Осип Бес Мои лабиринты. Сборник прозы и поэзии

Сборник прозы и поэзии

Авторы сборника «Мои лабиринты» люди разных взглядов, но схожие по духу. Может быть, поэтому сборник и получился таким цельным, с общим настроением. Но лабиринт, у каждого из авторов, как и жизненный путь, безусловно, свой.

В книге представлены восемь авторов. Поэты и прозаики из Москвы, Санкт-Петербурга, Нижнего Новгорода и других городов. И вокруг каждого свои гулкие коридоры.

От редакции

В Критском лабиринте простых людей всегда ждала смерть, но одновременно с этим сам лабиринт был призван сдерживать чудовище от проникновения во внешний мир.

А что делать, если сам мир становится лабиринтом, по каменному полу которого расхаживает Минотавр?

Окопы, переплетенные шоссе, бесконечные больничные коридоры или улицы города, наполненные кавказскими гопниками – декорации не так важны, важно осознавать, что никакой нити Ариадны у тебя нет и не предвидится.

В нолановском «Начале», чтобы с успехом выйти из лабиринта сна, требовалась целая команда штурмовиков, и всё равно без чита, в виде пересекающего лабиринт потайного хода, у них ничего бы не получилось. Остаётся надеяться, что наша жизнь – это тоже лабиринт сна, и у безнадёжно заблудившегося ещё есть возможность найти свой собственный лаз.

Александр Яшин

От автора:

Я родился в 1983 году в городе Ленинграде. В 1987 году меня здорово шарахнуло током, и я чуть не помер. Произошло это уже в подмосковных Люберцах.

В том же 87-м или в следующем 88-м, далеко на Севере, в Мурманске (столь частая смена дислокации – следствие профессии отца; он был офицером) я встретил на улице некоего Мишу Горбачёва. Я указал на Мишу пальцем и сказал конвоировавшей меня бабушке: «Смотри, управитель ходит!». На моей судьбе это никак не сказалось. На Мишиной – к сожалению – тоже.

Осенью девяностого года мне должны были выдать значок с Вовой Лениным, но не выдали (отчасти из-за Миши). Я не сильно огорчился: против Ленина я ничего не имел – но потенциальные сопартийцы не внушали доверия.

Октябрьским днём 93-го я с мрачным видом расхаживал от балконной двери до комода, косясь на экран телевизора. Представлял, как хребет всплывающей субмарины гонит по поверхности Москвы-реки жёлтые листья и дохлых карасей. Субмарину звали «Наутилус». Стоя на вершине прочной рубки, я срезал лучом гиперболоида танковую башню. Легко, будто шляпку гриба.

Так, верхом на «Наутилусе», я поплыл к двухтысячному году. «Далее ничего не будет», – думал я и был прав. В двухтысячном году наступил Конец Света, и все умерли.

В первом году загробной жизни мертвец в погонах отобрал у меня подводную лодку и гиперболоид. Взамен он выдал мне предписание. Я очень благодарен и ему, и всем вооружённым силам преисподней.

Из вооружённых сил меня выгнали за премногую жестокость, предварительно подержав в дурдоме. Ошеломлённый таким фактом, я ходил на лекции в университет, торговал книгами, мастерил вывески. А потом приехал к Гостиному Двору, где стояли живые люди; кровь, серп и молот, и белое яблоко. «Можно к вам вступить?» – спросил я. «Нужно!» – хохоча, ответили они.

И понеслось!

Лето седьмого года – проломленная прикладом голова.

Осень седьмого года – первое уголовное дело, тюрьма «Кресты».

Лето десятого, очередное «последнее лето детства», – публикуюсь в сборнике «Плохое время для героев». Осенью того же года – очередная уголовка, статья «282».

В пятнадцатом году мне сказали – ну хватит уже! Ты взрослый человек! «Да», – кивнул я. Собрал вещи, сел в поезд до Москвы. А там – на автобус до Ростова. А там – на автобус до Донецка. На войне мне понравилось.

Что ещё сказать?

Да, Смерть!

Как Хармс партизанам помогал

Над тем местом, где узенькие улочки сходятся в Пять Углов, стояла башенка. В этой башенке жил Хармс.

Каждое утро стекольщик Плюгаев собирал у подножья башенки неосторожных баб и детишек.

Плюгаев выстраивал их полумесяцем и встраивался в полумесяц звездой. И делал страшную рожу.

