Осип Бес Мои лабиринты. Сборник прозы и поэзии

Мухоморы

Был у меня один знакомый В. Любил он не работать, бродить по лесам и раз в два месяца менять взгляды на политику. Имя он своё сменил на чисто славянское, потому как родное было библейских мотивов, а дикость характера, которая уже приводила его к хватанию за нож, он любил подкреплять мухоморами и многодневными проживаниями в чащобах.

Однажды я решил его взять в поход за грибами, с условием, что я помогу ему набрать любимых им мухоморов, а он мне обычных съедобных грибов.

День выдался урожайным, и мы собрали мне большущее ведро подосиновиков, а ему… шестидесятилитровый рюкзак, утрамбованный отборными красными боеголовками.

Кое-как довезя увесистую добычу до дома, он попытался скрыть её от родителей, оперативно засушив грибы в духовке. Загрузив последнюю под завязку, аки Вовка печку в тридевятом царстве, В. не учёл, что выделившийся запах пропитает всю квартиру буквально насквозь. По этой причине оставшуюся часть он попытался засушить так, но в итоге преимущественно сгноил.

Тем не менее, полученного продукта хватило бы на то, чтобы улететь на Луну и не вернуться, а потому В. был более чем доволен.

Прошло два месяца, в течение которых мы мало общались, но одним вечером в конце октября на моём телефоне раздался звонок его вызова.

– Привет, я сейчас с Б. в Ржевском лесу и…

Даже без продолжения я понял, что никакой лексической альтернативы словам «Всё, пиздец…» – в моей голове не предвидится.

В общем, оказалось, что они с Б. (его друг, молодой сильнопьющий нацбол) приняли по порции грибков и пошли под ночь искать капище Чернобога в Ржевском лесопарке, хотя делирический «Ржевский лес» с немцами и партизанами действительно был бы более точной формулировкой.

Видимо, не самая здоровая печень Б. была не готова к тому, что все эти слова окажутся в одном предложении, и тот на полпути отрубился. Нести его на себе в тёмном и морозном лесу В. не мог, да к тому же ещё заблудился.

Выслушав его рассказ, я напрягся. Мне совершенно не хотелось ехать к чёрту на кулички и в кромешной лесной темноте искать двух обдолбанных дуралеев. К счастью, ехать не пришлось, В. был нужен лишь телефонный номер одного общего знакомого, который имел представление о географии лесопарка. Написав его номер палкой на земле (даже тут отличился), В. поблагодарил меня и повесил трубку.

Как я потом узнал, нашли их только МЧС-ники и только под утро. Б пришёл в себя и был отправлен в реанимацию, а с В.. родители первого взяли слово избавиться от оставшихся мухоморов, но тот не выкинул их, а лишь обменял на травяные чаи в этно-магазине. По красоте.

Марсельеза

Было время, когда я действительно дышал озорством. Таким дышат по незнанию, по наивности или по чему-то между. Назовём это допущением. Я наблюдал, взвешивал и допускал, что всё это будет не зря, а уже потом делал то, что делал. Так или иначе, 31-го мая 2011 года я был у Гостиного двора, а моими товарищами заполняли автозаки с такой скоростью, что в воздухе стоял свист.

Через минуту я бежал по Невскому. У меня на хвосте было шесть полицейских, а седьмой ловил меня спереди с широко расставленными руками, будто копируя позу «Ку!». Он остановил меня, и остальные тут же повалились сверху, как в американском футболе. Мне порвали футболку с цифрами 31 и увесистым ударом коленкой в копчик погрузили в пустой автобус. Я уселся, и от подскочившего пульса зачем-то достал «Человеческое, слишком человеческое» Ницше. Ко мне подсел полицейский-кавказец. Вообще, почти любое моё попадание к полицейским очень быстро превращалось в фестиваль кавказской культуры, причём «по обе стороны протокола».

– Хорошая книга.

– Да?

– Да, много правильных мыслей.

Я, конечно, тут же допустил, что книгу он не читал, а лишь успокаивает меня, чтобы я, поймав кураж, не учудил ещё один забег.

