Перл С. Бак Гордое сердце

Серия «Neoclassic проза»

Pearl S. Buck

THIS PROUD HEART

Перевод с английского Н. Холмогоровой

Печатается с разрешения InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency.

© The Pearl S. Buck Family Trust, 1938, renewed 1965

© Перевод. Н. Холмогорова, 2025

Школа перевода Баканова, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2026

Глава первая

«Сьюзан Гейлорд выходит замуж!» Эти слова она слышала так ясно, будто их твердило все вокруг. Об этом шелестели деревья Бродяжьего леса, об этом чирикала птичка в ветвях вяза неподалеку от места, где стояли они с Марком, об этом пронзительно стрекотал ранний весенний сверчок.

Об этом с трепетом спрашивал ее Марк своим ровным глубоким голосом:

– Сьюзан, скажи, ты… ты выйдешь за меня замуж?

Она прекрасно знала: именно в этот день, в этот час Марк сделает ей предложение. В этом мужчине для нее сюрпризов не было. С первого дня в пятом классе, когда он, крупный застенчивый мальчик с соседней фермы, неловко вошел в классную комнату, они всегда были друг у друга на виду. Каждый день вместе в школе: Сьюзан – всегда энергичная и веселая, Марк – большой и неловкий, пристраивается где-нибудь с краю и смотрит на нее. С самого первого дня он не сводил с нее глаз.

– Я хочу выйти замуж, – ответила она, откинув голову, – и хочу стать твоей женой.

Марк вздрогнул. Она ощутила, как дрожат его широкие ладони у нее на плечах.

Вот и все. Она выходит замуж. Из всего на свете, о чем мечтала Сьюзан, эта ее мечта исполнится первой.

Марк привлек ее к себе. Сьюзан ощутила непривычное давление его жесткого, угловатого тела. Она не была ни маленькой, ни худенькой, как большинство девушек, – но сейчас, рядом с ним, словно уменьшилась в размерах; и, пока он обнимал ее, пока целовал глубоко и страстно, она спокойно, бестрепетно наслаждалась этими новыми ощущениями.

– Всегда мечтал это сделать, – сказал он, оторвавшись от нее. – С самого первого дня!

– Ты даже в играх с поцелуями никогда меня не выбирал! – со смехом заметила Сьюзан.

– Терпеть не могу игры с поцелуями, – коротко ответил он. – Если уж целоваться, так по-настоящему. – И на мгновение замер, по-прежнему прижимая ее к себе.

– Понимаю, – прошептала она.

Долго они стояли в молчании. Сьюзан прильнула к Марку, чувствуя, как растворяется и уходит ее вечное беспокойство.

Ей всегда трудно было понять, чего она хочет. Много лет назад профессор Кинкейд, преподаватель английского, сказал: «Сьюзан, если захочешь, ты сможешь стать писательницей». Но потом, съездив с отцом в театр в Нью-Йорке, она захотела стать актрисой. Уже много лет чувствовала себя так, словно играет на сцене, изображает из себя другого. И может стать кем угодно – стоит только захотеть.

Но еще ее руки… Да, она хочет что-то делать руками. Сьюзан нравилось ощущать пальцами материал, с которым можно работать, – более плотный, чем музыка, которой учил ее отец. И она не знала покоя, не понимая, чем занять руки. Хотела всего сразу. Ей нравилось все. Тогда-то она и решила выйти замуж и нарожать много-много детей.

На миг уйдя в себя, Сьюзан вспоминала свои ощущения, когда на прошлой неделе лепила голову Мэри, младшей сестры. Руки двигались легко и умело. Радостная, она позвала сестру:

– Мэри, пойди сюда! Взгляни, как ты у меня вышла!

Мэри подошла, вгляделась. Сьюзан ждала, что сейчас она воскликнет с удивлением: «Сьюзан, какое чудо! Точь-в-точь я!» Но Мэри протянула руки и смяла влажную глину в бесформенный ком.