А потом поднимал палец вверх и говорил:

– Вот там, глупые создания, живёт Хармс!

После Плюгаев указывал на запад:

– А оттуда – ползут рогатые фашисты!

Бабы и дети молчали – про рогатых они знали всё. Из газет. Но больше из писем.

– Как только фашисты поближе подползут, – говорил, кутаясь в шарф цвета фарша, Плюгаев, – Хармс немедля вступит в фашистское войско! И всячески вас укусит!

– Понимаешь ли, пигалица? – с этими словами стекольщик хватал дитё женского пола, с самыми большими белыми бантиками. – Укусит!

– Укузит… – тихо шептали бантики, завороженно наблюдая синий крест на среднем пальце Плюгаева.

– Вот! – Плюгаев подбоченивался и снова корчил рожу; уже более кислую, чем страшную. – В честь такого дела: благоволите по три копейки с рыла, иждивенцы чёртовы!

Тут дети с визгом задавали стрекача, соображая, что балаган закончился и начались мешочные скучные дела. А бабы щёлкали кошелёчками и шуршали кулёчками. Дьявол не разберёт: отчего они так делали? – должно быть, из жалости.

И в самый разгар этого арапства появлялся мрачный гражданин, возбуждая беспокойство.

Бабы сумбурно здоровались с гражданином и исчезали быстрее, чем дети. А стекольщик Плюгаев, оставшись один-одинёшенек, посреди Пяти Углов, начинал что-то суетно разыскивать на тротуаре. Покуда крепкая рука не скручивала винтом его кочегарскую тельняшку.

Дыхание мрачного гражданина не отдавало ничем съестным, даже табаком, будто бы антропоморфный механизм лязгал пастью на пойманную мышку.

– Если ты, сволочь, не перестанешь тут шапито творить – расстреляю! – гражданин брезгливо обыскивал стекольщика, но находил в его карманах только выклянченные монетки. Что с ними было делать: конфисковать? – хлопотно бумаги писать на такую ерунду. Оставить? – это только поощрять кальсонное арапство.

И стекольщик ещё паскудно играл морщинами – ровно что на гармонике – и глазками мышился: то влево, то вправо, то туда – к башенке.

– Своё бесстыдство наблюдай, канифоль ходячая! – правильно истолковывал глазоброжение гражданин. – А волшебниками – отдельное ведомство занимается.

Однажды стекольщик Плюгаев не был обнаружен на прикормленном месте. Говорят, что он любил полуночничать на своей закопченной кухоньке. И беспечно не затворял окно и не опускал шторы. Тени с Обводного уже давно свили гнездо на фасаде его дома, страстно оглаживая когтями ярко освещённый прямоугольник. Говорят, что однажды ночью темнота дыхнула в кухоньку и засмеялась звонким женским голосом:

– Са-ашенька! Иди сюда-а!

Таким звонким, таким бесстыжим… За такой голосок и украдёшь, и убьёшь, и голый по улице побежишь. Вот Плюгаев и побежал. «Какой же я дурак!» – восторженно думал он, наблюдая, как быстро приближается серое дно двора.

И мрачный гражданин тоже более не гулял у Пяти Углов. Говорили, что он погиб в перестрелке с диверсантами. Рыская помутневшими глазами по грязным пролётам Никольских рядов, он булькал простреленным горлом и всё пытался что-то сказать. Его коллега, такой же мрачный, такой же гражданин, взволнованно запахивал пальто и нервно говорил отходную:

– Не бось, брат, не бось… Грохнул я того гада, что укокошил тебя. А остальных – разыщем! Так что: спи беспокойно, как захочешь из гроба встать – встань. Чтоб боялись!

А смертельно раненый всё пытался сказать: «Копеечки…». И правда: когда вскрыли его комнату, обнаружили в запертом ящике стола две коробки, полные монеток. Сверху записка, в записке одно слово: «Передайте…» – и десять зачёркнутых строчек после. Передали потом в Осоавиахим.

Пусто было на Пяти Углах, ветер дул, улицы ожидали снега. И тогда Хармс распахнул все окна в своей башенке – на юг, на восток, на север и на запад. Ступил на карниз – и обернулся птицей. И полетел.

Дети бежали, следом за его тенью, показывали в небо пальцами и реготали:

– Чижик-пыжик! Чижик-пыжик!

