Ольга Мурашова Пёсья работа

Пролог

Четырнадцать лет назад.

— Пап?

Ему никто не ответил. Он вытащил из ушей наушники и прислушался, привычным движением сматывая провод на пальцы.

— Ты дома?

Ну, похоже, батя опять в своём репертуаре. Даже дверь не запер.

По спине под футболкой сбежала струйка пота и впиталась в пояс плотных хлопковых шорт, промокший насквозь ещё в электричке и теперь натиравший поясницу до зуда, но спрятаться от жары можно было только в доме. Желательно — в душе. Запущенные яблони на участке почти не давали тени, а полуденное солнце уже раскочегарилось так, словно он не в дачном посёлке на Финском заливе, а где-то на Венере. Решив, что ещё пара минут погоды не сделают, Дэйв опустил сумки на крыльцо, выловил из одной наполовину опустошённую бутылку с газировкой, умостился на низенькое, в пару ступенек, крыльцо и сделал долгожданный глоток.

Папашин “Опель” с разбитой фарой куковал под увитым диким виноградом навесом, стало быть, и папаша точно дома — он даже за хлебом ленился пешком ходить, говорил, что для человека его положения пешкодралом несолидно. Поэтому за холодильник отвечал сам Дэйв. Понты понтами, а жрать хочется регулярно.

Мимо уха пронеслось пулей какое-то насекомое, крупное, вроде овода — судя по издаваемому им низкому гулу. Из дома так и не доносилось ни звука. Откисает после пьянки, стало быть. Ну-ну.

Дэйв снова отхлебнул из бутылки. Газировка нагрелась до температуры обеденного супа и стала приторно липнуть к языку, но в день, когда его рука потянется к чему-то крепче кваса, он отрубит её себе топором.

Прямо перед ним кренилась набок облупившаяся красная телефонная будка — его личный вариант Пизанской башни. Ещё когда мать была жива, папаша выторговал её на аукционе и через полмира волок из Лондона чугунную дуру только затем, чтобы поставить рядом с домом, который тогда только начали строить. Полнейший дебилизм — особенно учитывая низкий штакетник вокруг дачи, из-за чего это недоразумение быстро стало местной достопримечательностью, но очень в папашином стиле. В будке даже телефон имелся, хоть и не работал, конечно. А ещё в ней удобно было прятаться, когда к бате заваливались очередные гости, ну, или являлась белочка, и он начинал гонять по всему дому зелёных чертей. Тогда, сидя на всегда ледяном бетонном полу, Дэйв прижимал к уху болтающуюся на шнуре в металлической оплётке тяжелую бакелитовую трубку и сквозь сопли шептал в никуда просьбы забрать его отсюда куда угодно, хоть в милицию, хоть в детский дом. Сейчас бакелит весь растрескался и вкупе с отслоившейся краской и пятнами ржавчины на стенках будка удручала Дэйва ровно так же, как собственная поганая жизнь. Большую часть которой он провёл в этом самом доме.

Начинавшийся, как английский коттедж с отделанными грубым камнем стенами и тёмной черепичной крышей, он так и не был окончательно достроен. Стоило только залить террасу, как бухой батя устроил в доме пожар, после которого стройка окончательно завяла.

Трава на газоне успела вымахать по пояс, а значит, именно Дэйву снова придётся приводить её в приличный вид, когда участок хоть немного просохнет от ночного дождя. Батя-то все выходные будет валяться с больной башкой, если не додумается добавить, и тогда вся карусель завертится снова. В последние пару лет для Дэвида это стало настолько привычным, что на все батины выкрутасы он смотрел, будто сквозь молочную туманную пелену.

Чёрт! Молоко. Его надо срочно определить в холодильник, пока не скисло.

Парнишка вздохнул и поднялся с крыльца, зло пнув ни в чём не повинную распахнутую створку. Папашины собутыльники полдома могли вынести, пока он добирался сюда на электричке, а потом шлёпал от станции пешком через лес, да ещё и с пакетами. Да что за нафиг вообще, в семье по две машины на рыло, а он в общественном транспорте трясётся!