– Какая гадость! – воскликнула она. – Ты меня сделала уродиной! Ты меня ненавидишь! – И выбежала в слезах.

Сьюзан, пораженная настолько, что ничего не смогла ответить, молча подобрала глину и скатала в аккуратный шар. Она знала, что Мэри у нее получилась, – чувствовала по ощущению в пальцах и ладонях. Это и есть Мэри, нравится ей это или нет. И сейчас, при одном воспоминании, ладони у нее горели, а пальцы сами сжимались и разжимались.

– Марк! – заговорила Сьюзан, вспомнив о нем и снова взглянув на него. – Когда мы поженимся, ты не будешь возражать, если я серьезно займусь скульптурой? Разумеется, так, чтобы это не мешало нашей жизни.

– Я хочу, чтобы ты всегда делала все, что хочешь, – ответил Марк.

В ясных голубых глазах его отразилась робость.

– Знаю, Сью, – сказал он, – ты для меня слишком хороша. Семья у меня… ну, из простых. Сам я тоже несложный. А ты самая одаренная девушка в городе!

– Ну что за глупости! – безмятежно откликнулась она. – Кто я такая – просто дочка бедного учителя!

Вдруг ее охватило нетерпеливое желание начать все и сразу. Сьюзан быстро поцеловала Марка и, рассмеявшись, схватила за руку.

– Побежали! – воскликнула она.

Они бежали домой через лес, и Сьюзан, словно летя над землей, думала в такт своим легким шагам: «Я выхожу замуж! Я выхожу замуж!»

– Лучше бы ты, Сьюзан, – сказала миссис Гейлорд, – не выходила замуж так рано. Это ведь значит связать себя по рукам и ногам.

– Но я хочу замуж, – ответила Сьюзан.

Мать промолчала.

Они работали в швейной комнате, сметывали и подрубали свадебное платье. Сидели здесь вдвоем с самого завтрака, и все это время Сьюзан видела, что мать хочет что-то сказать. Скорее всего, намеками и обиняками: говорить о замужестве напрямик матери было неловко.

Однажды, несколько лет назад, когда Марк впервые пригласил Сьюзан на свидание, мать тоже попыталась с ней поговорить.

Тогда Сьюзан вернулась домой в двенадцатом часу, раскрасневшаяся от какого-то неведомого прежде волнения, – и обнаружила, что мама ждет в ее комнате, завернувшись в свой коричневый халат, с заплетенными на ночь мелкими косичками, из которых наутро должны были выйти «волны».

– Сьюзан, – начала она с несчастным видом, – наверное, я должна серьезно с тобой поговорить.

– Что такое, мама? – спросила Сьюзан, глядя на нее прямо и открыто.

– Ну, ты у меня уже большая… – нерешительно заговорила мать.

Ей было неловко; Сьюзан это чувствовала – и у нее вдруг загорелись щеки и сердце гулко забухало в груди.

– Это насчет Марка? – напряженно спросила она.

– Это насчет всех молодых людей, – ответила мать.

– Мама, не беспокойся! – быстро ответила Сьюзан. – У нас с Марком все хорошо. И потом, если что, я могу за себя постоять.

– Что ж, – вздохнула мать, – раз ты и сама все понимаешь…

И смущенно, с жарким румянцем на щеках, расцеловала Сьюзан.

Когда мать выходила, пояс ее халата, волочившийся по полу, защемило дверью.

– О боже мой! – воскликнула она из коридора.

– Подожди, сейчас помогу! – крикнула Сьюзан и сама освободила мать из ловушки.

Теперь, нынешним утром, Сьюзан лукаво улыбнулась себе. Вчера они с Марком над этим шутили.

– Как только мама узнает, что теперь мы по-настоящему помолвлены, – говорила Сьюзан, – сразу скажет: «Я должна с тобой поговорить!»