А из всех квартир детям жутко жучкали:

– Жуж! Жуж!.. Вы что?!! Санечка, Гранечка, Сонечка, Варечка! Живо домой!

Но дети были умные. Они рассыпались по убежищам, только когда взвыли сирены. И когда где-то застучал пулемёт ПВО.

А Хармс летел на запад. Над пулемётами, над болотами.

Каким-то чудом он углядел хорошо замаскированное укрытие. Приземлился, надел цилиндр, взял в зубы трубку и церемонно постучался в бронированную дверь. А потом ещё раз. Он и не знал, какое веселье началось в тот момент в недрах укрытия, под землёй.

А там только печка спокойно чадила – все остальные суматошились, топоча грубыми армейскими ботинками. Гоняя взмыленных солдатиков, молодой офицер, бледный от усердия, орал так, будто объявлял начало Рагнарёка.

– Живее! – кричал он. – Нойзель! Кройц! Крепче держите дверь! Не пускайте сюда герра Хармса! Он несёт с собой то, что повергнет любого цивилизованного человека в бездну безумия. Он… он и есть бездна… Клаус! Клаус, обычно ты жрёшь так же усердно, как стадо валлонских свиней!.. так подопри дверь своим задом! Если мы будем наблюдать герра Хармса на охраняемой территории – знайте: нас настигло нечто более страшное, чем смерть!

– Более страшное, чем смерть, – подтвердил гауптман, прихлёбывая кофе (он взял пример с чадящей печки и перестал беспокоиться). – Русские называют это… – тут гауптман проворочал своим милитаристским языком очень скверное слово.

– Ваше счастье, Иоганн, – меланхолично добавил он, – что вы не знаете, что это такое. А перед тем, как узнаете – вам лучше застрелиться. Клаус, прекратите подпирать задом дверь – она железная, и герру Хармсу не удастся её сломать. Он просто стоит у входа и курит трубку.

Хармс и вправду стоял у входа и курил трубку. Такой свойский среди выжженных деревьев. Дымок от трубки поднимался к небесам. Тихо было вокруг, только с другой стороны холмика, скрывавшего вражеский бункер, вдруг дрогнул неприметный кустик. Дрогнул, и по-весеннему расцвёл носом и бородой. Нос принюхался, борода взъерошилась, и притворявшийся кустом партизан приложил ухо к склону холма.

– Шебуршатся тараканчики… – усмехнулся он тихо, послушав, и скомандовал: – А ну, хлопцы, навались!

И, повинуясь команде, ожили грибы в ложбинке, пень корнистый поднялся, хвостатая лиса прибежала на зов. Ненадолго показав истинное своё обличье – бушлаты полинявшие и шапки обожженные – лесное войско окружило холм. И снова перекинулись они, на этот раз – сворой боевых хорьков. И свистнули, через вентиляционную шахту, во вражье подземелье.

Кто-то пискнул из-под холма: то ли гауптман, то ли прожорливый Клаус.

Через два часа Хармс недоумённо крутил в руках битую поцарапанную кружку. А командир фамильярно хлопал его по плечу.

– …И тут Даниил Иваныч взял и в дверь постучался! По-нашему, по-мальчишечьи! Отвлёк врага – чем обеспечил внезапность нападения. И за это товарищу Хармсу – наше партизанское спасибо!

Хармс рассеянно крутил в руках кружку и считал царапины на ней. Царапин было много.

Всё так же, считая царапины, Хармс простудился, когда отряд форсировал гиблые, затейливые болота. С той поры он считал царапины и кашлял. Даже командир отряда сделал ему замечание:

– Потише кашляйте, Даниил Иваныч, – мрачно сказал он. – Услышат же.

Хармс кивнул, кашлянул и помер.

– Эх-х… – насупились партизаны. – Ну, спи беспокойно. Захочешь встать – встань. Чтоб боялись все.

Танго

(из цикла «Завод»)

Альзо, друзья мои – перед вами стоит баллона со сжатым газом: железная, чуть ниже вас ростом, и по-уральски суровая. Стоит и будто бы ухмыляется – потому что её нужно переместить из точки «А» в точку «Б». И сделать это придётся вам – никого вокруг больше нет, все ушли на фронт.

Можете поплакать, но от того не полегчает – никакие высшие силы не передвинут баллону, и она, к тому же, не труп врага: сам собой по реке не поплывёт.