Так как я был уже далеко от Гостинки, в автобус больше никого не привели. Решив, что персональный автобус для меня как-то жирно, меня повезли в закутке бобика. Какова была моя радость, когда сквозь зарешеченное окно я увидел ближайший к моему дому ОВД. Радость оказалась преждевременной, по ходу оформления выяснилось, что манифестантов во всех отделах приказано оставлять на ночь. Первый раз я попал в отделение один, так, выходит, ещё и с ночёвкой! К слову, собственно, ночёвки у меня ещё тоже не было. Грядущее стало представляться мне интересным, но совсем не по-хорошему.

После первого оформления меня передали бритоголовому. Без формы, но, видимо, при хорошем звании. У бритоголового был очень самоуверенный взгляд и какое-то характерное армянское имя, которое моя память восстановить уже не в силах. Армянин наперво поместил меня в камеру. По сути, камера находилась в подвале. В глухом узком помещении пахло мочой, а в углу поблескивала некая жидкость. Как выяснилось позже, пахло не случайно. За стеной кто-то истошно орал и, словно в экзальтации, бил в дверное стекло. Разобрав выкрики, я понял, что он просился в туалет. Видимо, давно, но безрезультатно. Я стал рассматривать стену. На стене среди имён и дат я обнаружил выцарапанное слово «Чечня», а ещё мне бросились в глаза две строчки столбиком:

Я буду забытой иголкой в вашей вене

Я стану забытым катетером в вашем теле

Такая наскальная живопись ещё больше дополнила зловещесть происходящего.

Прошло часа два. Мне казалось, что два. Телефон с часами у меня, конечно же, забрали. За это время в соседней камере уже стали крыть хуями ментов, как явление, и требовали вместо туалета увести из камеры, мотивируя требование тем, что пацану нельзя сидеть среди урины. Как ни странно, новый сменщик, задолбанный постоянными воплями, решил показать крикуну, что в моей камере ничуть не лучше, и привёл его ко мне. Передо мной предстал по пояс голый среднего роста парень с лицом, похожим на надутый шарик. Так же, как на шарике, черты его были всего лишь нарисованы, не имея практически никакого рельефа. Недовольно осмотрев моё пристанище, он фыркнул, начал было выходить, но обернулся и рявкнул: «Чё, бля, смотришь?!»

В помещении охраны раздался похабный смех, женский и мужской одновременно. Сидящие там как будто знали моего соседа, и я стал прислушиваться. Тётка просилась домой, поясняя, что сидит тут давно, а дома её ждёт ребёнок. Мужчину слышно не было. Внезапно меня словно окатило. У меня же завтра ночью поезд в Москву! А что, если меня не отпустят, замурыжив с этими ничтожными административками? Дела…

Если задуматься, сколько раз раньше я проходил мимо этого жёлтого здания и ведь даже не догадывался, что здесь, в подвале, творится такое пыталово. Сущая душегубка, честное слово, мне даже одному буквально нечем дышать, а под ногами хлюпает. В голове ассоциативно всплыла фраза: «Наша русская моча против скальпеля врача». Однако, спокойно вдыхать пары мочи и думать о вечном мне долго не дали. Охранявшие нас второй раз привели ко мне соседа, но на этот раз оставили. Сосед сел на скамейку и решил начать знакомство.

В ходе знакомства выяснилось, что звать его Марселем, ему 19 лет и попал он сюда за мокруху. Всего несколько часов назад он порезал собутыльника, и, скорее всего, насмерть. Не так давно он сидел на малолетке и даже немного в «Крестах». Мой косой взгляд он не помнил, а, «приспросившись», даже оценил, что я попал сюда за поликоту и ничего в духе «Образованный! Революционер!» не выдал. Зато выдал следующее:

– Но вообще тебе со мной не повезло сидеть.

– Почему?

– А я буйный.

– …

– Биться будешь?

– Драться?

– Неее, дерутся петухи в жопу. Будешь или нет?

– Буду… биться! (добавил я важное уточнение)

Однако биться не пришлось, это была всего лишь пацанская проверка.