С утра он позвонил Мире, хотел попросить подбросить - наверняка она и сама собиралась на залив в выходные, но трубку в квартире Миры никто не взял. Наверное, тоже шляется по тусовкам. Можно было позвонить на мобильный — папаша недавно купил ей модный раскладывающийся аппаратик, пытаясь загладить очередной косяк. Бабе своей купил, а родному сыну — поскаредничал. Вот Дэйв и не стал упорствовать. Он теперь тоже жадный, а за звонок на мобильный придёт квитанция, которую придётся оплачивать ему самому из тех денег, что дядя Вова, не имеющий никаких иллюзий насчёт папаши, выделял Дэйву на хозяйство. Папаша давно считал себя выше этого и даже не знал, сколько в месяц уходит за квартиру, дом и телефонные переговоры.

Дэвид сделал шаг и чуть не навернулся в тёмной прихожей, споткнувшись о брошенный на проходе зонт-трость. Чертыхнувшись, он нашарил под ногами гладкую деревянную ручку и повесил зонт на крюк. Сто пудов, кто-то из тех, кто тут вчера керосинил, забыл. Поливало-то всю пятницу, как из ведра. Нахрен, пусть сами со своими вещами разбираются. Не хватало ещё и этим заниматься.

Он прошёл в гостиную и тут же выругался второй раз. Гуляли там, как напоследок, полкомнаты, включая камин, завалено бутылками — от вискаря, джина, а из-под дивана стыдливо торчат горлышки пары “Финляндий”. И все, как одна - пустые. А на столике всего три стакана, в одном из которых, с размазанном по ободку следом алой помады, уже успела издохнуть муха. Гости-то, поди, ничем не лучше папаши. И ладно бутылки. Это ещё не самое плохое, что Дэйв мог бы тут найти.

Да за что же ему это всё!

Ей-богу, Дэвид дни считал, пока ему стукнет восемнадцать и можно будет сбежать отсюда, куда глаза глядят. Два последних года он выгрызал отличный аттестат, готовился к экзаменам, чтобы поступить на бюджет куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Выгрыз. Экзамены сдал. Всем похрену, они и не в курсе даже. А ему теперь осталось месяцок отдохнуть на заливе, и можно будет начать новую жизнь в другом городе.

Но первым делом он сменит имя. Даже не так - имя и фамилию. А может - и отчество. Получит новый паспорт, и больше никто не сможет связать его с собственным папашей. Это ж додуматься надо было, в России сына в честь Боуи назвать! Бате, может, и прикольно было, но Дэйву — вот вообще ни в одном глазу. Спасибо, что хоть в школе не травили — тут папашкина фамилия сильно в кассу оказалась, но краснеть всякий раз, как приходится представляться, он больше не собирался. Новое имя он себе ещё год назад придумал. А может, вообще стать Сашей Ивановым? Чтобы вокруг крутились на всех орбитах десять тысяч других Саш Ивановых и он был бы одним из них. Нормальным, в кои то веки.

— Пап, ты дома? — крикнул он наудачу.

Опять тишина.

Дэйв заглянул на кухню. Ну точно — как саранча прошла. Даже плавленые сырки сожрали, которые в доме никто, кроме Дэйва, не ел. Он поднял пакет с продуктами на стол — потом разбереё, и побрёл вверх по лестнице, к папашиной спальне.

И тут дверь настежь. Дэвид дважды саданул кулаком по створке — что-то более деликатное батю бы даже не поколыхало.

— Пап, ну давай уже, подъём! Час дня!

Он шагнул в комнату, и тут же застыл на пороге. Дэйву хватило одного взгляда, чтобы понять, что его отец больше не проснётся.

Но он всё-таки позвал:

— Пап? Папа!!!

А потом чуть не кубарем скатился с лестницы, выскочил из дома и бросился к соседям прямо через хлеставшие его по голым голеням заросли. Чуть не поскользнувшись на ветхом крыльце, он барабанил кулаками в дверь до тех пор, пока она не распахнулась и на пороге не появилась молодая женщина с заметно округлившимся животом. Дэйв хотел было что-то ей сказать, но воздух вокруг неожиданно стал слишком спёртым и вокруг наступила темнота.

Глава 1. Марат.

Теперь от него воняет, как от бездомного. Отвратительно.

Марат ещё раз втянул носом запах псины от того, что совсем недавно было приличным пальто, прикинул затраты на химчистку и начал потихоньку жалеть о неудачном Ритуале. И зачем он только связался? Мятая пятихатка, отданная рандомному попрошайке на паперти ближайшей церкви, сработала бы не хуже, как вполне себе работала и раньше, и к этому часу он давно был бы дома, а чистое пальто спокойно висело бы себе в прихожей и ждало завтрашнего дня. Но нет же, Марату захотелось размаха.

