Орхан Гулиев КНИГА ДУШ

– Элиз, чья эта машина, у нас гости? Я тоже не один! – весело и задорно прокричал он.

Супруги Смит почти не общались, каждый был углублен в свои мысли, но при этом без лишних слов они чувствовали желания друг друга, даже на расстоянии.

– Что это за чудо, Гордон? – улыбаясь, Элиз быстро сбежала по ступенькам и подошла к мужу.

В руках у него был маленький щенок породы норфолкского терьера. Он вырывался у него из рук, и Гордон бережно опустил его на пол.

– Как ты узнал?

Гордон обнял ее и шепнул на ухо.

– По твоим глазам.

Она жарко поцеловала его в губы.

– Спасибо.

– Для тебя все, что угодно.

– Кхм… – кашлянул кто-то на лестнице.– Я почти все сделал.

Пузатый мужчина стоял, глядя на них, упираясь руками в бока.

– Здравствуйте.

– Это мастер, Гордон.

– Остается дело за малым. Вы меня покинули, а мне нужен помощник. Вы не против?

– Ну раз дело за малым, тогда мне ничего не остается, как помочь Вам, – Гордон подмигнул жене.

– Здравствуйте еще раз. Дональд.

– Очень приятно. Гордон, – пожал он ему руку. – Гордон Смит.

– Там у вас застарелые неполадки. Это все поправимо.

– Мы сюда только переехали. Еще не успели хорошо осмотреться.

Элизабет присела на корточки, внимательно разглядывая собаку.

– Пойдемте?

– Да, пойдем, время не ждет…

– Привет, милый.

Щенок перебирал лапками. Элиз держала ладонь над щенком, и он пытался лизнуть ее своим розовым языком.

– Я назову тебя Лакки.

Она замолчала, глядя на него. Улыбка счастья не сходила с ее лица.

– Да. Все верно. Так и сделаем, – доносилось сверху.

Так незаметно пролетел день. На чердаке появился долгожданный свет. Гордон Смит был доволен тем, что смог немного приблизиться к жене. Хоть на немного...

– Они встречались уже несколько лет. Но только недавно сыграли свадьбу.

– Правда? Несколько лет счастливой жизни, и они ни разу не ссорились?

– Никто никогда не говорил об этом. Как считали окружающие – это была идеальная пара. Но все это было поверхностно, на виду. Близкие люди знают намного больше…

– Они снимали квартиру?

– Нет. Купили.

– В те дни же еще не было никакого успеха…

– Купил Гордон. Сильно влез в проблемы из-за этого: говорят, что парень, где только не поназанимал денег. Отец и мать Гордона до последнего не признавали Элиз. Они не признали ее и сейчас. Дилан и Дебора не хотели видеть в лице Элиз свою невестку. Они говорили своему сыну: «Справишься ли ты с ней? Тебе будет тяжело. Вы столько лет вместе, но, кажется, сердца ее ты так и не раскрыл».

Мать однажды сказала ему: «Я вижу, что ее гложет какая-то внутренняя боль, душевная забота. Она все время где-то, мысленно. Но это не только в плане того, что она писательница и раздумывает очередной сюжет своей книги. Это что-то другое. Я чувствую это, как женщина. Чувствую это, как мать. Мое сердце неспокойно. Если честно, я всегда, как и твой отец, была против этой связи. Но всегда была деликатна. Мы очень рады, что вы, наконец-то, узаконили свои отношения. Значит, эти годы были связующими у вас, и не прошли зря. Но разрешит ли этот шаг ваши проблемы? Разве ты сам не замечаешь, что ее что-то гнетет? И, пожалуйста, сынок. Не бери это на свой счет. Это совершенно другое. Есть такие души. Они всегда мятущиеся. И тяжелее всех приходится даже не им, а тем, кто рядом.

– Чтобы не случилось, мы все равно будем вместе. Никакие препятствия не смогут стать между нами.

– Я всегда знала, сынок, что ты очень верен. Но не чувствуй за собой долга, что ты просто обязан нести на себе непосильную ношу».