Сразу после правильного ответа Марсель достал из ботинка скрученную проволоку и начал её плести под свои же рассказы. Рассказы были о первой ходке за гоп-стоп, об уважении серийника Титаренко, о дружбе со скином из малолетки, татарских корнях и ещё чёрт знает о чём. Рассказывал ещё про какие-то неизвестные мне тюремные касты, одна из которых, помню, звалась «бобры». Время медленно, но шло, однако, над нами так и продолжали светить тускловатые жёлтые лампы. За мной вернулся бритый армянин, он приказал мне выйти, и я тут же заметил в его руке фотик. Я уже был год нацболом, а потому знал, что фоткаться и откатывать пальцы по административке я не обязан.

– Вставай к стене.

– Не буду, я против.

– Я говорю при свидетелях, что, если ты не встанешь, я вынужден буду применить силу.

– Представьтесь.

– А хуй тебе не пососать?

Моих свидетелей у меня не было, а вот его снова отвратно хохотнули. Фото моё было везде, где только могло быть. Менты нас вечно снимали на акциях и маршах. В миг я понял, что огребать и подвергать опасности свою поездку в Москву из-за этих снимков – глупо, и я молча встал у стены. Тогда же я разглядел предполагаемых знакомых Марселя, которых армянин так лихо записал в свои свидетели. Это были спитая тётка и кавказец лет сорока. Меня увели обратно, но краем уха я услышал, что кавказец с бритым говорят о проститутках с «Балтийской» – видимо, эти двое тоже знакомы. У Марселя я узнал, что кавказец и тётка – его собутыльники. И, более того, тётка – это жена порезанного Марселем, что, впрочем, не мешало ей быть спокойной как бык и даже перешучиваться с без пяти минут убийцей мужа. Также я узнал, что кавказец – злостный рецидивист азербайджанского происхождения, а порезанный был порезан за издевательство над калекой.

Меня накрывало какой-то селиновской ночью. Ночь обычная наслаивалась в происходящем спектакле на ночь человеческую, полностью беспросветную и, что скрывать, реально страшную. Я лёг спиной на скамейку, и мне стало казаться, что мы находимся внутри узкой ракеты. А ракета эта наверняка среди самых мёртвых звёзд, источающих самый злой некротический свет. И вот внутри летим мы – Белка, Стрелка и смерть.

Мне принесли пирожки в передачке. Помогло то, что я успел сообщить, где я, до того, как лишился телефона. Я дал один пирожок Марселю, он открыл рот, но тут же закрыл, будто религиозный янки, забывший прочитать молитву перед ужином.

– Хуй не сосал? Пизду не лизал?

– Нет.

– Ну ладно.

Мне тут же вспомнился некогда услышанный стишок, как раз заявленный творчеством «Малолетки»: «Колбаса на хуй похожа, сыр пиздятиной пропах». Как ни странно, меня выпустили в туалет при первой же моей попытке, охранник, наверное, решил, что с моей шкуры и так довольно. Туалет оказался узеньким конусом в полу, куда почти нельзя было попасть.

Я вернулся и стал пытаться заснуть под всё ещё горящими лампами. Перед сном я решил спросить, будет ли спать Марсель. Марсель сказал, что спать тут не по-пацански, тут можно лишь ожидать. Я задумался, не воткнёт ли мой сосед тугую проволочку мне в ухо, пока я сплю. Может ведь, с него станет.

Я не помню, спал ли ночью хоть минуту, но, когда окончательно открыл глаза, Марсель громко храпел. Я решил, что настало раннее утро. Когда Марсель проснулся, мы почти не разговаривали. Снова пришёл бритый, и после слов «Выходи, диссидент!» дал мне бланк объяснительной. Я написал, что просто гулял по Невскому, как вдруг меня схватили неизвестные в форме. Немного подавив и поглумясь, бритый принял мой листок. Посмотрев на меня, он словно выдохнул: «Просто не надо сюда попадать».

Я увидел людей в третьей камере – это тоже были кавказцы. Как выяснилось позже – армяне без регистрации. Минут через сорок, уже из камеры, я увидел злющего толстого мента в фуражке, изливавшего свою злость нашему охраннику:

– Представляешь, я его посадил в машину, отошёл, а этот сучонок роется у меня в бардачке! Ну, сейчас я ему устрою!

Привели какого-то черепашонка ростом около 160, но возрастом около тридцати. Тот что-то невнятно говорил про детей. Марсель оживился:

– Сюда, сюда Анечку моюююю!

