Полная версия:
Пелагея Лисова Лагерь
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Что, получил по шее? — спросила Олеся, перебросив густой смоляной хвост на оголенное плечо. Леша невесело фыркнул.
— Нет. Ты успела к началу. Занимайте места в зрительном зале согласно купленным билетам.
— Держись, — подбодрила она сожалеющим смешком.
Настя передала ей стакан, облепленный тающими каплями. Олеся сделала малюсенький глоток и резко обрела осуждающий тон.
— Ну, и где ты шатался?
— Господи! Я ожидал допроса с пристрастием от кого угодно, кроме тебя. Далась вам эта Москва!
— Слушай, умник! — взвилась Жанна. — Хватит заговаривать нам зубы. Просто признайся, что отомстил мне за того парня, которого я пригласила вчера на медляк.
— Мир не крутится вокруг тебя, — сказал Леша. Он вздохнул с безысходностью, которую способен понять разве что смертник на электрическом стуле.
— Ладно, я реально слинял и подставил нашу команду. И это не из-за того парня на дискотеке, плевал я на него. Мне просто надоело носиться по стадиону, ковыряться в каких-то дух и искать сокровища из Фикс Прайса. Это Это, блин, детский сад какой-то. Я хочу прослоняться все лето, а потом приклеиться задницей к стулу, закончить одиннадцатый класс и свалить куда подальше.
— Вот урод эгоистичный! — фыркнула Жанна. — И зачем я только встречаюсь с тобой?
— Хороший вопрос, уже год задаюсь им.
Жанна насупилась и отвесила ему подзатыльник.
— Что было после того, как ты сбежал? — робко спросила Настя, отнимая влажный стакан ото рта. Леша посмотрел на будущую одноклассницу, и увидел, как Антон нежно поглаживает Настину руку.
— Заброшенный дом, — выпалил Леша без обиняков. Засыпающий Матвей встрепенулся.
— Хорош гнать, я три дня ползал по лесу после отбоя, нет там никаких домов.
— Ага, ползал он. Туда-сюда крутанулся, впотьмах кажется, что километр прошел. Это далеко, вверх по склону, — Леша махнул в сторону окна, за которым закат жадно наваливался на зеркальные корпуса и всасывал верхние этажи кровавым ртом. — Минут сорок через коряги, там в глубине поляна — ее не видно за кронами.
— Прикольно...
— Дальше — круче. Там зеркало такое — он не смог подобрать нужного прилагательного, чтобы описать ощущения после знакомства со стариком в отражении и выручился тем, на что хватило словарного запаса. — стрёмное. Я покажу вам, но советую не засматриваться, а то крыша слетит с катушек.
— Что за зеркало? — настороженно спросила Олеся.
— Древнее, в бронзовой раме с завитушками. А стекло в каких-то трещинах и царапинах, как будто на него наложили ретро-фильтр. Понимаете, о чем я?
Олеся медленно кивнула.
— И что ты сделал?
— Уж явно не попер находку в лагерь! Оно здоровое, как лошадь, да и охота морочиться. Завтра экипируемся, сгоняем и пошарим. А еще я там девчонку встретил
Явно прослушав последнее предложение, Жанна сплюнула сквозь зубы:
— Ганс Христиан Андерсен, блин! Ты всерьез думаешь, что мы поверим страшилкам?
— По-моему, звучит правдоподобно, — скромно ввернула Настя. Леша шаловливо подмигнул ей, и Настины уши загорелись, как факелы.
— А, по-моему, вы здесь все сговорились, потому что ненавидите меня! — вскочила на ноги Жанна. — Я из кожи лезу, чтобы хоть раз погулять за периметром, а они, оказывается, шастают туда без зазрения совести.
— Ну так и ты сходи, — хмыкнул Леша. Матвей оглядел зал на предмет лишних ушей и с возбужденным ликованием прошептал:
— Ты тоже нашел лаз в сетке за библиотекой?