Практически на уровне его лица покачивалась на колечке из завязанного узлом садового шпагата засусленная пластиковая папка, озаглавленная “Прейскурант”, в которую, судя по слою пыли, никто давно уже не заглядывал. Перевернув пару мятых страниц и чуть не отодрав папку от стенда, Марат осознал: сегодня он размахнулся так, что на сумму выставленного ему счёта можно было осчастливить всю паперть и пару ближайших станций метро заодно.

Но у Ритуала были свои правила, придуманные самим же Маратом, чтобы всё было по справедливости. Помочь требовалось первому встречному, кто в этом нуждался, а кому — решала Вселенная, подбрасывая несчастного к его ногам.

Сегодня это оказался даже и не человек.

Марат заприметил этого пса у здания суда ещё позавчера, когда возвращался со слушания. Пёс сидел у афишной тумбы, как на посту, и дворовым барбосом не выглядел — скорее предоставленным самому себе любимцем на свободном выгуле, ожидающим не слишком заботливого хозяина. Лисья мордочка с торчащими вверх острыми ушами, длинная, давно не чёсаная шерсть, спускающаяся в февральскую слякоть бело-рыже-чёрными прядями, пушистый хвост и блестящие, как рыночный чернослив, глаза, беспокойно оглядывающие толпу.

Утром пёс попался Марату на глаза снова, у той же тумбы. И сегодня — тоже.

Когда слушание ушло на перерыв, Марат выскочил в ближайшую пекарню перекусить. С неба сыпало мелкой зябкой моросью, состоящей непойми из чего — то ли ещё снег, то ли уже дождь. Температура воздуха всю последнюю неделю выплясывала вприсядку вокруг нулевой отметки, снег, которого этой зимой завезли гомеопатически мало, растаял почти сразу, но разверзшаяся на тротуарах сырость меньше всего на свете напоминала весну. Марат всякий раз, когда требовалось пройти по улице хотя бы тридцать метров, радовался, что паркует тачку практически впритирку к суду, и вечером нырнёт в её прогретое нутро, которое сразу же отгородит его от творящегося вокруг погодного безобразия.

Второй причиной, по которой сырость его не раздражала, было то, что лето и жару он не переносил настолько, что в Питере легко прижился практически сразу после переезда. И на солнечные песчаные пляжи его совершенно не тянуло.

С определённого момента.

Стоило ему даже мысленно представить раскалённый солнцем песок, как рот моментально наполнялся густой, вязкой слюной с отчётливым привкусом крови. А потом наступало ЭТО.

В сыром, промозглом Питере он хотя бы был гарантирован от ЭТОГО десять месяцев в году. Иногда везло, и весь год могло проносить. Марат не знал, есть ли в этом городе ещё хоть один человек, так же, как и он, радующийся прогнозу погоды, обещавшему сырость и холод. За всё время, что он тут жил, Марат не встретил ни единого.

Все только жаловались.

А ему — норм. Ему многое норм.

Сэндвич он откусил ещё в дверях пекарни — настолько проголодался. И тут же наткнулся взглядом на две блестящие черносливины. Пёс, не отрываясь, глядел на него, мокрый чёрный нос трепетал, улавливая воздух вперемешку с запахом ветчины, но с места так и не двигался.

Марат отломил треть сэндвича и протянул собаке. Кусок исчез за долю секунды, Марат даже не успел заметить, как. Пёс однозначно был голоден. В густой шерсти, сбегающей с шеи на грязно-белую грудь, ошейник отсутствовал. Выходит, всё-таки бродячий? Но бродячие себя так не ведут, выросшие на улице собаки до усрачки боятся незнакомцев, а этот сидел тут, как приклееннный, и спокойно подпустил к себе здорового мужика, от которого ещё хрен пойми чего ожидать. Марат разделил остатки бутерброда пополам, и после исчезновения и второго куска поспешил вернуться на заседание.

В конце концов, много жрать вредно.

Процесс, который он вёл сейчас, мало чем отличался от остальных его дел. Такой же сложный и не добавляющий Марату респектабельности в глазах общественности. Проще говоря, Марата не уважала ни она, ни даже собственные клиенты, эгоистичные пустоголовые болваны, позволившие тому, что они натворили, доехать до суда только потому, что рассчитывали — авось само рассосётся. Именно поэтому он и просил за свои услуги столько, что неуважение выглядело на фоне этой суммы небольшим неудобством. И ведь платили, платили все до единого.

