Ольга Мурашова Соловушка

Глава 13

— Ты мне снилась.

— Даже не знаю, радоваться или нет.

— Поясни, — я ещё немного подобрался на кровати, чтобы сесть почти вертикально, несмотря на начинающееся головокружение. Я не мог позволить себе лежать при ней беспомощным овощем, и держался изо всех сил.

— Если ты вскочил посреди ночи, потому что увидел во сне меня с бензопилой, то у меня к тебе будут вопросики.

— То, что мне снилось, я готов был смотреть бесконечно. Я даже пожалел, что проснулся. Там как раз началось самое интересное.

— Бензопила?

— Нет в вас тяги к романтике, мадам. С самого начала. От прогулок при луне — отбрыкивалась. От рок-звёзд в обморок не падаешь. Подарки тебе не нужны. Замуж не хочешь.

— Я пела тебе серенаду.

— Не мне.

— Могу уйти, — засмеялась Нина и сделала вид, что собирается встать. Я вцепился в её руку, как клещ, и повис на ней.

— Куда? Я собираюсь мучать тебя разговорами весь день. В больнице я разочаровался в первые же сутки, здесь абсолютно несексуальные медсёстры и они очень несмешно шутят. Расскажи лучше про заседание, чем там кончилось?

— Там опять не кончилось, — Нина погрустнела. — Очередной перенос. Если честно, я жутко устала. Понимаешь, я слишком хорошо знаю Костю, чтобы не расслабляться ни на минуту. Он за любую оговорку цепляется. Боюсь даже ударение не там поставить. Заседание было просто идеальное, мне казалось, что судья оставит приговор в силе, но… Я уже не уверена, что карьера адвоката — это моё.

— Слушай, он и так с выборами уже пролетел, затягивая дело.

— Я, Кир, вообще не понимаю, с чего он так упирается. У нас редко реальные сроки по таким делам дают. Ну, условный впаяют, прав лишат, и что? Нервы помотать хочет всем, что ли? Мне просто Андрея жалко, он уже на любой вариант согласен, лишь бы всё это кончилось. Даже предыдущая судья уже психанула.

— Нина, насчёт нервов… Вчера приходили мои родители.

— Я видела только Татьяну Николаевну.

— Они приходили вдвоём. Мне пришлось выдержать с отцом очень сложный разговор, но чёрт бы с ним, с разговором, если бы не одна вещь. Отец сложил два и два и утверждает, что всё это хулиганство — не против меня, а против… твоей работы. Чтобы вывести из себя. Заставить сделать ошибку. Или испугаться и отступиться.

— Ничего себе хулиганство! Вы с Владом чуть богу душу не отдали. Но вообще, ежели так, то расчёт был неплохой — если бы я узнала о пожаре до конца заседания, мне и в самом деле стало бы не до Кости.

— Я боюсь, что он и тебе что-то такое подстроит.

— Нет, Кир. Костя, конечно, первостатейный гондон и сутяга, но он не насильник и не убийца. Какие-то границы у него всё же есть.

— Не убийца, говоришь? Ты сейчас серьёзно?

— Ты меня понял. Преднамеренно он не сможет.

— Отец сказал, что за меня взялись только потому, что…

— Что за тебя я боюсь, а за себя — нет? Это так.

Я зажал в кулаке угол тощего одеяла и выпалил:

— Если ты предложишь мне расстаться… на время. Чтобы ни от чего не зависеть и довести дело до конца. Я пойму. Знаю, мысль предельно дикая, я, когда услышал это от отца, чуть с ума не сошёл от ярости, но я пробыл с ней ночь, и… В общем, я пойму.

— Это не вариант, Кир, — рассмеялась Нина и положила пальчики на мой побелевший кулак, отчего рука расслабилась и выпустила таки несчастную байку. — Что-то у тебя после встреч с родителями фантазия совсем не туда едет.