— Ага. Я даже усовершенствовал его. Правда, для этого пришлось вломиться к завхозу и одолжить плоскогубцы. Чики-брики, добро пожаловать отсюда.
Раскрасневшаяся Жанна нависла над столом, как горгулья. За пять лет, проведенных за одной партой там, в Екатеринбурге, Леша ни разу не видел Жанну такой взвинченной и категоричной.
— А я схожу, — угрожающе проскрежетала она. — И если эти истории — плод твоей больной фантазии, то заруби себе на носу — мы расстаемся.
— Ага, валяй. Не забудь походный рюкзак, пару кило тушенки и пакетик с хлебной крошкой, потому что заблудиться в этих дебрях, как два пальца об асфальт.
— Мы с Настей сходим. Следующим утром, сразу после завтрака, — сказала Жанна голосом, не терпящим возражений. Настя смущенно пожевала губы и прижала пустой стакан к груди.
— Может, все вместе сгоняем? Так как-то надежнее.
Терпение истончалось. Закипая, как чайник на медленном огне, Леша показал Жанне неприличный жест и гаркнул хриплым, вдруг прорезавшимся басом. От неожиданности какой-то незнакомый мальчуган в кепке подлетел, словно на катапульте, но Леше было не до напуганных мальчиков.
— Да валите вы куда-то хотите! Кстати, наткнетесь на свихнувшуюся бомжиху — передайте ей пламенный привет от меня.
— Придурок, — напоследок выпалила Жанна, одновременно хватая солнечные очки, ключи от спальни и телефон. С сумкой наготове и неприкрытым сомнением, Настя наблюдала за развернувшейся катавасией. Еще в начале спора Леша подметил, как тяжело ей дается собственное мнение, и что в отличие от безразличного Антона, она боится сесть в калошу с нелепыми комментариями, однако был в ее страхе очевидный плюс. Такая не полезет на амбразуру в одиночку. Потопает за большинством, как миленькая, а большинство — с восторгом победителя отметил он — болеет за него.
К несчастью, восторг продолжался недолго.
Сделав необъяснимый, понятный ей одной выбор, Настя увязалась за Жанной, и пару минут в столовой висела тупая, тяжелая, как жернов тишина, перебиваемая колоколами чаевничания и лязгом столовых приборов. Леша выхватил у Олеси колу, осушил до дна и решительно ударил стаканом о поднос.
— Пускай прутся. Мы сами не промах. Вы-то мне верите?
— Я Швейцария, — равнодушно отозвался Антон.
— А я верю, — с жаром ввернул Матвей. — Нельзя опровергать то, чего не видел собственными глазами.
— Ты атеист, — услужливо напомнила Олеся.
— При чем здесь религия? Такие лачуги не редкость, и нечего все списывать на промысел высших сил и другую божественную чушь.
— Очень тактично, — едко улыбнулась Олеся, подергав золотой крестик в ложбинке шеи. Матвей поднял руки, словно его поймали с поличным на месте преступления.
— Окей. Назначьте время и место, чтобы я нашел вратаря на замену.
— Завтра, — сказал Леша, сально ухмыляясь. — Сразу после обеда, на крыльце.
Он посчитал нужным не церемониться с прощаниями. Потрепал Олесю по макушке, махнул Матвею, мол, пора отчаливать и отправился вверх по бетонной лестнице. На третий этаж, в одну из мальчуковых спален.
Их комната, как, впрочем, и все в лагере, начиналась с тесного коридора, который ребята прозвали «предбанником». Вдоль стены, по правой стороне от входа, на деревянной этажерке в три яруса пылилась обувь, от пробковых сланцев, в каких обычно ходят на пляж или в бассейн, до резиновых сапог — их Леша захватил на случай подлых происков осени, ведь как гласит закон Мерфи: если дождь может пойти, он пойдет.
Не разменивая силы на порядок, Леша стянул кроссовки пятками, бросил грязные носки поверх чьих-то ботинок и вставил ключ во вторую дверь. За ней открывалась спальня.
