вымыла тарелки и расставила по местам. Посуды так немного – глупо ее копить! Так же, на цыпочках, вернулась в столовую, протерла стол, поставила в центр вазочку с искусственными цветами. Искусственные цветы! Просто стыд и позор. Если уж на то пошло – совсем недалеко, в конце улицы, где начинается лес, растут настоящие! Сьюзан тихонько вышла на улицу и с улыбкой на лице, почти вприпрыжку, направилась к дому. Руки ее еще хранили тепло Томми. Вернувшись, она поднимется наверх и до обеда вчерне наметит фигуру Купидона, а после обеда займется шитьем.

Мать вытирала пыль в столовой.

– Уже вернулась? – окликнула она.

– Да, – ответила Сьюзан. – Вот нитки.

Наверху, рядом с головой Марка, она быстро вылепила фигурку пухлого коленопреклоненного мальчугана. Как весело будет работать над мелкими деталями: кудрями, ямочками на щеках, растопыренными, как звезды, ручками. И над лицом… Пожалуй, лицо у него тоже будет напоминать Марка. Как будто его маленький бронзовый сын, опустившись на одно колено, смотрится в пруд. Когда-нибудь и у нее в саду будет прудик, в который сможет смотреться ее маленький сын… «О, это будет славой моей, это станет сиянием славы моей!» – тихонько напевала Сьюзан за работой. И снова думала о том, что выходит замуж.

Потом была свадьба. Звучали гимны и песнопения; и она сказала «Да» твердым, лишь чуть дрогнувшим голосом – и Марк, бледный и серьезный, торжественно ответил: «Да». Рухнули стены, отделявшие их друг от друга. Сьюзан протянула руку, Марк надел ей на палец кольцо; сам воздух вокруг запел, под это пение они повернулись и рука об руку пошли к дверям – уже муж и жена.

– Я испугалась, что ты упадешь в обморок, – прошептала она, выйдя из церкви, за миг до того, как гости вокруг начали улыбаться, вздыхать и поворачиваться друг к другу. И почему люди на свадьбах считают нужным умерять радость вздохами?

– Голова закружилась, – признался Марк. – На миг показалось, словно я – уже не я.

Оба так привыкли, что между ними стена, что теперь, когда все стены рухнули, растаяли утренним туманом, обнажив их друг перед другом, поспешно возвели новую стену робости. И, словно во сне, смотрели, как рушатся их укрепления под напором слов, восклицаний, взрывов смеха, болтовни и добрых пожеланий.

– Надеюсь, вы будете счастливы! – снова и снова повторяли гости; голоса звучали весело, но в глазах читалось сомнение.

– Я уверена, мы будем очень счастливы, – отвечала Сьюзан.

Станут счастливы, как только останутся одни! Сейчас рука ее лежала на сгибе локтя Марка; но, казалось, это не ее рука, не его локоть и сами они – две разряженные куклы, что стоят и смотрят, как суетится вокруг толпа. Пока все это не по-настоящему – и станет реальностью, только когда они останутся вдвоем…

– Идите разрежьте торт! – прошипела за плечом мать.

Сьюзан сжала локоть Марка.

– Надо разрезать свадебный торт, – тихо сказала она и, повернувшись, пошла в столовую, а он за ней.

Торт, огромный, круглый и белоснежный, высился на столе посреди комнаты. Сьюзан сама его испекла; мать лишь суетилась вокруг, смазывала маслом противни и проверяла температуру в духовке.

– Может, хоть торт не стоит печь самой? – говорила она.

– Но мне это в радость, – отвечала Сьюзан.

И теперь она вонзила в коричневую верхушку торта серебряный нож. В тесную столовую набилась целая толпа. «Ох, Сьюзан, какая красота!» – донесся до нее восторженный визг Люсиль, и Сьюзан улыбнулась.