Несмотря на мои протесты, касательно отсутствия в камере воздуха, толстый мент был непреклонен в своей мести. Так этот пьяный в дрова бедолага оказался у нас. Марсель быстро начал свой допрос:

– Кто по жизни?

– Человек.

– Сидел?

– Сидел.

– Кем сидел? Обижали тебя? Ну-ка слез со скамьи, животное. Вон, в углу твоё место, где лужа.

Марсель как бы доказывал мне, что, хотя со мной подобного и не произошло, по жизни он всё ещё остаётся зверем. «Анечка» сидел в сыром углу, а я уже готов был грызть вены. К счастью, скоро меня вывели и под конвоем провели всё к тому же закутку бобика. На этот раз в этом клочке пространства мне предстояло ехать с армянами из третьей камеры.

Вообще не представляю, как мы поместились, однако, армяне целыми доехали до УФМС, а я до суда. В суде, среди знакомых лиц, я отсидел очередь, и удачно, в отличие от некоторых, смог перенести заседание по месту жительства, а потом даже выиграл дело, в чём мне единственный раз в жизни помогло моё образование.

Обводный канал

Если вы не живёте в Петербурге, начну с того, что есть у нас водоём, напоминающий огромную канаву. Водоём как бы очерчивает или, лучше сказать, обводит старую часть города с Юга. Канава эта заключена в гранит и носит имя Обводный Канал. С точки зрения архитектуры, в его районе из домов и заборов промзон выделяются несколько кирпичных бочонков-газгольдеров, здание одноимённого метро и целый зиккурат, в форме которого построен завод «Красный треугольник».

Как некоторые знают, это по праву любимый мой водоём, или, если быть точнее, водоток. Мне он всегда напоминал какой-то питерский аналог Стикса. Именно в его дубово-спокойной грязной воде лучше всего смотрелась бы лодка загробного проводника. По крайней мере, более подходящих водных объектов я в Петербурге не знаю.

Полгода назад я публиковал видео, где бензовоз задорно занырнул в пучину канала. Подписал я его тогда: «Обводник требует жертв». А сейчас натолкнулся на желтушный ТВ-ролик, где рассказывается, что Обводник вырыт на жертвенном чухонском капище, да ещё и осквернённом, поэтому в нём всегда любили тонуть, а в округе учиняли дикие изнасилования, убийства с расчленёнкой и самовозгорания. Ролик на тв-три – конечно не слишком заслуживающий доверия источник, но уже явный повод поведать об эпизодах моих взаимоотношений с этим местом.

При выходе из двора моей первой школы Обводный уже был виден на некотором расстоянии, поэтому для начала упомяну, что в моей школе, вполне заслуживающей звания «Обводная», я был свидетелем насаженного на крюк от батареи пацана. А насадил его мой одноклассник, мотивируясь борьбой за какую-то украденную безделуху. Но это так, небольшая чёрная затравка, которую я выделю из обильного школьного насилия и лишь с натяжкой приобщу к делу.

Вообще, меня начало тянуть к сабжу в раннем подростковом возрасте. Мы с приятелем пытались охотиться на крыс у конструкторского бюро «Рубин» (именно оно спроектировало подлодку «Курск», как мне говорили). Крысы любили бегать как раз на стороне, выходящей к каналу. Настичь добычу нам никогда не удавалось, потому со временем мы просто стали шляться в том направлении, совершенно бесцельно. В одной из таких прогулок мы нашли «подснежник». Лежал он за железнодорожным мостом, метрах в тридцати от проезжей части, и среди куцего снега выглядел просто небрежно сваленной кучей одежды. Не нужный никому, он оказался не нужным и нам, мы довольно спокойно пошли дальше по пустырю к стихийному кладбищу домашних животных на Рыбинской улице. А ведь если подумать, это был первый мертвец, которого я видел на расстоянии вытянутой руки и встретился мне он именно там.