Это была довольно просторная комната, с небесно-голубыми обоями и лепниной вдоль плинтусов. Под потолком распустился ультрамариновый абажур, похожий на увеличенный в стократ гиацинт. Из распахнутого окна, через москитную сетку, просачивались теплые струйки ветра. На лампе покачивался ловец снов, и его павлиньи перья водили беспорядочный хоровод. Несколько минут Леша слушал, как переливаются серебристые колбы. Затем придержал колокольчики и закрыл окно, оставив узкую щель для проветривания.
Все-таки хорошо, что Антон и Матвей задержались в столовой.
Присутствие Матвея обычно не портило Леше жизнь. Он привык, что Матвей пинает мяч на дневном футболе, а потом врывается в спальню и прямо в бутсах заваливается на кровать. Дрыхнет с часок, до ужина валяется с анатомическим атласом и умной физиономией. Как будто соображает, что к чему, в самом деле.
Леша фыркнул, лениво стянул футболку и бросил ее в корзину для грязного белья.
Фух, ну и парилка. Градусник за рамой показал + 31. Леша пошел в санузел, наклонился над ванной, обдал волосы ледяным душем. Колючая, как шип, струя разбилась о позвонки, побежала по спине и ужом спустилась за пояс. Леша растер кожу до багровых полос, кинул мятое полотенце в раковину и вернулся в комнату.
Здесь давно установился особый, уникальный климат. Пространство делилось на четкие участки, ограниченные условным барьером — общим столом и краями навесных полок. Сторону Антона, смежную с санузлом, он называл зоной отчуждения. Значительную часть занимал лакированный гардероб из белого дерева, и кровать с подушкой корабликом. Изголовье и подушка прятались под балдахином тени, очерченной шириной шкафа. Солнечную половину с идеально расправленным бельем бережно укутал голубой плед. Такие выдавали всем вместе с футболками, спортивными костюмами, наволочками и еще кучей тряпок. Но в отличие от соседского, Лешин плед калачиком ютился на подоконнике, среди горшков с чахлой геранью.
Леша потоптался в запретной зоне, разлегся на кровати Антона и с дьявольским удовлетворением закинул босые ступни на подушку.
Тоже мне, Швейцария. Посмотрим, как ты запоешь завтра.
Он внезапно вспомнил, что так и не рассказал про чудную бродяжку, но подниматься и тащиться назад было так лень Хорошо бы Жанна и Настя наладили контакт с дикаркой. Память детально прорисовала каре с красной лентой, оливковую от природы кожу с непременным слоем тонального крема и оранжевыми румянами на острых скулах и вечный отпечаток беспечности, паразитирующей на лице Жанны так явно, что вряд ли бы кому пришло на ум просить ее о чем-то серьезном.
«Нам определенно пора расстаться», — сказал внутренний голос. Затем Леша представил, какая буча поднимется, испытал отвращение, сравнимое разве что с падением в выгребную яму. Приказал мозгу заткнуться, но все равно трепал себе нервы навязчивыми мыслями о расставании и переполненный безысходностью, думал, как продержаться на этой каторге до выпускного.
Он лежал, подобрав ноги, в полудреме закатывал глаза, то просыпаясь, то проваливаясь в сонную кому. Тепло пледа обволакивало пушистым коконом. Казалось, что он бредет по вязкому облаку, и вокруг полощется безбрежная лазурь, и тело вдруг стало совсем крошечным, не больше букашки. Леша посмотрел на эту букашку через мутную, плохо настроенную линзу микроскопа и улыбнулся по-детски беззаботно, как малыш с сахарной ватой.
Малина ждет меня... Влюбилась, что ли? Жанна с ума сойдет, если узнает. Скорей бы она узнала.