Но в этот миг она не жила такой глубокой, полной жизнью, как недавно на кухне, когда замешивала в миске сахар, масло и чистые яичные желтки. Тогда она отчетливо и остро переживала каждое мгновение: просеивала, перемешивала, взбалтывала, взбивала пенистые белки, добавляла сочные фрукты – и знала, что из всех этих действий родится благоуханное, тающее во рту диво. Ни на секунду не забывала о том, что делает. «Я пеку свой свадебный торт…» Теперь, разрезанный на части под веселый гомон гостей, торт стал таким же, как и все прочие. Уникальным он был лишь в момент сотворения.

Вокруг все ели, пили, болтали. Сьюзан поймала взгляд Марка.

– Пора? – беззвучно прошептал он.

Она кивнула и выскользнула за дверь. Еще за несколько дней до свадьбы они договорились тихонько ускользнуть и поодиночке добраться до места, где Марк оставит свой маленький и шумный автомобиль.

Сьюзан взбежала к себе, переоделась в юбку и свитер, спустилась на кухню и вышла через черный ход.

Никто не видел ее. Или нет, кое-кто все же видел: из кухонной двери показался отец.

– Сьюзан! – позвал он громким шепотом. Она остановилась, и он подбежал, тяжело дыша; полы пиджака развевались от бега. – Просто хотел… должен тебе сказать… словом, если что, ты всегда можешь на меня положиться. Как раньше.

– Знаю, – прошептала она.

Они помолчали, глядя друг на друга.

– Что ж, – сказал отец, – должно быть, Марк ждет.

– Ждет, папа, – ответила она. – Мне пора.

– Да, – сказал он, – разумеется. Что ж, прощай!

Сьюзан поцеловала его и бросилась бежать. Оглянувшись, увидела, что отец стоит и смотрит ей вслед. Помахала ему – но он не шевельнулся. Медлить Сьюзан не решилась и стремглав бросилась к Марку. Он ждал ее уже за рулем, с заведенным мотором.

– Никто тебя не видел? – спросил он.

Она помотала головой и рассмеялась.

– Никто, только папа.

Марк, наклонившись, быстро ее поцеловал и рывком тронулся с места. Сьюзан была возбуждена и рада, но чувствовала, что Марк по-прежнему от нее далек – поцелуй их не сблизил. Машина тут же заглохла.

– Да что с ней такое? – вскричал Марк, дергая передачу.

Сьюзан взглянула вниз.

– Вот же, – со смехом сказала она, – тормоз!

Он забыл снять автомобиль с тормоза.

– Похоже, ты вышла замуж за идиота, – сокрушенно признался Марк.

Сьюзан с улыбкой покачала головой.

– Папа тоже вечно так делает, – сказала она. – Я уже привыкла. Ругается и проклинает машину за то, что не желает ехать.

– А ты снимаешь ее с тормозов, – закончил он.

Теперь они мчались вперед сквозь ветреный весенний день. Сьюзан так и этак поворачивала в уме слова Марка. «Ты вышла замуж за идиота», – сказал он. «Вышла замуж… за…» Неправда! Она вышла за него!

«Я вышла замуж!» – повторила она про себя, глядя вперед: не на холмы, деревья, зеленые луга, а на раскинувшиеся перед ней бесконечные годы.

Вот они с Марком и остались вдвоем. Но еще одна стена по-прежнему разделяла их – стена неловкости и смущения, которую предстояло разрушить. Или, может, подождать, пока она падет сама? Им предстоит провести неделю наедине, на берегу озера, в домике, принадлежавшем отцу Сьюзан. Этот домик отец выстроил для всей семьи давным-давно, когда она была маленькой, но с тех пор они нечасто туда наведывались. Мать ненавидела тишину, одиночество, мошкару, уханье сов в ночи, старую ржавую печурку. Так что они бросили ездить к озеру – лишь отец иногда приезжал сюда на денек, но никогда не оставался на ночь.

– Должно быть, я еще не так вырос, чтобы жить одному, – говорил он в шутку.

– Но ты ведь взрослый, правда? – как-то раз спросила Сьюзан. Сама она была тогда маленькой девочкой.

– Не уверен, – серьезно ответил отец.