Но вот куда потом эти деньги девались — Марат понять не мог. И трёх месяцев не проходило после получения гонорара, а автозаправку уже приходилось искать не там, где удобнее, а там, где бензин дешевле. На водительской двери с лета красовалась длинная царапина, которую можно было просто закрасить, оставив тачку на пару дней в сервисе, но и до сервиса он так и не доехал, обнаружив, что нормальная окраска ему до следующего гонорара уже не по карману. А потом как-то притерпелся.

К вечеру судья, наконец, вынес решение, да такое, что Марат в компании своего придурочного подзащитного орать должны были от восторга. Штраф, условный срок и лишение прав на три года. Расписанному татуировками дебилу вполне светил срок реальный, учитывая, сколько в его деле было свидетелей, но Марату удалось часть этих свидетельств поставить под сомнение, и дебил, можно сказать, выскользнул, особо не замаравшись.

Замарался сам Марат. А значит, требовался Ритуал. Принесённую им в мир тьму срочно требовалось разбавить такой же дозой света, иначе баланс не сойдётся.

Под мелко моросящим дождём он слетел со ступеней в сторону своей машины и снова наткнулся на пса, чуть не поздоровавшись с ним. Но на этот раз кое-что изменилось.

Пёс выл.

Точнее, поскуливал, тонко и жалобно, а вяленые сливы его глаз уже не блестели масляной плёнкой, отражая жёлтые фонари, а потускнели и слезились. С животиной однозначно было что-то не в порядке.

Значит, судьба, решил Марат и сгрёб мокрую насквозь, дрожащую шерстяную тварь под мышку. Тварь взвизгнула и попыталась его укусить сквозь толстый рукав пальто, но сил у неё не то чтобы хватило, и Марат тут же понял, что прибыл вовремя. План оформился сам собой — осмотреть пса в ближайшей ветеринарке и там же уточнить насчёт чипа. Если хозяина нет — спросить, в какой приют можно его пристроить. И после оплаты счёта попрощаться с ним навсегда.

— Мужчина, у вас что? — женщина с буйными рыжими кудрями зыркнула на него из-за исцарапанной плексигласовой перегородки. — Усыплять?

Марат икнул. В его понимании “ветеринарная помощь” означала нечто другое.

— Нет. Лечить. И ещё я хотел бы…

— Паспорт есть? — женщина окинула взглядом слипшуюся в сосульки шерсть.

— Какой? — вопрос регистраторши почти отправил Марата в нокаут.

— Его. И скажите, как звать.

— Нет. Нет паспорта, он уличный.

— Тогда давайте ваш. И заполните форму. Предупреждаю — бесплатно только прививка от бешенства, остальное по прейскуранту.

Марат с удивительным послушанием для мужчины, которому уже стукнуло сорок, шлёпнул паспортом о стойку. Так, будто он снова в армии, ядовито пронеслось в голове, заставив Марата поёжиться. Он склонился над криво отпечатанным листком с плохо читаемыми строчками и автоматически полез в карман пиджака за ручкой, которую тут же выронил от неожиданности. Женщина за плексигласом заорала, как пожарная сирена.

— Варвара!!!

Рука шарила по полу — ручка, как назло, укатилась практически под стойку. Стоило Марату поднять голову, как взгляд уткнулся в не особенно чистые голубые форменные брючки. Хотя нет, не брючки. Брюки. Ибо, стоило поднять глаза повыше, как Марат обнаружил, что попа, на которую они были натянуты, была размера пятидесятого, не меньше. И принадлежала дебелой брюнетке с бледным, даже синеватым под казёнными лампами лицом.

— Чего вы визжите опять, Ирина Владимировна?

— Варвара, возьми пациента. Твой контингент, — продолжало громыхать над головой.

Марат, ползая перед докторшей на коленях, чувствовал себя круглым идиотом, особенно в компании мокрого и вонючего пса, сидящего рядом и поджимающего к грязному пузу переднюю лапу так, словно он от всей собачьей души извинялся за поведение Марата.

Ручка, наконец, нашлась.

— Здрасьте, — Марат подобрал с пола собаку и принял вертикальное положение. Пёс сучил задними лапами, размазывая грязь по пальто.

— Пойдёмте в смотровую, потом бумаги заполните, — вздохнула женщина. — Меня зовут Варвара Максимовна Тихонова, я ваш доктор. А девушку вашу как зовут?