– Он хотел приручить ее. Как бы это правильно выразиться… Одомашнить что ли… Но у него ничего не получилось. В то время она все также продолжала ездить заграницу. Зачем-то часто ездила в Австралию. И все это было так завуалировано. Что-то или кто-то ей постоянно не давал покоя. Ее постоянно тянуло куда-то. Она не могла найти себе места. Как муж, он сильно поддерживал ее. Насколько я знаю, однажды, она просто намекнула Гордону, что хочет уже отойти от своего образа жизни. Хочет забыть прошлое, к которому постоянно возвращается. А что это было за прошлое, возможно, знали только они сами.

– Думаете, что знали только они?

– Я не думаю, что об этом может знать кто-то еще. Иначе об этом уже знали бы и Вы. Не правда ли, мистер Кокс? Гордон, как Вы уже знаете, такая натура, которая может уговорить кого угодно. Он очень терпеливый. Он так хотел, чтобы было все благопристойно… Что самое обидное за него – это то, что она постоянно закатывала ему скандалы по поводу каких-то мифических измен.

– В чем же у Вас кроется обида за Гордона? Может, и, правда, измены и были?

– Он никогда себе этого не позволял. Их никогда не было. Если бы Вы только смогли прочитать его жизнь. Прочитать все моменты, подобно книге, то сразу бы все поняли. Для него семейные ценности были выше всего на свете.

– Что же касается родителей Элиз… Мне бы хотелось узнать и о них.

– Родители Элиз живут в Оклахоме. Для них это было, как гром среди ясного неба. Мать Элиз долгое время не могли привести в чувство. Эта бедная женщина чуть не умерла. Такого ужаса никто не мог ожидать.

– Супруги Смит совещались с кем-нибудь по поводу покупки этого дома?

– Мы поговорили с родителями и их знакомыми. Никто даже не знал, что они собираются переезжать на новое место.

– Ясно. Спасибо, мистер Бенсли. Вы мне очень помогли.

– Рассказав то, что Вам, очевидно, и так было известно?

– Хотел еще раз удостовериться, что все верно.

– Мистер…

– Я слушаю.

– Вы видели их?

– Конечно.

– Да поможет Вам Бог.

Проснувшись поутру, Элизабет положила руку на вторую половину кровати, где спал Гордон. Она сразу открыла глаза, не почувствовав тепла мужа. На комоде напротив белым пятном выделялась записка:

«Не хотел тебя будить, ты так крепко спала. Люблю тебя. Гордон».

В очередной раз она взялась за написание своей новой книги, не имея вдохновения. Долго думала и мучилась над названием произведения.

«Заблудшие души...

Нет, неправильно. Не то. Может, «Зов вдали»?..

Первые две строчки пошли великолепно, а потом…

Опять полнейший ступор...

Нужно придумать имя для героини...

Может, стоит перенести персонажей в другое место? В какое-нибудь далекое и забытое...»

Сюжет сам пришел к половине одиннадцатого, когда надежда на вдохновение сменилась раздражением. Упорная работа завершилась к двум часам, после чего Элизабет вышла во двор, присела на стул у кадки с засохшим кустом лилии и стала наслаждаться теплом нежаркого солнца. Свежий воздух был напоен ароматом недавно прошедшего дождя.

«Как хорошо, Боже…»

По двору бегал щенок – маленькое творение Большой Природы.

«РЕБЕНОК», – подумала она. Волна воспоминаний нахлынула на нее, грянув, как гром среди ясного неба.

«Сейчас бы мой ребенок мог находиться здесь, со мной...»

– Мой малыш!– вырвалось у нее вслух...

Элизабет забежала в дом. Сдерживаемые рыдания сотрясали ее грудь. Она умылась холодной водой и немного успокоилась. Затем направилась в гостиную и прикурила сигарету. Со вздохом подперла рукой голову, тяжело склонившись над столом, и поближе подтянула к себе пепельницу, купленную во время медового месяца. Та издала рассыпчатый звон богемского хрусталя.

– Как же паршиво... Элиз, соберись, – унимала она себя.

Пытаясь отвлечься от скорбных мыслей, Элизабет направилась на чердак, чтобы выбросить оставшийся хлам, напоминающий этому дому о прошлых жильцах. Работа для нее была спасательным кругом, который помогал выбраться из пучины собственных страхов. Но эта пучина втягивала Элиз все глубже и сильнее, холодом сковывая сердце. Странная тишина окружала ее. Элиз нарочно начала шумно вытаскивать из мебели все, что попадалось ей под руку. От поднятой пыли в воздухе появился кисло-сырой запах, вызывавший оскомину.