– Обо мне? – серьезно поинтересовался Марк. – Представляю, как твой отец спрашивает, подняв брови: «Итак, молодой человек, почему вы решили жениться на моей дочери?» А я не знаю, что ответить. Совсем как на экзамене по поэзии, который я ему так и не сдал!

– Маму твои экзамены не интересуют, – со смехом ответила Сьюзан. – Нет, она просто захочет поговорить со мной о жизни.

– Просветить, откуда берутся дети? – уточнил он.

Она кивнула, и оба снова расхохотались…

– Может быть, сделать несколько складок у выреза сзади? – спросила мать.

– Я их уже наметала, – ответила Сьюзан.

Запустив швейную машинку, она прострочила шлейф, а затем примерила юбку.

– С чувством стиля у тебя очень хорошо, – неохотно заметила мать. – И работаешь так быстро, что, казалось бы, должна ошибаться на каждом шагу, – но нет, не ошибаешься. Не понимаю, как тебе это удается!

– Я пальцами чувствую, верно выходит или нет, – ответила Сьюзан.

Она знала это необъяснимое чувство, когда то, что выходит из рук, в точности соответствует замыслу. Такое случалось в самых разных занятиях, чаще всего во время лепки. Но «верным» бывал и простроченный шов, и испеченный пирог, и букет в вазе. Сьюзан заранее знала, каким все должно быть, как должно выглядеть: в голове у нее уже была картинка – и пальцы, послушные и умелые рабы, воплощали ее видение в жизнь.

– Уж собственное-то свадебное платье я сумею сшить как следует! – с улыбкой добавила она.

Платье можно было купить или заказать. «Купи себе все, что захочешь, Сьюзан, – сказал отец и выдал ей сотню долларов. – Это цена по меньшей мере двадцати стихотворений. Господи, как дешева нынче поэзия! Я рад, что твой молодой человек бросил стихи и занялся недвижимостью».

Отец преподавал литературу в колледже их городка; тут же, в кампусе при колледже, они и жили. Настоящим своим делом считал поэзию, хоть так никого и не смог в этом убедить. Однако деньги, вырученные за стихи, отец не желал тратить на то, что называл «хлебом с маслом».

Сьюзан с благодарностью приняла сто долларов и обошла все магазины, внимательно разглядывая свадебные платья. Чем дольше смотрела, тем лучше понимала, каким должно быть ее собственное, – не похожее ни на одно из них. Платье придется сшить самой. Так что Сьюзан купила несколько ярдов тяжелого атласа, почти белого, но не совсем – оттенка слоновой кости. Ей нужна была белизна, только не холодная, снежная, а теплая. Десять долларов заплатила за очень тонкие кружева и еще десять – за облако тюля.

– Выкройка вам не нужна? – спросила продавщица.

– Нет, спасибо, – ответила она.

Начав кроить, она, можно сказать, забыла, что шьет себе свадебное платье. Даже о Марке забыла – полностью погрузилась в свое дело. Так бывало всегда, когда Сьюзан что-то делала своими руками: ее увлекал процесс, и душу наполняла гармония.

Сейчас она приложила материал к своему сильному молодому телу.

– Должна признать, выглядит изумительно! – сказала мать и вздохнула.

– Устала? – быстро спросила Сьюзан, услышав вздох.

– Нет, – ответила мать и поджала губы. Под низким потолком швейной комнаты становилось жарко; мать сдвинула на лоб очки и утерла круглое увядшее лицо белым передником.

В молчаливой работе, в гармонии внутри себя Сьюзан ощутила какой-то диссонанс. Словно в оконное стекло с жужжанием билась оса. Сьюзан подняла голову. Ее сестра Мэри медленно, старательно играла «Утешение» Мендельсона – и там, где у Мендельсона мелодия шла к кульминации, каждый раз ее сглаживала. Сьюзан поколебалась, прислушалась опять. Новый повтор – снова кульминация прозвучала плоско и безжизненно, и эта ошибка откликнулась у нее в ушах настоящей болью. Сьюзан положила атлас и быстрым шагом пошла к двери.