Правоту Нины мне пришлось признать. Я и сам заметил, каким становлюсь дёрганым и тревожным, чуть не до паники. Скоро собственной тени начну бояться.

— Знаешь, они разводятся, — неожиданно для себя самого признался я.

— Ты из-за этого так нервничаешь?

— С одной стороны, не должен бы — их брак катился к чертям уже давно. Последние лет десять они просто соблюдали приличия. А с другой стороны… Когда я был маленький, всё было по-другому. Они, мне казалось, жизни друг без друга не представляли. Поженились по очень большой любви, мне бабушка покойная рассказывала, как отец долго ухаживал за мамой, на каждый её спектакль ходил, если сам не на гастролях был, всегда с огромным букетом, и контрамарки на свои концерты между розами засовывал, ещё и писал на них всякие глупости, дескать, играть он будет только для неё… Мама их поначалу подружкам раздавала — расхватывали влёт, просто так ведь сложно было билеты достать, а потом ей стало любопытно, кто это там такой упорный, и почему все подружки от восторга верещат. И после первого же концерта согласилась в кино с ним пойти. И буквально через пару месяцев — в ЗАГС, бабушка всегда отдельно это упоминала, как она из-за сыновней поспешности по Москве все ноги сносила, чтобы свадьбу приличную устроить за такой короткий срок. Папе же фиолетово было, что в обществе скажут, а ей нет. Мама потом ради него из театра ушла. Он ради неё в бизнес ушёл, чтобы она ни в чём не нуждалась. А потом это куда-то исчезло, я даже не успел понять, в какой момент всё изменилось. Твои родители любили друг друга?

— Очень. Но дело не только в любви, у них ещё и взгляды на жизнь совпадали, оба законники, оба упёртые… Мне в этом смысле очень повезло вырасти в такой дружной семье, я и в юристы-то пошла, потому что смотрела на папу и маму и понимала, что жить так, как они — правильно.

— Для меня это звучит, как сказка.

— Сказка и была, — губы Нины растянулись в невесёлой гримасе. — Жили долго, счастливо и умерли в один день.

— А почему умерли?

— В аварию попали, на машине. Папа отлично водил, но машина-то его и подвела. Отказала тормозная система и привет. Так жаль, что даже попрощаться с ними не успела нормально. За пару до аварии дней они заезжали… к нам с Костей, у папы к нему дело какое-то нашлось, повздорили немного, папа расстроился и мы очень скомкано поговорили. А оказалось, что в последний раз. Четыре года уже прошло, а я себя до сих пор виноватой чувствую.

Внутри меня снова тренькнула какая-то тревожная струнка.

— Разбирательство проводили?

— Конечно. Техническая экспертиза и установила, что тормоза не в порядке были. Шланг повреждён.

— А кто дело вёл?

— Ми…

Но как только первый слог слетел с её губ, лицо Нины внезапно побелело.

— Кир, ты что, совсем долбанулся? Да как тебе такое только в голову могло прийти?

— Я только хотел сказать, что слишком совпало всё… странно. Ссора накануне, знакомый и не слишком щепетильный следователь…

— Ты головой, как Влад, не ударялся? Или от ревности уже готов обвинить человека в чём угодно? Я не наивная девочка, чтобы заявлять, что какой-то человек не может быть способен на убийство, просто потому, что я его знаю — могут все, без исключений. Дело в том, зачем ему это. Ты хоть раз в жизни убийц видел? А я видела, Кирилл. И если это не псих и не бытовая поножовщина по пьянке, то там всегда, слышишь, всегда есть мотив. А у Кости его нет. Да, мой отец его не любил, да, у них были разногласия. Но за это не убивают, ты понимаешь? Не стоит овчинка выделки. А бросаться голословными обвинениями — подло.

Я долго не мог произнести ни слова и только хватал ртом воздух, как рыбка посреди осколков её аквариума. Происходящее я ощущал, словно удар ниже пояса. Даже если она кругом права, а я чёртов параноик, форма, в которой она всё это мне высказала, была грубой. Предельно грубой.