Она попыталась сдвинуть в сторону полусобранный шкаф, но поняла, что что-то мешает ей это сделать. Какой-то темный тяжелый предмет лежал под днищем покосившейся рухляди. Элиз протянула руку, чтобы достать его, как вдруг резкая боль ослепила ее пронзительной вспышкой. Вскрикнув, молодая женщина отдернула руку и увидела, как из-под ногтя течет кровь. Заноза вошла глубоко, торча осколком стекла в безымянном пальце. Из-под ногтя проступила кровь.

– Черт, – прошептала она, крепко обхватив запястье.

От вида крови ей стало плохо, но стоило всего лишь отвернуться, как рвотный рефлекс отступил от нее, а через секунду, хоть и морщась от пульсирующей боли, представляя, что это не ее тело, она медленно вытащила острый кусок поломанного стекла. Перевязывая пораненный палец, почувствовала, как некая злость овладевает ею.

«Старые вещи посторонних людей всегда притягивают плохое. Они, как вампиры, пьют соки новых хозяев, держа в себе чужую энергию», – вспомнила она слова отца Луи, крестившего ее.

Захотелось во что бы то ни стало завершить начатое дело до конца. Подцепив злополучный предмет палкой, Элиз осторожно начала тащить его к себе…

– Я не оставлю тебя там. Иди сюда, чертов кусок дерьма!

Ее охватило разочарование, когда перед ней на полу оказалась обычная толстая книга.

– «Книга душ», – прочитала она вслух название, написанное старинным, крупным шрифтом.

Сдунув пыль с поверхности своей находки, Элизабет стала наугад открывать страницы. В книге были ритуальные заклинания и изображения каких-то измученных людей. Вещь казалась очень древней: в дорогом кожаном переплете, с металлической застежкой. Толщину книге придавала ее массивная обложка. Задняя сторона переплета была из отполированного металла, где можно было видеть свое отражение. Элизабет торопливо спустилась вниз, крепко держа книгу в руках. Она просто растворилась в ней, весь день изучая каждый рисунок и буквы замысловатого текста. Элиз просто была уверена, что сможет найти все ответы на свои вопросы благодаря тому, что находится у нее в руках.

Суетливое приготовление ужина, скучная трапеза с мужем, безмолвный секс и сон, от которого был толк в том, что семья Смит находила, наконец, весомую причину заговорить друг с другом. Весомая причина заключалась в пожелании друг другу спокойной ночи.

Глава 3

Буря

Три дня спустя.

Гордона вывели из сна непонятные звуки. Он тут же открыл глаза. Гордон все время чувствовал себя так, как будто находится на страже. Рядом с ним, в беспокойном забытье лежала его жена. Под сомкнутыми веками зрачки быстро двигались из стороны в сторону, зубы ее скрежетали. Элиз поскуливала подобно раненому щенку.

– Нет, нет!

– Элизабет, очнись.

Гордон коснулся рукой ее плеча. Она тягостно застонала.

– Нет!

– Элиз!

Элизабет проснулась в холодном поту. Они просидели в молчании около двух минут, глядя на луну, небесным оком светившую в окна. Накрапывал дождь, оставляя на стекле мокрые следы. Тяжело дыша, Элиз украдкой утирала слезы.

– Опять эти дети?

– Да… Мне очень плохо…

Свет от яркой луны пронизывал всю комнату, обволакивающими волнами погружая все вокруг в серебряный цвет холодного металла.

– Элиз, нам надо обратиться к врачу.

– Нет, я не хочу, – ответила она, поеживаясь от пробирающих ее кожу колючих мурашек.

От резкого порыва ветра приоткрылось окно, легкая занавесь играла на ветру. Гордон зевнул, пытаясь сделать это незаметным для жены.

– Тебе нужно к врачу, чтобы он назначил хорошее успокоительное. Давно пора было это сделать, – произнес Гордон, с силой захлопнув приоткрывшуюся створку окна.

– Мне не нужен врач.

– Ладно. Тогда, может, попробуешь заснуть? О, четыре часа утра.

– Нет, ты спи, а я немного посижу, – сказала Элиз, встав босыми ногами на скрипучий пол.

– Выпей валерьянки и ложись. Я думаю, дважды за ночь они не приснятся.

– Ты отдыхай, не беспокойся, а я посижу в гостиной.