За несколько лет до этого в Обводном, по всей видимости, хотела топиться одна прохожая. Подойдя ко мне и однокашнику, довольно миловидная женщина с крашеными жёлтыми волосами спросила сначала о ближайшем водоёме, а потом о глубине в нём. По крайней мере, её холодная меланхоличность оставила у нас совершенно стойкое ощущение суицидального настроя. Она выглядела слишком вменяемой, чтобы там купаться, а корабликов и рыб у неё замечено не было. Вариант с эпатажем тоже слаб. Зачем ей вообще было эпатировать 12-летних щеглов, да ещё так изощрённо?

В плане человеческого обитания Обводный тоже начал выделяться ещё со школьных времён. Насколько я помню, именно на набережной жил самый отъявленный в классе хулиган, и это при том, что рос он, можно даже сказать, в нездорово интеллигентной семье. В течение жизни я обзавелся ещё парой колоритных знакомых с канала. Одного из них в том районе не так давно ограбили с применением ствола, а другой имел прямо целую россыпь удивительных историй.

Рассказывал, как при нём одни конченые ныряли в великий и ужасный с моста, а другой специально остановился на машине, чтобы зачерпнуть да отпить целебной водицы. Во времена, когда на стыке нулевых и десятых Обводник обмелел, по его краям на оголённой земле прямо перед гранитными плитами стали расти молодые берёзы. Именно тогда моим знакомым были замечены на Обводном бобры. Зная географию города, можно сломать голову в попытке понять, как они там вообще могли появиться. Как ни странно, рыба в Обводном тоже водится, причём, как говорят, включая невского угря.

Возвращаясь к знакомцу (далее Ю.), перескажу напоследок эпос про его драку на канале. Будучи поэтом-музыкантом, Ю. периодически тусовался с подобными, не слишком, впрочем, отрываясь от социального дна. В один из таких моментов, когда он сидел с вокалистом своей группы на спуске с набережной, к ним решили присоединиться ещё двое влекомых духом канала. Увидев гитары, последние попробовали завязать общение на этой почве, однако вместо общения завязалось побоище, в ходе которого пришельцы были скинуты в воду. Приняв крещение повидавшей всякие виды обводной водой, упрямцы снова стали искать взаимопонимания. И, более того, после их возвращения на сушу поначалу им это даже удавалось, но итог оказался всё равно идентичным. Выплыв во второй раз, они ушли в неизвестном направлении, а вернулись с третьим товарищем. У третьего был на поводке пёсик. Если быть точным, пёсик был породы стаффорд-терьер. Без лишних бесед животина была спущена с поводка и направлена на Ю., видимо, сыграл роль его рост под два метра. После того, как животина стремительно, но молча разгрызла Ю. кисть, его друг объявил о капитуляции и закинул истекающего кровью Ю. в пойманное авто. Вот так приняло это место очередную жертву кровью, явно не последнюю.

К чему всё это я? Если устали от парадности центра или скучных районов – то чарующий ветерок Обводного вас ждёт. Сильно. Приходите сюда гулять, это то, что вам нужно.

Про школы (красно-коричневое)

В семь лет я пошёл в школку. Родители долго выбирали, присматривались и, наконец, определились с местом источения болезненных ощущений большей части моего детства.

Школа 612 центрального района была переделана из советского техникума и покрашена ещё свежей краской. Собственно, она была создана под конкретную директрису, однофамильную родственницу министра Патрушева, инфернальную небольшую тётку, с причёской, напоминающую гнездо виверн из третьих героев. Эдакая смесь Стервеллы и советской сухогубой чиновницы, почувствовавшей полную, если угодно, дворянскую, безнаказанность своего положения.

Школа располагалась во дворе, среди обычных домов центра Питера, а в её собственном дворе находился склад громоздких транспортных контейнеров, в которых селились огромные, до полуметра, крысы и иногда отнюдь не огромные бомжи.

Мою первую классную руководительницу звали Валентина Васильевна. Тоже, надо сказать, странная, но уже довольно добрая и крупная, тётка, рассказывавшая про посещение Земли инопланетянами и, как поговаривали, ходившая в свои пятьдесят лет на дискотеки.

Достаточно быстро я почувствовал, как сказал бы сейчас, близость Обводного канала (рекомендую к прочтению мой текст про него). Драки, травли всех и вся и тому подобное составляли мою постоянную и беспрерывную программу от первого до седьмого класса включительно, а затем резко пошли на спад после моего перевода в 308-ую.