Наконец, мне удалось нормально вдохнуть.

— Может, я ревную не на пустом месте? — вырвалось у меня прежде, чем я успел себя одёрнуть.

Бледное лицо Нины бросило в краску.

— Мне надо домой, — выдавила она.

Я промолчал. Я уже понял, что наговорил лишнего, и, превозмогая тошноту, потянулся к ней ладонью. Но это не помогло — она сунула под мышку свою сумочку и попятилась бочком к двери, не спуская с меня перепуганного взгляда.

— Нина…

Она выскочила из палаты и захлопнула дверь. Хлопнула она вроде бы и негромко, но этот звук словно молотом впечатался в мою и так идущую кругом голову. Меня снова замутило.

Господи, я так её ждал. Неужели только для того, чтобы поскандалить из-за какой-то мелочёвки? Почему меня сорвало с резьбы не вчера, при родителях, а именно на ней? Там-то у меня поводов обижаться было побольше. А самое удивительное — не в ревности же дело, во мне её ни капли не осталось.

Только страх.

Я боялся, что ей придётся пережить то же, что и мне, в этом чёртовом коридоре, заполненным под завязку удушливым сизым дымом. Что она будет сидеть, скрючившись, как Дина, в машине скорой помощи, пытаясь примириться заранее с тем, что её близкого человека, возможно, уже нет в живых.

Всё моё нутро вопило — пожар не был случайностью, Загорский опасен. Да, у меня не было доказательств. Да, я не понимал, зачем ему это. Да, возможно, я перегибаю палку. Но отделаться от этого ощущения я не мог.

Тишина в моей палате только добавляла проблем. Она давила на уши, стискивала грудь, словно обручем. Мне срочно требовалось её нарушить, иначе я чувствовал, что сойду с ума.

Как она говорила? Бегом от психушки?

Я сел на кровати и спустил ноги на пол, пытаясь одновременно нащупать принесённые мне Ниной шлёпанцы и побороть головокружение. Бегом я не смогу, но дошаркать до туалета надо попробовать. Начну с малого.

Только я привык к вертикальному положению и поймал один шлёпанец ногой, как в дверь поскреблись. Я знал, что это не она — она постучала бы по-другому. А медперсонал такой мелочью, как стук в дверь, и вовсе манкировал. Дверь открылась, в щель просунулся длинный нос, а затем и верхняя половина Саши в чём-то ядовито-розовом.

— Ого, ты выглядишь бодрым, — сказал он, заходя в палату. В руках у него болталась авоська с крупными мандаринами. Пластиковые пакеты Саша презирал. Он продолжал биться с пластмассовым миром даже после его окончательной победы.

— Только выгляжу. Привет.

Саша стал выкладывать мандарины на стол.

— Лучше бы ты мне колбасы принёс. Я не могу питаться травой и ходить под себя, — сначала мне показалось, что я удачно ввернул цитату из Куваева, но почти сразу понял, что эта часть поп-культуры поколение Саши никак не задела.

— Колбаса запрещена, трупоед. В коридоре объявление висит. Поэтому жри витамины, пока дают. Половину тебе, половину Владу.

О, точно. Влад. Он-то мне и нужен.

— Слушай, а к нему уже можно?

— Да, его перевели в палату.

— Можно, я с тобой схожу? — я протянул руку и взял мандарин. У меня внезапно появился аппетит.

— А дойдёшь?

Я не был уверен.

— Дойду, — соврал я, обдирая ярко-оранжевую кожицу. — Что там с альбомом, кстати?

Саша вздохнул, цапнул второй мандарин и сел рядом со мной прямо на кровать.

— Готов. Но презентацию по понятным причинам придётся отложить. Без тебя — ещё куда ни шло, но без Влада это минус вайб. Он же у нас теперь фронтмен.