– Только недолго, Элиз, – отвернувшись к окну, произнес он. – Утром мы обсудим эту тему.

Гордон смотрел на деревья, которые покачивались на ветру, слегка касаясь ветками стекол. Он не мог сомкнуть глаз под звук разбивающихся капель.

Лежа навзничь, запрокинув руки на голову, он все сильней стискивал ими свой пылающий лоб, остро выставив локти вперед, как будто защищая себя от всех посторонних звуков.

«Что происходит со мной? Как мне надоели эти безумные тени. Может, и вправду обратиться к врачу? Может, я много думаю о том, что давно прошло? Нет! Здесь что-то другое… Они у меня перед глазами, их лица, как их забыть? Черт, наверное, я схожу с ума».

Просидев в одиночестве до утра, она не заметила, как заснула.

Ее разбудило легкое прикосновение, показавшееся ей странным. Это был маленький Лакки, обнюхивающий ее руку и приветливо виляющий хвостиком.

– Лакки, я совсем забыла о тебе. Какой же ты хороший! Иди ко мне, мой малыш.

Щенок стал весело подпрыгивать на месте, от восторга скуля и повизгивая. Гордона уже не было дома. Оставшись в одиночестве с Лакки, Элиз почувствовала, как комок некой обиды спазмом сковал ей горло.

«Господи, помоги мне!..»

– Она была чем-то недовольна?

– Она как будто была все время чем-то встревожена…

– Никогда, Джек, ты не знал свою сестру! Моя малютка Элиз всегда была примерной и хорошей девочкой. О тебе, Джек, узнали в последний момент, что ты у нее есть. Ты убежал в этот Лас-Вегас, пытаясь вычеркнуть себя из этой семьи. Ты говоришь, что твоя сестра была углублена в свои мысли? Но это понятно! Ведь она же писательница. Это не значит, что она была больна.

– Я не говорил так, что моя сестра была больна.

– Ты всегда говорил так!

– Успокойся, Дана.

– И ты не знал ее. И ты винил ее всегда, Бад! Ты всегда больше защищал ее брата, нежели свою дочь. Ты не любил ее. Никогда в жизни я не слышала от тебя приятного слова. Ты только любил пить, забывая, что имеешь семью.

– Мама, давай мы не будем вспоминать прошлое...

– А зачем они тогда пришли сюда? Разве не узнать, что было?

– Я понимаю Ваши чувства, мэм. Мистер Дженсли, пожалуйста, успокойте Вашу жену.

– Никто не знал ее. Никто не понимал ее чувства. Все считали ее странной, когда она просила всего лишь немного любви к себе. Разве Вы не хотите, чтобы Вас любили?

– Это не входит в тему разговора…

– ЗАМОЛЧИТЕ! Вам не понять. Вы расследуете это дело, каждый раз встречаясь с такими ситуациями. Но были ли Вы сами в ней? Что Вы можете говорить о чувствах, если по Вашему лицу видно, что это лишь Ваша работа?

– Дана!

– Не прикасайся ко мне, Бад!

– Дана, пожалуйста…

– Вы сейчас смотрите на меня, мистер, сидя на моем диване, в моей квартире. Вы не можете расследовать то, к чему относитесь, как к галочке, которую Вам нужно всего лишь поставить в своем блокноте.

– Дана, он хочет нам помочь.

– О какой помощи ты говоришь, Бад?.. Он пришел лишь для протокола, разрывая мое сердце.

Суббота.