– Что ты… – начала мать, но Сьюзан ничего не стала объяснять. Надо остановить Мэри, пока она снова не добралась до кульминации! Полная почти физического ужаса, Сьюзан торопливо открыла дверь в гостиную.

– Мэри! – мягко начала она. Со своей сестрой, на пять лет моложе, Сьюзан всегда держалась мягко.

Мэри за роялем молча, вопросительно повернула к сестре смуглое личико. Аккуратные тонкие руки застыли на клавишах.

– Милая, ты… можно я тебе покажу? – Сьюзан мягко подвинула Мэри, села на скамью с ней рядом и негромко проиграла мелодию от начала до конца. – Вот так, а потом так, слышишь? Как будто говорит: «Не грусти, не надо больше печалиться – вспомни, о, вспомни ту радость, что была у нас!» – это же мажор, а не минор. Вот так! – Повторила опять, с облегчением от того, что своими руками стирает боль от фальшивой ноты. И еще раз – уже громко и торжествующе, забыв о Мэри, полностью захваченная собственной игрой.

– Я никогда так не смогу, – донесся до нее голос Мэри. Еле слышный, почти испуганный.

– Разумеется, сможешь! – весело ответила Сьюзан и встала со скамьи. – Попробуешь еще раз? Я тебе покажу…

Но тут же ощутила ее настроение. В конце концов, самой Сьюзан уже двадцать, а Мэри всего пятнадцать.

– Нет-нет, конечно, тебе лучше поработать самой. Все получится, вот увидишь! Ты играешь лучше и лучше с каждым днем! – заговорила она, спеша успокоить и приободрить сестру. Сьюзан хотелось, чтобы все вокруг были счастливы.

– Пожалуй, на сегодня хватит с меня рояля, – сказала Мэри и, крепко сжав маленький алый рот, закрыла ноты.

– Хорошо, милая, – с улыбкой ответила Сьюзан. – А я побегу шить дальше. Не хочешь посмотреть на мое платье?

– Потом, – ответила Мэри.

Она не смотрела на Сьюзан – и не улыбнулась в ответ. Обеими руками откинула за спину прямые черные волосы и медленно пошла прочь.

Сьюзан вернулась в швейную и снова взялась за атлас.

– Что там такое? – спросила мать.

– Мэри неверно играла, – объяснила Сьюзан.

Мать промолчала. Жаркий воздух под низкой крышей, казалось, волной струился вверх.

– Понимаю, ты не хотела ничего дурного, – сказала наконец мать, – но Мэри сейчас очень чувствительна – такой уж у нее возраст. На твоем месте я бы не стала ее ни в чем поправлять.

– Да нет, я не поправляла! – торопливо возразила Сьюзан. – Терпеть не могу делать замечания. Просто она так фальшивила, что слушать было невозможно! У меня от такого мурашки по коже. Ладони потеют, и пересыхает во рту. Глупо, но так и есть.

– Значит, уйди куда-нибудь, чтобы ее не слышать, – ответила мать. И, немного помолчав, добавила: – Ты, Сьюзан, иногда слишком уж бесцеремонна. Тебе стоит следить за собой.

Сьюзан промолчала, чувствуя в голосе матери упрек. Она нередко ощущала, как что-то встает между нею и другими – какой-то тусклый, неопределимый туман, которого Сьюзан не желала замечать. И знала: если не отвечать, не пускаться в объяснения, если позволить жизни бежать своим чередом – туман уйдет. Туда и дорога. Ей нужно счастье – и вокруг, и в ней самой; она не смогла бы дышать туманом.

– Может быть, мне пойти приготовить соус? – спросила она.