Глава 2
ЗА ВОРОТАМИ
Уже на следующее утро Жанна в здравом уме и твердой памяти плелась по лесной тропинке. Каблуки застревали в вязком песке, размытом утренним ливнем, отчего сорок минут до хижины (по заверениям Леши он шел именно столько) грозили растянуться на пару часов. Жанна проклинала непогоду на чем стоит свет и постоянно просила «чуть-чуть отдохнуть». Каждая такая просьба сопровождалась глубоким Настиным вздохом.
— Мрак! Не мог дождь зарядить в обед! — возмущалась Жанна, пряча лицо под козырьком из ладони. Это едва ли спасало от косо летящего ливня. Ни дождевика, ни зонта она не взяла. Как, впрочем, и Настя. Обе беспечно понадеялись, что дождик грибной и скоро пройдет. Зато Настя прихватила походный рюкзак. Кое-какие вещи достались с огромным трудом. Она не умела, как Леша, вторгаться в чужое пространство и брать там без спроса. Да и сторож прицепился с расспросами: что за поход, почему его никто не уведомил. Побурчав с пять минут, он наконец сжалился и выдал фонарик и спички из личных запасов, взяв честное слово, что фонарик Настя вернет. Сложно сказать, зачем и кому пригодится фонарик в десять утра, но мало ли что приключится в заброшенном доме? Тем более, из-за вчерашней ссоры Жанна так и не выяснила, в каком направлении хижина.
— Итальянские туфли! — простонала Жанна, задирая каблук. Подчиняясь какой-то собственной схеме, она ступала то в траву, то снова в размытый песок, но тут же хваталась за лапы елей у края дороги и балансировала на скользких корнях, как эквилибрист на арене.
Настя молчала.
— Вот если докажу Леше, что хижина — его глюк, он подарит мне новые туфли!
— Дождю очень интересно, сколько стоила твоя обувь.
— Ничего ты не понимаешь. — Жанна опять пошатнулась. — Первое правило женщины — надевай лучшее, даже когда выносишь помойку. Как по закону подлости именно в этот момент проедет мужчина мечты на Порше…
— Ага, и подбросит до мусорки.
Настю мода никогда не заботила. Мама всегда говорила: нужно смотреть сквозь обертку. Настя смотрела на Жанну и видела маленькую девочку, у которой забрали любимого мишку с оторванным ухом и глазками-пуговками. Девочка плакала, топала и просила вернуть игрушку. Ей подносили другие — розовых зайцев с атласными бантами и плюшевых медведей в цветастых пижамах. Чем больше игрушек давали малышке — тем сильнее она заливалась слезами. А когда любимого мишку вернули, девочка не узнала старого друга и по привычке расплакалась.
— Я фигурально выразилась, — с умным видом ответила Жанна, не представляя, что творится в голове у подруги. — Не понимаю, как девушки добровольно выбирают парней, который скупятся даже на такую мелочь, как туфли!
Настя пожала плечами.
— Может, эти девушки понимают, что без туфель выжить возможно, а вот без вещей первой необходимости — вряд ли?
— Вот именно! Выжить! Рядом с безнадежным неудачником, который вечно бухтит и ноет, что начальник опять заплатил три копейки. Хотя сам давно мог бы стать начальником! Надо просто оторвать свой ленивый зад от дивана. Хотя, знаешь, мне вообще их не жалко. Ни этих нытиков с дыркой в кармане, ни их сердобольных девушек. Каждый получает в итоге то, что заслуживает.
Настя удивленно вздернула брови и тут же утешила себя, что, наверное, ослышалась. Громкая дробь дождя изрешетила почти половину слов. Она повернулась переспросить, но по брезгливому лицу Жанны всё стало понятно.
— Как-то это несправедливо… Относиться к человеку, как к неудачнику, не зная при этом всех обстоятельств. Да и как он раскроется и поверит в себя, если люди заранее ставят на нем клеймо неудачника?
— По-настоящему сильным людям не нужна чья-то вера и вдохновение. Посмотри на меня! Я поставила цель — записать популярную песню. И сделала это. Мне всего лишь семнадцать, а я уже на коне. Как думаешь, ради чего? Чтобы мама и папа гордились? Ха-ха!