— Я знал, что ты ценишь мой талант и вклад в общее дело.

Теперь шкурку с мандаринов мы обдирали вдвоём. Для них сейчас был не сезон, и наверняка Саша отдал за них большую сумму, но если бы я сейчас спросил его, нафига — он бы не понял вопроса. Скорее всего, именно эти фрукты идеально вписались в его эстетическую концепцию “навещаю больного товарища”.

— Какого чёрта вы там после сета вообще делали?

— Ты делец, а не романтик, тебе не понять, — я сунул в рот кисло-сладкую дольку и заткнулся. Один разговор я сегодня уже с этого захода начал.

Только после знакомства с Сашей я, проведший большую часть жизни в окружении людей, которым стыдно было быть молодыми, наконец-то ощутил свой возраст. Молодой шпаной, готовящейся сбросить старых великих, теперь был он, а я потихоньку переходил в категорию старпёров и даже не всегда понимал его логику, этику и, что уж говорить, лексикон. Выросший в эпоху постмодерна, соцсетей, минимальной приватности, камер на каждом перекрёстке, культуры отмены, цензуры и самоцензуры, Саша вынужденно приобрёл поистине цирковую гибкость и гораздо лучше меня вписывался в стремительно меняющиеся условия. Мне, считавшему себя гением приспособленчества, до него оказалось очень далеко.

Он, как глина, вминался в любой ландшафт, становясь его естественной частью, как вода, принимал форму сосуда, пока я думал при виде очередной хрустальной туфельки, что на этот раз придётся подрезать — пятку или пальцы. Варианта “не резать” в моей картине мира не существовало, а Саша всегда умудрялся сделать так, чтобы волкам и овцам было неудобно в одинаковой степени. Совсем чуть-чуть. Это называется “компромисс”, говорил он.

Даже с Владом, пофигистом по жизни, но умеющим переобуваться в воздухе и превращаться в упёртого барана, там, где дело касалось его личного душевного комфорта, мне было попроще, хотя разница в возрасте с ним у меня была больше, чем с Сашей. А с Ниной я этой разницы парадоксальным образом и вовсе не ощущал, если не считать буквально нескольких случаев, когда её совсем заносило. Как сегодня. Вот она своими принципами жертвовала крайне скупо.

Дверь снова распахнулась. Не больница, а проходной двор, успел подумать я, ещё буквально двадцать минут назад изнывавший от тишины, но вместо медсестры на пороге стоял отец. Только его-то мне и не хватало.

— Кирилл, я буквально на минуту… Здравствуйте, — он заметил Сашу.

Я практически услышал хохот мистера Хайда у себя в ушах. Да уж, картина перед моим отцом открывалась комичная. Я сидел на койке в одних штанах чуть ли не в обнимку с крашеным парнем в розовой толстовке, серёг в ушах которого было впятеро больше, чем в моих, а уж количество колец на пальцах превышало все лимиты, установленные мамой, как приличные днём на людях.

Старорежимные взгляды моего папеньки вполне могли навести его на любые мысли, в том числе о том, что лучше уж милфа, чем это, и заставить пожалеть о брошенной фразе, что я могу жить с кем хочу. Но лицо отца даже не дрогнуло. В умении его держать он не уступал даже матушке.

— Привет, папа.

— Слушай, извини, что так получилось, но мне срочно нужно уехать обратно в Москву, поэтому…

— Ох, нифига ж себе!

Мы с отцом синхронно уставились на Сашу. Выражение его лица сложно было описать. Я бы сказал, что на нём было написано безграничное обожание, с каким я даже на Нину никогда не смотрел. Я бы, может, и смотрел, но она начинала ржать задолго до того, как оно проявится в полную силу. От этой мысли моё устаканившееся было настроение снова испортилось.

— Кир, ты не говорил, что твой отец — сам Сергей Соловьёв.

— Ты не спрашивал.