– Хорошо, если хочешь, – ответила мать. И добавила: – Не понимаю, как тебе все удается, но ты и соус для жаркого делаешь лучше меня.

Сьюзан наклонилась поцеловать мать.

– Что за глупости! – весело сказала она.

Но мать не улыбнулась в ответ. Сьюзан часто жалела, что мама как будто совсем не умеет улыбаться. К чему эта хмурая мина, когда все хорошо? Слишком легко сгущался туман между матерью и ею. «Но когда выйду замуж, – думала Сьюзан, спустившись на кухню и завязывая передник, – между нами с Марком никаких туманов не будет!» Она любила родной дом – но еще больше, уже сейчас, любила будущий дом, который обустроит для Марка. Своими руками. Только свой.

«Как же я хочу замуж!» – с жаром мысленно повторила она.

Она полулежала в объятиях Марка, омытая лунным светом, в тени старого дуба у порога. Здесь они расстелили коврик и вместе смотрели, как в конце улицы всходит луна.

В доме светились все окна. Мать была на кухне, отец в общей комнате проверял студенческие работы. Даже отсюда было слышно, как он восклицает снова и снова: «О боже! О боже мой!» Сьюзан представляла, как он откидывается на спинку кресла, зажмуривается, застывает так на несколько секунд – и вновь возвращается к работе, мучимый неутолимым стремлением к совершенству. Мэри в гостиной снова сидела за роялем. Сьюзан села и с волнением прислушалась.

– О, слава богу! – со смехом воскликнула она.

– Аминь, но ты о чем? – откликнулся Марк.

– На этот раз Мэри сыграла верно, – объяснила Сьюзан.

Марк все равно не понял, но и бог с ним. Мэри играла медленно, старательно, неловкими пальцами, но теперь как надо – и Сьюзан снова откинулась на траву, наслаждаясь облегчением, не имевшим ничего общего с Марком. Какое же счастье, когда все верно! Когда видишь предмет – какой бы то ни было, – воспроизводишь его точными, простыми, уверенными штрихами и за внешним подобием открывается бесконечная глубина, озаряющая весь мир.

Марк не ответил. Молча смотрел на нее, и ясно было, что не понимал, о чем речь. А Сьюзан не могла ему объяснить: этот инстинкт, который она не умела облечь в слова, не имел ничего общего с Марком – так что пришлось поскорее заговорить о чем-нибудь другом.

– Платье у меня уже наполовину готово! – прошептала она.

– Чудо мое! – ответил он. – Ты необыкновенная! Не знаю ни одной другой девушки в городе, которая бы решилась сама сшить себе свадебное платье!

– Просто люблю что-то делать руками, – объяснила она.

– Но у тебя все так хорошо получается! – ответил он, и в голосе его Сьюзан послышалась тревога. – И играешь на рояле, и поешь, и шьешь, и готовишь, и лепишь… – Помолчав, он добавил смиренно: – Ты и вправду слишком хороша для меня.

Это его смирение Сьюзан терпеть не могла. В нем было даже что-то отталкивающее. Как выходить за человека, который рядом с тобой чувствует себя ничтожеством? Пришлось снова перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь внимание от себя.

– Я хочу вылепить твою голову, Марк, – сказала она. – У тебя очень красивая голова. Дай-ка взглянуть!

Сьюзан села и повернула его голову к свету. Осторожно, чутко пробежалась пальцами по ее очертаниям. Она уже знала, как начнет: твердым, сильным давлением на глину вылепит этот глубокий, пластический изгиб в основании затылка, большими пальцами продавит широкие пустоты глазниц. Внутри росло знакомое томление. Лунный свет, дуб – все ускользало и растворялось. Даже сам Марк как-то померк. Осталась лишь грубая глина под пальцами. Она с тоской думала о маленьком алькове в своей спальне, где, укрытый влажной тканью, ждет ее ком сырой глины. Сьюзан даже начала приподниматься, но, опомнившись, осталась на месте. Что за глупость: бежать от возлюбленного в лунную ночь, потому что не терпится вылепить из глины его голову! Разве не лучше – бесконечно лучше – настоящая теплая голова, склоненная ей на грудь? Стократ важнее сейчас впитать в себя эту живую реальность, чтобы потом, наедине с глиной, ничего не упустить.