Но продавать домик не стал. Говорил: вдруг когда-нибудь захочется туда поехать.

Они с Марком уже были здесь два дня назад: привезли еду и книги, подмели, стерли пыль. Пакуя книги у себя в комнате, Сьюзан раздумывала: «Не взять ли с собой глину или краски? Что, если на озере мне захочется что-нибудь вылепить или нарисовать?» Но нет, в медовый месяц без этого лучше обойтись.

Сьюзан даже не знала, захочет ли теперь снова браться за глину или за кисть. Может быть, и нет. Но все же упаковала и то и другое: не на медовый месяц, но чтобы перевезти в дом, где будут жить они с Марком. Альков в ее прежней спальне выглядел теперь пустым, покинутым: все, что хранила здесь Сьюзан, скрылось в большой коробке, готовое отправиться в новый дом. Законченный Купидон стоял в саду у миссис Фонтейн среди расцветающих ирисов. Голову Марка Сьюзан сама отнесла в новый дом и оставила там на чердаке.

Голову она так и не доделала. Что-то с ней не получалось. Рот вышел безупречно, но в глазах, во впадинах под бровями что-то было не так. Что с ними ни делай, выглядели как пустые провалы.

– Что-то не так с этой головой, – как-то пожаловалась Сьюзан Марку. – Она молчит.

Это было в новом доме; они готовились к дню, который теперь остался позади.

– Молчит? – переспросил Марк.

– Когда все выходит как надо, я как будто слышу, что они говорят, – объяснила Сьюзан.

– Уж очень похожа на меня! – заметил Марк, не сводя глаз с глиняной головы. – Даже смотреть жутко.

Они стояли рядом, смотрели в глиняное лицо, и Марк вдруг сказал:

– Вот таким я буду, когда умру.

Сьюзан промолчала – не смогла придумать никакого ответа, потому что Марк был прав. Это его лицо, точь-в-точь, но мертвое. Она торопливо укутала глину влажной тканью.

– Голова не закончена, только и всего, – ответила она. – Вот увидишь, она у меня оживет!

Да, это первое, чем она займется, как только они вернутся домой – едва начнется их настоящая жизнь.

Но теперь, в домике на берегу озера, эта безупречная молчаливая маска преследовала ее, словно воспоминание об умершем. Сьюзан вспоминала о ней, когда смотрела на Марка, пока они разговаривали, пока распаковывали вещи. Стояли рядом, целовались – но она видела глиняную маску, а не его лицо.

– Ну и дурачки же мы с тобой! – рассмеялась она. – Так ждали этого момента, и вот он наступил, а мы смущаемся и не знаем, куда себя девать!

Марк не улыбнулся в ответ.

– У меня такое чувство, как будто это все не с нами, – ответил он.

В его глазах Сьюзан почудилась пустота. Да что с ней такое? Лицо Марка, живое любимое лицо, не должно быть для нее неоконченной глиняной маской, что ждет смиренно и жалко, пока ее закончат и пробудят к жизни!

– Вот что, – бодро заговорила она, – давай-ка сейчас разберем вещи, поужинаем, а потом искупаемся при луне, идет?

– Идет! – с готовностью согласился он.

Когда что-то делаешь вместе, все снова становится реальным. Скоро они ощутят, что это все по-настоящему, что день, который они так долго планировали, наконец настал. Да, в этом-то все и дело! Так долго мечтали об этом моменте – и теперь не могут осознать, что мечта исполнилась. Вот исполнение мечты, вот они сами, но им все кажется, что это еще впереди. Марк ходил за Сьюзан по пятам, пока она доставала одежду и развешивала на гвоздях за кретоновой шторкой, пока ставила раскладной деревянный столик на двоих, жарила бифштекс и варила кофе. Для Марка дела почти не осталось. Сьюзан все делала быстро, четко, умело – как будто все сразу в одно и то же время; перед такой эффективностью ему оставалась лишь роль беспомощного зрителя.

– Ты просто чудо! – сказал он. – Я… рядом с тобой я чувствую себя бесполезным.