Марат заоглядывался по сторонам. Кроме него, в холле с железными скамейками больше никого из посетителей не было.

— Да у меня вроде нет…

— Собаку вашу.

— А она что… девушка?

Женщина звякнула в его сторону коротким смешком и распахнула перед ним дверь кабинета:

— Вы не в состоянии определить пол взрослой собаки?

— Я в состоянии. Но я всего час назад подобрал её у афишной тумбы.

И уже успел об этом пожалеть, добавил он мысленно.

Смотровая сильно напоминала таковую в военном госпитале — вся в плитке, пропахшая хлоркой и с металлическими стеллажами по всем стенам, на которых горами были навалены пакеты со стерильными инструментами и высились кривые стопки эмалированных лотков. Марату захотелось сбежать, но докторша махнула рукой в сторону блестящего сталью стола, и он покорно спустил на него свою лохматую находку, которая тут же свернулась на нем в бублик и укрылась хвостом, как одеялом.

— Говорите, на улице подобрали?

— Да, возле работы.

— Она породистая, вы в курсе? Экстерьер — как на выставку, метисации не было.

— Я догадался, что она на улице совсем недавно, поэтому и…

— Проверим чип, — кивнула брюнетка и шагнула к горке мокрой шерсти с какой-то электрической приблудой в руках.

Приблуда удовлетворенно пикнула, и Марат облегченно выдохнул — кажется, его участие в жизни псины прямо сегодня и закончится. Лучшего и желать нельзя. Доза хороших поступков оказалось достаточной и не чрезмерной. Можно поворачиваться в сторону тьмы и брать нового клиента.

— Вы помойте собачку пока. Душевая — следующая дверь.

— Простите? — Марату показалось, что он ослышался.

Докторша даже не обернулась.

— Она вся в песке, шерсть слиплась, я даже до кожи добраться не смогу. Не усердствуйте, просто шампунем промойте один раз аккуратно, без нажима.

Пухлые пальчики дёрнули компьютерную мышь и начали что-то медленно настукивать по клавиатуре допотопного компьютера.

— Но я ей не хозяин.

Короткие, расписанные под термоядерную хохлому ноготки продолжали медленно шлёпать по клавишам. Понятно, решил Марат, боится ручки шампунем от блох попортить. Вообще-то, у людей ее профессии маникюр должен быть под запретом, нет? Хотя такую безвкусицу лично он запретил бы кому угодно.

— Пока собака тут — юридически её владелец именно вы, — продолжала нудеть ветеринарша. — И поэтому я прошу вас мне помочь. У нас один ассистент болеет, второй в стационаре зашивается. Я уже устала и очень хочу домой. Как и вы, думаю.

Ишь ты, блин. Юридически. Нашлась законница.

Марат проглотил рвущиеся наружу ругательства и сгрёб мохнатый бублик со стола. Запишем на счёт докторши, решил он. Как её там? Он скосил глаза на брошенный на стол бейдж. Варвары Максимовны.

В душевой он спустил псину в поддон и принялся стягивать пальто и пиджак. Немного подумал и закатал рукава рубашки выше локтя — так имелся хоть какой-то шанс не вымокнуть насквозь самому. Ну, в теории имелся.

Теория с практикой разошлись практически сразу.

Из лейки душа попеременно рвалась то ледяная вода, то кипяток, Марату никак не удавалось заставить воду принять нормальную температуру, и псина из-за этого крутилась в поддоне волчком, разбрызгивая грязные потёки во все стороны. Шампунь неизвестной марки, налитый в бутылку от газировки, вонял ещё хуже мокрой шерсти — у его производителя, похоже, напрочь отсутствовало обоняние. И человеколюбие.

В конце концов Марат прекратил бесплодные попытки не намокнуть и принялся за дело, как положено, зажав востроухую башку в захват и тщательно намылив всё остальное. Тельца под густой шерстью оказалось совсем немного — мокрая собака напоминала чуть раздобревшую крысу. Стоило Марату попытаться оттереть ей лапу до прежней белизны, как псина резко взвизгнула и ужом выскользнула из его руки, забившись в угол поддона.

— Ну, ну… Прости, — Марат погладил прижатые уши мыльной ладонью. — Я не хотел делать тебе больно… Нура.

Имя само всплыло из памяти, стоило ему только заглянуть в масляно-чёрные, чуть раскосые глаза собаки. И вспомнить, кто ещё глядел на него так же.