«Морган говорил, что в глубине леса есть потрясающая поляна. Она находится на возвышенности. Чтобы подняться туда, нужно будет приложить усилия, зато я представляю, какой там вид… – думала Элизабет.– Смешно… Так долго мечтать подальше перебраться от всего этого городского шума, сплетен и постоянной суматохи, и, наконец, осуществив свою мечту, даже ни сходить никуда вместе, не проникнуться местной природой… А ведь здесь так красиво! Поблизости нет ни одного соседа, мы в самой чаще леса. Переехать сюда побудила еще одна причина – люди… Именно тот, на первый взгляд, кажущийся небольшой инцидент с прессой и подтолкнул меня поставить окончательную точку – укрыть себя и Гордона от них… Постоянные суды за мое мировоззрение, мои слова, идущие от сердца... Кое-то, из озлобившихся в своей жизни, проявлял наглость в клевете и оскорблениях меня прямо на улице. Они читали и ненавидели, но не могли оторваться от того, что я им открывала без прикрас, без вуалирования, о чем они сами стыдились говорить – о своих пороках и грешках. Ведь такие «высоконравственные» люди боятся потерять свое лицо. Я знаю, все подобные нападки являются лишь следствием зависти, по отношению к тем, кто не старался влиться в стаю, а осмелился быть индивидуумом. Уровень, который достигнут такой личностью – всегда оклевещут, найдут какую-либо мелочь, о которой даже смешно говорить, и раздуют из нее невесть что. И вместо того, чтобы похвалить тебя за твои, пусть даже маленькие достижения, они съязвят, чтобы показаться умнее и хоть как-то приблизить себя к тому, чего им не дано иметь – к таланту, даруемого свыше. Не поняв боли, через что проходит автор, осмелившийся высказать громогласно то, за что его судят, они наоборот стараются отвернуться от нарывающей пульсирующей душевной раны кричащего, когда молчаливый скрежет зубов уже не может сдерживать вырывающийся стон.

С момента моей последней книги, пресса просто заклевали нас. В угоду своего высокомерия, теша свой снобизм, недоброжелатели кидались на нас, как стервятники, подлетающие на еще трепыхающееся, израненное существо. Радует то, что такая спорная слава не успела появиться в моей юности. Мало кто знает о моем прошлом, хоть большую часть фактов я и выложила в свои книги… Кроме одного.

Все свое детство я грезила о большом, старинном доме, так как мои родители не могли позволить мне иметь даже отдельную комнату, а я, в свою очередь, под постоянные вопли грудного брата, рассматривала фотографии старинной архитектуры, так как мне ничего не оставалось (заснуть из-за плача я не могла), кроме как занять себя чем-нибудь. Насколько я помню, мой брат все свое детство только и делал, что плакал. Родители, видимо, привыкли к этому (они особо не беспокоились, даже когда он был грудным), и просто делали вид, что не слышат его. С годами ситуация не менялась. Они просто запирали нашу комнату, а ребенок в это время бился в истерике о дверь, царапал ее, рыдал до беспамятства. Я никогда не знала, чего он хочет, и как его успокоить. Со временем я поняла, что у него это просто вошло в привычку, и, по любому поводу и без, он просто тупо начинал выть, в дальнейшем манипулируя своим нытьем и канючиньем. Родители, вероятно, думали, что именно я, как никто другой, справлюсь с ситуацией. Мы дети, как говорила мама, всегда найдем общий язык. Моим мнением на этот счет особо никто не интересовался, а я закрылась в своем мире, в котором могла спрятаться от этого внешнего фона, просачивающимся в мой выдуманный мир некой страшилкой. Внутренние переживания от вида дискомфорта, может, и правду больного ребенка, обернулись психологической травмой, ворвались в мои истории, которые уже никогда не смогли получаться веселыми. Я остро чувствовала его обделенность заботой, но не знала, как помочь. Взрослыми же все это списывалось на детскую капризность и тем, что маленькие любят, когда на них всегда обращают больше внимания, и поэтому надо делать все наоборот. Между тем, возлагались надежды на меня, по их не обсуждаемому решению... По строгим взглядам, которые с укоризной взирали на меня, на этакую замкнувшуюся в себе главную эгоистку, я читала осуждение. В чем ошибка? Это до сих пор мучает меня. Неужели, они были правы?

Я поняла лишь одно, что без своего сказочного мира я не смогу больше никогда существовать: без того мира, где я могу высказаться, не молчать, а позволить и себе закричать громко, чтобы меня услышали все!

Обычно прижималась к углу кровати и старалась представить, что я совершенно в другом месте, нежели в своем доме. На полу, около тумбы, всегда лежала стопка старых журналов, где попадались красивые картинки замысловато-вычурных построек. Я представляла, что нахожусь в этих замках (хоть какое-то спасение от этого постоянного плача). Я окуналась в этот сказочный мир архитектуры, куда не возможно было войти без написания своей истории. Со временем это стало моей страстью, я уже не могла без этого… Мое увлечение переросло в нечто большее, и когда пришло время из мечты переходить в реальность, никто не позаботился о том, чтобы мне помочь в этом. И я выбрала дорогу, которая лежала вдали от дома. Позже, когда я немного испробовала свободной жизни, мои стези направили меня в колледж, где я с энтузиазмом принялась изучать азы архитектуры. Но… каждый мой штрих на чертежном ватмане ассоциировался у меня с новым словом, изливающимся из моего сердца. На листе проступали контуры слишком сказочного здания, чтобы быть построенным в реальности… А за этим скрывалась новая история, и все эти истории были связаны друг с другом – звенья одной цепочки. На глубинном фундаменте, кирпичик за кирпичиком поднималась цитадель, которую в дальнейшем невозможно было не увидеть. Всему в этом мире приходит свое время. Хотелось бы понять, как это все могло произойти, вытекая из одного в другое.