Вопрос явно был риторический, но Насте хотелось ответить. Во-первых, впервые со дня заезда она вдруг узнала, что Жанна поет. А во-вторых, каким бы всесильным и крепким ни был наш дух — опора всегда пригодится. По крайней мере, именно так говорило чутье. Она вспомнила, как в первые дни, когда все в отряде знакомились, Жанна говорила про старую школу, дом и родителей. Ее мама и папа держали элитный отель для питомцев. Исключительно для звездных клиентов. И эта деталь, по мнению Насти, говорила о характере родителей Жанны куда больше, чем что бы то ни было. Зато эти люди максимально вложились в дочь, и речь не о деньгах. Вернее, не только о деньгах.
— Вот представь, что Антон — безнадежный лузер. — Каблук заскользил на мокрой траве, и Настя мгновенно схватила Жанну за локоть, но та лишь отдернула руку и сквозь зубы процедила: — Не надо! Сама со всем справлюсь.
— Хорошо. Сама так сама.
— Так что, ты бы стала встречаться с таким?
— Смотря, кто для тебя безнадежный лузер?
— Ну… Затюканный нытик. Ботаник. С деньгами туго…
— Но ведь не Антон, а его отец поверил в успех и бросил все силы, чтобы построить наш лагерь.
— То есть, единственная заслуга Антона — это отец-нефтяной магнат?
— Богатство отца — вообще не заслуга Антона, — покоробил Настю вопрос.
— Ну да-ну да. Тогда за какие заслуги ты любишь его?
Этот вопрос совсем уж сбил с толку. Бабочки в животе и мурашки на коже — то, что в романах преподносят, как высшую степень любви — до недавнего времени казались выдумкой. Только в лагере Настя поняла, что впервые в жизни влюбилась. Эта влюбленность была как стихия и рушила всё, к чему прикасалась. Но хуже всего, что она рушила дружбу с Жанной. К счастью, никто ничего не заметил. А если заметил — спасибо ему за молчание. Как бы там ни было, она не могла ответить, как у доски на уроке. Как можно любить человека за что-то? Разве так проявляется искренность?
А с тем, в кого Настя, сама не заметив, влюбилась, она ощущала себя какой-то другой. Живой. Настоящей. Счастливой. Считается ли это заслугой? Возможно. Но чьей?
— Я не уверена, что люблю Антона, — помедлила Настя. — То есть, он классный, не спорю. Очень галантный, умный, начитанный. А еще он обожает сестру. Я тоже люблю сестру, но иногда она просто выводит. Я говорила, что у Светы характер дурацкий? (Жанна кивнула). Так вот, когда Света отпускает идиотские шуточки, а я от злости бросаю трубку, Антон говорит, что глупо обижаться на близких. И вообще, надо любить и ценить их, пока они еще живы и есть возможность сказать им об этом.
— А что у Антона? Кто-то погиб?
— Нет, насколько я знаю. Просто сестра воспитала его. Считай, что с первого класса. Потом отец отправил Антона сюда, а сестра куда-то уехала. Вроде в Германию к родственникам. Или во Францию. Дело не в этом. Антон ужасно скучает. Как будто она улетела на Марс, и жизнь без нее прекратилась.
— Бедняжка, — с фальшивым сочувствием бросила Жанна. — А я вот в детстве просто мечтала, что моя семья вдруг — раз, — и исчезла. И я осталась одна в здоровенном доме. Как Кевин из фильма. Выхожу такая с утра, а везде горы чипсов… И кола. Эх, на санках покаталась бы с лестницы. Ну, дальше ты знаешь. Ты когда-нибудь представляла себя в роли Кевина?
Настя ничего не ответила, только встряхнула рюкзак на плече. Представляла ли она себя в роли Кевина? Что за вопросы?