Один за другим гасли огни в доме. Умолк рояль, и кухня погрузилась во тьму. Отец с матерью вышли на крыльцо.

– Эй, смертные, пропитанные росой! – позвал отец, вглядываясь в темноту под дубом. Лунный свет придал его серебристым волосам мягкое сияние, подчеркнул красоту лица; а вечное недовольство в глазах и в складке губ сейчас, в лунных лучах, было незаметно.

– Добрый вечер, добрый вечер! – негромко откликнулась Сьюзан.

– Добрый вечер, сэр! – эхом отозвался Марк.

– Меня загоняют в кровать, – пожаловался отец. – Везет вам, молодежи: можете гулять хоть всю ночь!

Все рассмеялись. Отец еще помедлил на крыльце.

– Что ж, все равно больше заняться нечем, – пробормотал он наконец и зевнул.

– Можешь найти себе другой дуб, – предложила Сьюзан.

– Сьюзан, там не слишком сыро? – поинтересовалась мать. – Может, вам посидеть в доме?

– Все, все, Дженни, пошли спать! – И отец увел ее прочь.

Весь дом погрузился во тьму и тишину. Сьюзан положила голову Марку на плечо. Оба молчали.

– О чем думаешь? – спросил он наконец.

– Обо всем, – ответила она. – Даже не думаю – вижу и чувствую.

– И что видишь?

Она попробовала на миг остановить течение мыслей, чтобы описать Марку, что видит. Там была сотня картин: домик, в котором они поселятся, голубые занавески на окнах, накрытый стол с прекрасным обедом, приготовленным ее руками, чудные дети, у которых губы как у Марка, а глаза как у нее; голова Марка в глине, уже готовая – точь-в-точь такая, как он; вечеринка, полный дом гостей, шумное и непринужденное веселье; и над всем этим – за всем этим – словно легкие кучевые облака, озаренные солнцем, плывут долгие-долгие счастливые годы.

– Я хочу, – заговорила она, – стать лучшей на свете женой и лучшей матерью. Хочу сотворить в камне и в бронзе много прекрасных вещей, которые будут жить вечно. Хочу увидеть мир, узнать людей… да нет ничего такого, чего я не хочу!

Несколько секунд Марк молчал.

– Не будь это ты, – сказал он наконец, – я сказал бы, что это бред. Но ты не такая, как все. – И, немного подумав, добавил: – Мне бы хоть половину твоей уверенности! А ты… ты всегда будешь делать то, что хочешь.

Легкая облачная тень заволокла луну.

– Мне нужен только ты! – быстро прошептала Сьюзан. Во тьме нашла рукой его голову, медленно провела по волосам, обвела пальцами ухо, горло, подбородок… и снова забыла обо всем – кроме того, что завтра встанет на рассвете и начнет работу над головой Марка…

– Милая! – прошептал он и, повернув голову, коснулся губами ее руки.

– Милый! – ответила она и провела по его губам кончиками пальцев, чувствительных, словно пальцы слепого. Запомнить этот изгиб, сохранить его для завтрашней работы… При мысли об этом она снова беспокойно приподнялась.

– Что такое? – удивленно спросил Марк.

Не раздумывая, Сьюзан поднялась на ноги – но тут же опомнилась.

– Не знаю… ничего! – солгала она, вновь опускаясь с ним рядом.

– Какая же ты забавная! – сказал он. – Только собрался как следует тебя приласкать, а ты уже куда-то убегаешь!

Теперь Сьюзан вспомнила: Марк что-то говорил. Ей стало стыдно, даже страшновато.