Нура, Нюрка, как звали её офицеры на временном командном пункте. Одетая в безразмерный мешок с рукавами, замотанная в платок, из которого и торчали одни чёрные глаза, с тощими костлявыми щиколотками и грязными ступнями в мужских резиновых шлёпанцах. Никто точно не знал, сколько ей лет, возможно, она и сама этого не знала. То ли сестра, то ли дочка кого-то из местных, которая раз в два дня выгребала из раскалённого бетонного мешка бывшей школы с дырами в стенах вместо окон налетевший туда песок и кое-как мыла полы. За это ей выдавали стандартную таксу — пять долларов, добавляя от щедрот банку консервов из сухпайка, но иногда Нуре везло и перепадали настоящие сокровища — лишняя жестянка растворимого кофе, а то и вовсе десяток батареек или пачка сигарет. Царский улов, его уже можно было обменять на базаре на что-то полезное. Нура завязывала добычу в подол и уносила домой, не поблагодарив — она по русски не знала ни слова, и плохо понимала даже книжные арабские слова, которыми с ней пытался объясниться Марат. Но ему хотя бы доставался дежурный кивок, когда он проходил мимо неё, сидящей у стены на корточках и жевавшей завёрнутый в хубз финик или инжир — весь её обед, который она приносила в кармане своей хламиды. Кивала ему Нура после того, как он пресёк назойливые ухаживания одного из своих сослуживцев и пригрозил доложить о неуставном поведении командиру. Нуру терять было никак нельзя. Без неё командный пункт посреди пустыни занесло бы песком за неделю.

Он и был знаком с ней чуть больше недели. А потом Нура осталась там, под бетонным крошевом. Вместе с тем парнем, что искал её внимания, и ещё десятком человек. А он, Марат, непонятно почему выжил.

— Вы не утопли тут, Марат Антонович?

Марат дёрнулся так, словно рядом разорвалась граната. Нура заскулила — очевидно, он снова задел её за больное место. Но, обернувшись, он понял, что это всего лишь докторша пришла проверить, чем он тут занят.

Округлое плечо подпирает косяк, щекастое лицо улыбается.

Зрелище перед ней, наверное, и в самом деле забавное. Рубашку он промочил насквозь так, что сквозь тонкую и когда-то белоснежную ткань проступает майка, а кое-где и тело, пуговица на воротнике оторвана, один рукав закатан, а второй болтался у запястья набравшей воды манжетой — он уже успел уехать рукой в поддон практически целиком.

— Не надейтесь даже. Я не тону, — натужно пошутил Марат в ответ.

Варвара Максимовна протянула ему две одноразовые пелёнки.

— Заверните и несите обратно в смотровую. У меня для вас есть новости. По классике, хорошая и плохая.

— Хочу хорошую, — устало признался Марат, оборачивая уменьшившуюся втрое собаку голубым импровизированным полотенцем.

— Чип в базе есть.

— Зашибись, значит…

— А вот ни один из указанных там телефонов не отвечает. И даже как будто не в сети. Это плохая новость.

— Хозяин зарядит телефон и ответит.

Врачиха придержала перед ним дверь и выпустила в коридор, а сама засеменила следом.

— Ох, Марат Антонович, считайте меня пессимисткой, но сколько у меня таких случаев было… В большинстве случаев хозяин уже никому не мог перезвонить.

— Почему?

— С того света не дозвонишься. Я прикинула возраст — человек уже немолодой, да и порода собаки…

— А что это за порода?

— Это шелти. Пастушья собака. Обычно её заводят, как компаньона. Жизнерадостная, общительная, очень умная, но не чрезмерно активная. Самое то, что нужно одинокому пожилому человеку. Собака-антистресс, понимаете? И некрупная, подходит для содержания в квартире, их даже к пелёнке можно приучить или к лотку, в исключительных случаях, если хозяин с трудом ходит.

— Разыскать владельца реально. У меня есть… знакомства. Если он жив, я гарантированно разыщу его в течение недели. Что там на этом чипе, кроме телефона?

— Имя, адрес, электронная почта.

— Ну и отлично. Данных вполне достаточно, чтобы я мог попробовать. Откуда можно их переписать?

— В компьютере открыто. Не положено посторонним, конечно… Но если есть шанс хозяина отыскать… — Варвара Максимовна окинула Марата виноватым взглядом: — Вы не замёрзнете в мокрой рубахе? Мы смотровую стараемся не перегревать.