Она покрутилась, делая вид, что высматривает, куда идти дальше. На самом деле, дорога была здесь одна. Раньше путь пролегал по широкой песчаной тропе, огороженной забором из елей. Но сейчас у дорожки примостились кустарники. Черника налилась манящей спелостью, а между ней, словно рубины, разбросалась крупная красная ягода. Почти как малина, но ярче и меньше.
Тропинка появилась будто из ниоткуда, и лес стал каким-то другим. Светлым и солнечным, пестрым. Где ели, где сосны, осины, дубы, рябины, орешники, клены.
Ливень внезапно затих. Бледное небо качалось от трепета крон, и облака тянулись рваной цепочкой, которую насквозь пробивали лучи блеклого солнца.
Настя повернулась назад, чтобы найти границу, за которой кончалась хвоя, но границы такой не нашла.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила она, приподнявшись на цыпочках. Казалось, таинственный лес тянулся от самого лагеря.
— Умоляю, не говори мне, что мы заблудились!
— Здесь невозможно сбиться с пути! Мы никуда не сворачивали и развилок тут нет.
— Тогда в чем проблема?
— Понимаешь, я доходила до половины пути, но потом разворачивалась, потому что дальше сплошной бурелом. Ну и страшновато соваться туда без компании. Я думала, может Лёша нашёл обходную дорогу...
— Так вот, — Жанна указала рукой на тропинку, которая провожала в загадочный лес.
— Всё равно это странно. Лёша говорил, что надо подняться на холм.
— Ой, ну мало ли, что он говорил! Он всегда городит чушь, чтобы меня разозлить. Не удивлюсь, если наплел с три короба, чтобы мы заблудились. Спорим, сидит сейчас в столовой и смеётся над нами. Пошли! Хижина, наверное, там, впереди.
Указав рукой прямо, вглубь сужающейся тропы, куда еле вмещались двое, Настя сделала два осторожных шага. Жанна направилась следом.
— И всё-таки странные у вас отношения, — бросила Настя вдогонку.
— Странные-нестранные, много ты знаешь. Да, он придурок. Но перспективный. Во-первых, богатый. Во-вторых, неплохо ладит с моими родителями, а у них по жизни завышенные требования к людям. А в-третьих, он пробивной. Это пригодится для будущей карьеры. Поверь, я знаю, о чем говорю.
— А любовь или хотя бы намек на теплые чувства?
— Какая любовь! — Жанна махнула рукой. — Даже ученые говорят, что браки по расчету считаются самыми крепкими.
— Как-то это неправильно, — повторила Настя.
— Чувства только мешают. Скажем, он идеальный, но пялится на чужие задницы. И у вас скандалы каждый вечер. А потом развод.
— Я не знаю, что творится у вас дома…
— У меня дома все прекрасно, — огрызнулась Жанна.
— Извини. Я к тому, что жить с кем-то просто потому, что так надо, — кошмар. Если мне попадется такой парень — лучше сразу повешусь.
— Даже если он единственный на миллиард? — с ухмылкой повторила Жанна.
— Даже если единственный на миллиард.
Как обычно случалось, когда ворошили семейный альбом, Настя уходила, но идти было явно некуда. Поэтому вокруг воцарилось молчание.
Знала бы Жанна, какие бывают семьи…
С самого детства, глядя на друзей, Настя понимала, что её семья — исключение. Но как хотелось, чтобы оно оказалось приятным. Папа работал. Мама работала. Много. Оба говорили «на будущее».
Как обычно бывает, гром грянул средь ясного неба — родители развелись. Не сказать, что трещина сильно задела Настю и Свету. Они привыкли мотаться по няням и бабушкам.
Перемены явились после вердикта судьи: оставить детей с отцом. Что-то с деньгами у мамы неладно, сказала однажды сестра. Ничего, на работе попрёт, переедем… Но мама решила отдать предпочтение личному счастью и улетела в Испанию.