Часто наши цели лишь наши же прихоти – они нужны лишь нам, чтобы самоутвердиться.

Я изо всех сил стараюсь забыть прошлое. Забыть о нем… Но не могу. Боюсь, что оно вернется ко мне… И я не справлюсь.

Еще до Гордона был Он. Он был всегда, но те ночи, которые нас по-настоящему сблизили, остались в моем сердце навсегда. Треск небольшого костра так гармонично сливался с волнующими аккордами гитары… Легкие песни о вечных ценностях, о том, что когда-то уплыло у нас из рук, что казалось мы так крепко держали. И все это под открытым небом, где сияли большие белые звезды… И он… прижимает меня к своей груди. Оба мы накрыты одной курткой, смотрим на красные угольки – невечный тлеющий жар, его уже слегка покрывает седой пепел. От него осталось лишь прошлое. Прошлое для меня. Оно все также дышит жаром, но согреет ли?.. Я очень боюсь вплотную приблизиться к нему. Коснуться его рукою и сказать «прости».

Она сидела на веранде, взгляд ее падал на склоняющиеся под порывами ветра деревья.

«Гордон, спаси меня! Подо мною рушится земля! Возьми мою руку… Давай взлетим к небесам? Промчимся над горизонтом, коснемся рукою облаков, помахав всем тем, кого любим. Ты нужен мне!..»

А в это время о том же думал Гордон, сидя в офисе. Каждый из них боялся делать первый шаг, боясь недопонимания и отчуждения.

«Странно. Что не так в нашей семье? Наверное, не нужно было выходить за него. Мы слишком разные. Но я не могу без него. Неужели он не понимает, что все постепенно уходит из наших рук, и мы уже не те, что раньше. Что-то изменилось. Мы отдаляемся. Я вижу по нему, что он этого не хочет. Он мужчина, он должен делать первый шаг. Почему… почему он не делает этого?»

«Он ведет себя так со мной столько, сколько я его знаю. Видит, что-то не так, и продолжает закрывать глаза. Дни уходят попусту. Мы чахнем в своем мире. Хочу кричать, Гордон! ХОЧУ КРИЧАТЬ!»

«Надо, что-то менять. Сегодня заявлю ему это».

«Только мне надо выйти в люди перед этим разговором. Я давно не смотрела на звезды. Я сделала себе запрет – не смотреть на звезды. Помню слова отца, когда я обратилась к нему за помощью и за советом. Мне тогда было одиннадцать лет. Меня задевали в школе и постоянно обзывали сироткой, иногда били. Особенно старался мальчик, у которого был неродной отец, и ему здорово от него доставалось. Я попросила своего отца: «Зайди в школу. Поговори с ним. Пусть он тебя увидит. А папа ответил: «Скажи, что я действительно умер». Это было сказано так просто. Он даже не посмотрел на меня. А я, как собачонок, плелась за ним. А потом, он как-то под хорошим настроением, после очередной своей долгой отлучки, подозвал меня и показал на небо. «Видишь, вон ту звездочку. Вот ты смотри на нее, когда будешь скучать по мне. Ты знай, я тоже на нее смотрю. Так мы будем вместе». Это было очень жестоко. Я это поняла через много лет. Я искала эту звездочку. Смотрела на небо очень часто…

Поеду в недавно отреставрированную обсерваторию. Я никогда там не была. Хочу окунуться в мир звездного неба. В мир их молчания и непревзойденной красоты. В мир, где нет лжи и фальши. А интересно, пересечется ли в этом великом пространстве мой взгляд со взглядом того, кто взирает на нас с той стороны, заблудший сердцем и, может, также вопрошающий? Мы – заблудшие души. Стертые судьбы. Один лишь холодный след света, оставшийся в пространстве...