Кстати: позвать друга и нести эту гадину, взявшись «ты – за ноги, я – за голову» – нельзя! И повалить её на пол и докатить до пункта назначения, пиная ногами, – нельзя! ПТБ* запрещают.

А значит, действуем так: сначала обнаружьте тот факт, что, скорее всего, у вас, у вас есть две руки, и на той из них, что называется «левая», есть как минимум два пальца – большой и указательный. Разводим их настолько, насколько анатомия позволяет. Полученную лягушачью тонкость возлагайте на горловину баллоны.

Теперь наклоняйте баллону так, будто это дама и вместе пляшете тангО… только не слишком низко! – угол наклона острее сорока пяти градусов у нас считается извращением, балеруны херовы.

Наклонили? Отлично! Кстати, ноги держите на уровне плеч, для устойчивости. Стоя в этом положении, вспомните, что у вас есть правая рука. Вспомнив, вытрите с неё сопли – можно об себя: нам важны чистые руки, а не чистая роба. И продолжайте представлять, что у вас дама, что у вас страстная любовь и романтический танец посреди цеха.

Так вот – правую руку суйте туда, где у этой дама должна грудь находиться. Она – будь она живая, а не вымышленная – хлопнула бы вам по морде, ну или закатила бы глазки. А баллона ничего не сделает – она железный.

И вот теперь; правую ладонь – резко вперёд от себя, и ястребом вверх. И – представьте себе! – баллона провернётся в ваших руках, ежели вы не забываете держать левую руку на горловине.

Дама такого точно не оценит. Хотя иная, может, и заполощется: «Ах! Ах! Ах!», – запищит: «Меня повернули попой к небу… ах! Ах! Ах!.. Сейчас отшлёпают!»

Так не теряйтесь: крепче хват левой ладони на горлышке, и правую ястребиную снова в дело – под ней теперь не грудь, а спинка – вжих! И снова! И снова!.. Только не забывайте двигаться вперёд. Мы же не просто так даму… то есть баллону крутим – мы её перемещаем из точки «А» в точку «Б». Во-от! И пошли: баллона, крутясь, тупает башмаком об бетонный пол – туп! туп! туп!.. Мы идём вперёд!

Дошли? Замечательно… отдышитесь. Вот так: «У-ух!.. О-ох!». А вокруг благодать: конструктивистское небо ангара высоко-высоко, и кран-балка ползёт по нему, как демон, воруя звёзды. Где-то в сумерках вопит Асланбек, мучаясь с рохлей. А вот Люба вышла с малярного участка, шлёпая тапочками: на ней драная футболка и потёртые лосины, и пятна краски в три слоя.

А вы – дышите, дышите… и не убирайте руку с горловины: над ней произрастает такой прекрасный цветочек – у дамы это голова с кудряшками, а у баллоны вентиль. Хватайте и крутите вправо.

О-о: шипит! Это газ… это дама делает вид, что злится, задыхаясь от страсти. А вы отдыхайте, отдыхайте…

Неплохо, если у вас есть «Зиппо», но, собственно, и какой-нибудь «Крикет» сойдёт. Вшшш!.. шипит, а вы манерно чиркаете и преподносите ей огонёк. И… море любви, море огня.

Ну – рыло у вас, скорее всего, чёрным будет.

ПТБ* это запрещают.

В метро и на поверхности

Арувкаев подскочил так резво, что полы его курточки показались всем прочим пассажирам вороньей стаей. Подскочив, Арувкаев стал фертом и поинтересовался у Коли Далёкова:

– Отчего ты взираешь на мою бабу столь внимательно?

Далёков поискал глазами «бабу», но не нашёл. Только Рита, колыхаясь, как колосок, снова коснулась его жопой.

– Ты взираешь прямо туда! – вскричал Арувкаев, тыча пальцем в касательный орган и неприлично раздуваясь фитой.

Далёков глянул заинтересованно: изящная жопа напоминала бок самовара. «Что в зрелище таком? – неспешно подумал Далёков, – ведь жоп полно в метро – поболе самоваров».

– Твои моргалки – бестии и воры! – Арувкаев увеличился вдвое, растопырив конечности иероглифом сандзю.