— Тебе хорошо, ты маленькая, — говорила Света. Ей тогда исполнилось семь. — Придёт на границе тётка билеты проверять, а ты — прыг — и заскочишь в багажник. И так, пока не доедешь.
— Дядя-судья будет маму искать, — возражала пятилетняя Настя. — Не хочу, чтобы маму ругали. Не хочу, чтобы она сидела в тюрьме.
Календарь сменял цифры. Мама присылала фотографии с моря. Обещала, что скоро приедет. Что всё станет как прежде. Прошёл год. Потом десять. Она говорила: потерпи, подожди. Хотя бы до выпускного Светы. Света окончила школу. Отец в это время подписывал контракт в Пекине, и выпускной прошёл без него. А мама, поздравив, сказала, что Свете лучше побыть у подруги в Лондоне. Попробовать поступить в колледж. Это казалось забавным — сестра всегда приносила двойки по английскому, о чем мама прекрасно знала. Тогда уже Света стала копировать маму — уговаривать чуть-чуть подождать. За десять лет копилка пополнилась суммой, которой хватало хотя бы снять квартиру подальше от дома, а в лучшем случае — уехать в другую страну.
Настя и Света ещё выбирали между возможностями, но тут в конце мая зазвонил телефон. Настя услышала взволнованный голос мамы:
— Доча, я нашла прекрасную школу! Немного дороговато, но я взяла взаймы, и отец подсобил. Полгода оплатим. Возьми побольше зимних вещей, чтобы не ездить туда-сюда. Да и вряд ли тебя отпустят одну.
— Боже, куда ты меня отправляешь?
— Всё в порядке, недалеко от Зарайска, — ответила мама, не уточняя, где Зарайск и как туда добираться. Автобусом можно?
— А Света? Я без неё не поеду, — только и смогла выдавить Настя.
— Света отправится в Лондон, мы с папой всё обсудили.
— Представляю, какой скандал он устроил, когда ты попросила деньги…
Из трубки тогда донёсся смущённый кашель. Отец, несмотря на практичность и скупость, иногда был приятным. Мужчина в строгом костюме — даже дома при галстуке — вызывал у людей что-то среднее между лестью и завистью. Особенно у учителей, коллег и судей. В глубине души он, наверное, любил дочерей. Но по-своему. Даже Настя порой проникалась сочувствием к его нелёгкой доле. Не каждому дано воспитать детей. Особенно если терпеть их не можешь. Но в чём она была точно уверена — так это в том, что некоторым людям лучше подумать сто раз, прежде чем заводить ребёнка.
— Не знаю. Может быть, ты и права, — ответила Настя запоздало и то потому, что Жанна могла обидеться. — Напиши-ка лучше умную книгу. Уроки житейской философии от Ширяевой Жанны. Не уверена, что прочту, но автограф компенсирует все расходы.
— Зря. Вот увидишь, издамся — на цитаты растащат, — укорила Жанна и тут же покрутилась по сторонам. — Ой, а куда мы пришли?
Узенькая тропинка сама собой растворилась и слилась с изумрудной травой. Впереди простиралась поляна с примятой осокой и виляющей тропкой как раз посредине. Тропинка привела прямиком к какой-то деревне.
Обзор вполовину закрывали ворота. Чуть накрененные, но всё же добротные, явно смастеренные местными. В глаза сразу бросилась тусклая надпись «Зеленая Поляна». Буквы дрожали, валились то влево, то вправо, сползали всё ниже и ниже, а потом летели наверх. Похоже, писал ребенок.
За тянущимся вдаль забором с кривыми зубцами торчали похожие домишки. В каждом бурлила жизнь: женщины перекликались невнятными фразами, пьяные мужики голосили взахлеб, где-то вдали заливалась собака, квохтали куры и плакал младенец. Почти в каждом избе топили печь. Казалось, деревня сплошь состоит из жара и дыма, горохового супа, спирта, навоза и свежего хлеба. Запах напал, как дурман и Насте пришлось хлопнуть себя по щеке, чтобы выйти из морока.