– О, я люблю тебя, люблю! – прошептала она так, будто сама себя старалась в этом убедить.

Но Марк смутился. В его объятиях ощущалось сомнение.

– Иногда кажется, что я совсем тебя не знаю, – заметил он.

– Нет-нет, Марк! – запротестовала она. Неужто между ними тоже встанет туман и омрачит эту дивную ночь? – Люби меня всегда! – взмолилась она, притягивая к себе его голову, пока губы их не соприкоснулись.

– Конечно, всегда буду тебя любить, – твердо пообещал он.

– Люби меня, люби меня! – повторяла она. – Я твоя, только твоя! – И крепче прижалась к нему. Вот что главное, вот что для нее превыше всего: принадлежать Марку. Ничто иное не должно стать выше этого. – Давай поженимся скорее! – прошептала она. – Не в июне, а в следующем месяце.

Марк сжал ее в объятиях, сбитый с толку переменами ее настроения, но и охваченный желанием.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Завтра же попрошу о прибавке к жалованью!

И снова они прильнули друг к другу в одинокой ночи, на теплой земле, под раскидистой кроной темного дуба. На этот раз первым поднялся Марк.

– Пора по домам, – пробормотал он. – Уже поздно.

– Да, пора… – неуверенно ответила она. Но все лежала и смотрела на него.

– Сьюзан, вставай! – прошептал Марк.

Сьюзан поднялась, откинула волосы за спину. Нужно было убедиться, что она способна забыть обо всем, кроме Марка, – и теперь она убедилась.

Вместе Марк и Сьюзан дошли до калитки. Полная луна сияла так ярко, что целоваться на прощание пришлось быстро – чтобы их не увидели из чужих окон или с соседнего крыльца. Марк вышел за калитку и улыбнулся.

– До завтра! – сказал он.

– До завтра! – ответила она.

И долго смотрела ему вслед, ощущая что-то вроде торжества победительницы. Да, именно Марк нужен ей больше всего на свете!

Но не успел он еще скрыться за поворотом, как Сьюзан кольнуло иное желание.

Она подождала еще мгновение, пока Марк обернулся на повороте, помахал ей и скрылся. А затем стрелой влетела в дом, взбежала по лестнице к себе в комнату. Время было уже очень позднее, почти полночь. Тихо прикрыв за собой дверь, Сьюзан сразу направилась к мягкой глине в алькове. Включила переносную лампу, накинула рабочий халат. Она трепетала от счастья. Наконец-то, наконец-то! Отделила ком глины, затем еще немного. Да, этого хватит. Начала лепить именно так, как представляла в уме, – поначалу начерно, широкими щедрыми движениями. Работала несколько часов, забыв о времени. Иногда начинала напевать вполголоса: «О, это сияние славы моей, это станет сиянием славы моей!»[1] – и сама не замечала, что поет. Сейчас, одна в целом доме – в целом мире, – она была абсолютно счастлива. Все получалось верно! Эта глиняная голова уже похожа на Марка! Сьюзен поставила заготовку на доску, которую использовала как подставку, и сделала шаг назад.

Общие очертания готовы; остальное может подождать до утра. Или нет – губы стоит доделать прямо сейчас, пока ее пальцы живо их помнят. Она касалась глины, полностью сосредоточившись на губах. Вот так… и так… да, хорошо! Какой же это восторг: сделать как надо! Сьюзан отступила назад, посветила себе лампой. Да, губы Марка: у него точно такой рот! Она вздохнула, переполненная счастьем. Сегодня Марк прервал их уединение, но наедине с собой она достигла иного, более полного блаженства. Теперь можно лечь. Ничто ее больше не тревожит. Сьюзан побрела в ванную, вымылась, засыпая на ходу, и десять минут спустя уже спала глубоким мирным сном без сновидений.

– Не понимаю, к чему так спешить со свадьбой! – раздраженно говорила мать за завтраком.