Далёков покачал головой и раскрыл газету. Впрочем, боковым зрением он продолжал исследовать предмет ссоры. «Кармашек ма-аленький, как медная заплатка… – размышлял Далёков, косясь, – неласков быт, как видно, к самовару…».

Тем временем, Рита очень старалась не задеть странного попутчика ещё раз. Ей бы отойти, да мешал Арувкаев, разметавшийся ижицей. Тут вагон качнуло, и кармашечная пуговка снова чиркнула по руке Далёкова. «Ах», – подумала Рита. «У-ух!, – поприветствовал скандальёзный вагон Михайло Васильевич, – поменьше обменивайтесь флогистоном, граждане пассажиры; потому как флогистона – не существует».

Коля Далёков сломал газету вчетверо и направился к выходу. Граждане пассажиры хлопали глазами на него и на Арувкаева, ожидая веселья. И Арувкаев не подкачал.

– Постой! Постой! – кричал он вслед, ковыляя по перрону. – Я тебя сейчас буду ругать, мучить и унижать. Постой, постой!

Он нагнал Далёкова на эскалаторе. Встал на ступеньку выше и, рассуровившись буквою алеф, начал прыгать на месте.

– Я в следующий раз подпрыгну, – хвастливо утверждал Арувкаев. – Ка-ак подпрыгну и потопчу подошвами твои скверные ушки. Вот сейчас… Вот в следующий раз… Уже вот-вот… Твои ухи будут похожи на камбалу!

– Не надо прыгать, как в зоопарке, – сухо заметил Далёков, – шимпанзьё засмеёт.

На улице Далёков зябко запахнулся.

– Изволь, сударь… – сказал он Арувкаеву, морщась от снежных уколов. Мертвецы с Фарфоровского сразу азартно застучали косточками по асфальту, подкрадываясь к ярко освещённому вестибюлю. И под пролётами Володарского моста кто-то неистово завертел хвостом, свища и топоча копытцами, – так засвистал, так завертел, что боязливые пассажиры ещё быстрее побежали по домам.

О страшном происшествии у входа в метро долгое время шептались. «Кровищ-щи-то! Кровищ-щи!» – шлепали знающие губёшки.

А Рита ехала дальше. Колыхалась колоском и глотала слёзы: «Гады… мудаки…». Когда поезд приближался к последней станции, к ней подошёл офицер и джентльмен в очках и сером пальто. Подошёл, профессионально ощупал жопу и извлёк из заветного кармашка объект SN453—22.

– Эх ты… – мрачно сказал джентльмен и трижды хлопнул Риту по морде, – Вот ещё раз что-нибудь подобное устроишь! Ещё раз!

Рита опустилась на скамейку, разбросала ножки по проходу, беззащитными подошвами наружу, и собралась прегорько зареветь. Но её немедленно удалили из метрополитена.

– П’дём… – пыхтела Ольга Ивановна, прижимая обмякшую Риту к армячному боку и разгоняя своих ретивых коллег. – П’дём: тут нельзя реветь.

Она вынесла Риту наружу и поставила под одиноким фонарём.

– Тут реви, – деловито сказала Ольга Ивановна, злобно поглядев на фалды ускользавшего джентльмена. – А мне некогда – служба!

И Рита ревела, ревела, ревела… Покуда до этой страшной станции не добрался кто-то, кто ехидничал у Володарского моста.

– А в глазах собрались кучей, пьяной ротой – слёзы, – важно сказал он, обмахнув Риткину мордочку пушистым хвостиком.

«Ну и пусть!», – говорила себе Рита, пока её вели меж избушками и заборчиком. «Ну и пусть!», – говорила Рита, виляя задницей направо и налево. Задницы аккуратно касались пятнадцатисантиметровые когти. «Хи! Хи! Не то ещё касалось…».

«Ну и… пус-ся…», – мрачно молвили инквизиторы, глядя вслед Рите. Через год они попытались её сжечь – да куда там! Зависший над площадью вертолёт К-50 разбросал всех своими винтами и костёр потушил. Трепанированный Арувкаев следил за этим средневековьем, взметая пятками простыню. Рот его скривился в непонятный символ и цедил самые разные звуки.

«Что „Бэ“?! Что „Ё“?!» – хлопнула его по лбу Ольга Ивановна, переквалифицировавшаяся, после отставки, в санитарки. Она коротко зыркнула на экран. «Ну, баба бабаёжит – тебе-то что? Быстро лёг, как следует, трепетный ты мой!». И Арувкаев тревожно замер, испуганно сверкая бусинками на белое косаточное брюшко.

А поезда всё так же катались под землёй. И в одном из вагонов шелестел усиками Витя Груздев. Шелестя, Витя наконец решился и цапнул Далёкова за рукав.

– Почему вы так пристально смотрите на мою… на девушку, вам постороннюю? – спросил он фальцетом. – Вы знаете, что это непристойно?

Полненькая Валя сконфуженно не хотела видеть ни Витю, ни попутчика со шрамом на щеке. Она снова и снова перечитывала надпись «Не прислоняться!» и испугано думала: «Сейчас станция… и Михайло Васильевич опять предостережёт от беспорядочного обмена флогистоном… которого нет».

Коля Далёков устало ощупал клинок на поясе. Огляделся – со всех сторон на него смотрели разнообразно красивые люди, которых деловито укачивал хароновский вагон.

– Простите, сударь, – сказал Коля. – Я просто задумался.

Кровь

Один Бублик (на самом деле: очень культурный человек, улыбался всё время, эдак по-директорски) считал, что кровь – это жидкость. Человек, думал он, ровно что бурдюк: сверху – шкура, внутри – вино. В вине ещё косточки плавают, целый шкелет.

И оттого человеку очень опасно жить на свете – вдруг зацепится боком за колючку; так сразу меха разойдутся, и вино засвистит фонтаном. Тут можно всячески зажимать прореху, но рубаха, что поверх бурдюка, уже испачкана… и на тротуаре капитальная лужа – даже дворник неприязненно цыкает. А с паперти Морского Собора – гляди! – ковыляет отставной мичман; жадно оскалился на фонтанчик, в руках трясётся кружка. И за ним следом – все хромые и косые, все рогатые, босые. И все с кружками… Ай-яй, караси – резвей гребите!

И выхлебают караси; всё выхлебают, до капли. Бурдюк потом будет валяться у парадной, пустой и мёртвый, а сухопутный мичман – очень скверно ругаться. И дворник тоже что-нибудь скажет… на своём странном языке.

Бублик ошибался? Бублик ошибался. Потому, что был отчасти прав. Верней всего, он понимал карасей с кружками… но и караси были поумнее его (караси-то – плавают и костистые, а Бублик – только улыбаться умел, эдак по-директорски). Мичман тем более не разгадан остался – мичман натура сложная.

А всего хуже то, что Бублик ничего про кровь не понимал. Кровь – никак не жидкость, хоть и капает и струится. Кровь – не жидкая: густота этой субстанции похуже, чем у болотной топи, вязкость – поболее, чем у промёрзшего стекла. Так и ходит человек: снаружи – шкура, внутри – то студень, то стекло, то сталь. Шкелет – да, тоже есть; весь спрессованный и исцарапанный.

И, если рубануть человека по какой-нибудь конечности (а то и сразу по башке) – а надо именно рубануть, если просто царапнуть, то шкуру не пробьёшь – если рубануть: кровь, конечно, наружу поступит… Поступит: ступит раз, ступит два – как каменный гость, как отступающее войско.

«Ох-х! – скажет тогда человек, падая на одно колено, – нехорошо это – солнцу кровь показывать, непристойно». Хотя и солнца никакого нет над раненым – медная монета чуть повыше горизонта. И душегуб во всё небо; сверху его – шашкой!.. шашкой!

На земле потом – что-то чёрное, липкое, как предрассветный бред. Вот это вот – кровь. Грязная-прегрязная: потому что на земле валяется.

Иван Родионов

Поэт, критик.

Родился в г. Котово Волгоградской области. Живёт в Камышине.

Публиковался на порталах «Год литературы», «Текстура», «Литературно», «Свободная пресса», «Совлит», «Pechorin.net», «Бюро Постышева», в журналах «Новый мир» и «Юность», газете «Литературная Россия».

Автор книги «сЧётчик. Путеводитель по литературе для продолжающих» (ISBN 978-5-907288-04-1).

Финалист (2019, 2020) и победитель (2020, номинация «Особый взгляд») премии «_Литблог» от «Большой книги». Лонг-лист премии «Лицей-2020».

Участник «Тавриды-2020» и «Мастерской Захара Прилепина-2020».

Преподаёт русский язык и литературу.

Русский цикл