Ольга Гутарёва Пятая башня

Эпизод 8. Разными дорогами

Собака захлёбывалась лаем, бряцая цепью.

Векша грязно выругался.

— И что вы теперь предлагаете мне делать, а?

Никто не ответил. Убиенные ватажники лежали, обнимая мёрзлую землю. Кровь пятнала тропу.

Векша покосился в сторону. Вражбит, — как ни странно, а это был именно он, — схлестнулся в поединке с атаманом.

Откуда ни возьмись с неба рухнула серо-бурая птица. Она раскровенила одному из лучников лицо и взмыла прочь.

Векша цыкнул. В груди заворочалась обида на Таволгу. С чего ей было помогать этому треклятому вражбиту, когда он сам, между прочим, нуждался в подмоге?

— Да посрать! — огрызнулся Векша и быстрым шагом устремился вон.

Ещё было не поздно свалить всю вину на вражбита. Мол, это он явился сюда непонятно откуда и похерил всю затею Хозяина.

Векша обернулся, вспомнив о соларийке. Та пряталась в караульной нише, поджидая, пока дающие дёру ватажники отопрут ворота.

Раздался глухой удар откинутого бруса. Ворота поползли в разные стороны. Кто-то вырвался верхом: лошадь заартачилась, затем пошла рысью. Следом, спотыкаясь и теряя на бегу шапки, бросились пешие.

Векша ядовито сплюнул в снег. Нет, соларийкой он займётся позднее. Сейчас было необходимо сделать всё, чтобы хоть на пядь выползти из сомкнувшейся на нём жопы.

Вражбит поверг атамана ударом обуха в висок. Атаман осел, щит выпал на рыхлый снег. Наступило затишье. Вражбит остался стоять над поверженным атаманом, тяжело дыша. Видимо, победа не принесла ему ни радости, ни облегчения. Лишь мимолётная тень сожаления накрыла его размашистым крылом из-за спины, прежде чем сделать взмах и раствориться в воздухе.

Векша приблизился.

— Остынь, — резко ответил он на движение вражбита. — Я не собираюсь с тобой елдаками мериться.

Вражбит отмёл своё удивление.

— Неужели ты?..

— Не упырь, — с раздражением оборвал его Векша, подбоченившись. — И не смей меня так называть, иначе нам всё же придётся помять друг другу бока. Учти, сдерживаться я не собираюсь.

— Ты альв?

Векша вздрогнул, как от пощёчины.

— О, так тебе известно, как выглядят альвы? — он с напускным равнодушием кивнул. — Любопытная же у тебя была жизнь.

— Ты был знаком… с Хворью?

— Чего? Какая ещё хворь? Слушай, приятель, мне некогда. И тебе, полагаю, тоже стоит топать отсюда, да поскорее, пока кто-нибудь не угнал твою лошадь. И да, к слову сказать… твоя вдовушка только что выбежала за ворота. Если она тебе ещё нужна, то поторапливайся. Зима нынче злая, волки всё чаще суются выползти из леса. Сам понимаешь. Да и ты, как погляжу… вот-вот кончишься.

Вражбит с готовностью выставил перед собой щит, будто Векша учуял его уязвимое место.

— Я же сказал, — с нажимом повторил Векша, — что тороплюсь. Ступай, дурень. И давай больше никогда не пересекаться, устроит?

Вражбит стоял, прижимая локоть к боку. Он был ранен, и, насколько мог судить Векша, довольно серьёзно.

— Устроит, — насилу изрёк вражбит.

— Тогда бывай, — Векша махнул и пошёл прочь.

Он едва замедлил шаг возле тела разрубленных останков совы. Повсюду пестрели перья, их вяло размётывал ветер.

Векша шмыгнул носом. Он был уверен, что Таволга успела разорвать связь с птицей, и была жива. Но птицу было сильно жалко. Совы ему нравились.

Затаившиеся по углам насельники монастыря даже не думали преграждать дорогу. Лишь единожды какой-то веснушчатый юнец попытался выплеснуть на Векшу освящённую воду из ведра, но тут же получил по башке поленом.

Гробовщика он отыскал в молельне, прячущимся за алтарём. Завидев приблизившегося «страшилу», Гробовщик затрясся от ужаса и принялся обороняться факелом.

— Прочь! Изыди!

— Остынь, — Векша потёр тыльной стороной ладони взмокший лоб. — Мне просто нужны ключи от подземелья.

— Ч-что?..

— Клю-чи.

— На кой ляд тебе ключи?

— Хочу запереть себя во благо человечества.

— Что, правда?..

— Гробовщик, мать твою, не испытывай моё терпение.

— Что ж… — Гробовщик, немного успокоившись, снял с пояса бряцающую связку и положил на алтарь. — Забирай. Не сказать, чтобы они мне было сильно нужны. Векша, а ты… как это с тобой такое стало? М?

Векша оглядел на себе измаранную одежду.

— Да, баня бы мне не помешала… но сейчас как-то некогда.

— Да я ж не об этом. Кто тебя в упыря-то обратил? Или ты таким всегда был, а скрывал? Жница божья! Первый раз такую херню в глаза зрею!

Векша помолчал, взвешивая ответ. Гробовщик, к его удивлению, вдруг сделался спокойнее, перестал трястись и теперь с ребячливым любопытством таращился на его когтистые руки.

— Я. Не. Упырь.

— А кто же тогда? Коровка-богомолка?

Векша неожиданно для самого себя прыснул со смеха. Эх, старый добрый Гробовщик!

— Тебе приходилось слыхать об альвах?

— Альвах? — Гробовщик старательно наморщился, шевеля мозгами. — Ясен пень!

— Ну и что тебе о них известно?

Гробовщик судорожно сглотнул.

— Ну, что это некий народ, существующий между миром людей и миром мёртвых. Живут они в курганах, пряча в них своё проклятое золото. Могут похищать детей, подменяя их подменышами. При должном уважении могут и облагодетельствовать, но… чаще гневаются и насылают на людей жуткие проклятия. Стало быть, ты?..

— Ну-ну, не делай такое лицо! Я альв только наполовину. Наполовину человек, наполовину существо, которое лучше не гневить. Вот только золота от папаши-урода мне не досталось, увы. Быть может, это всего лишь выдумка. Про золото. Иначе бы мне должно было что-то достаться.

— Хм, — Гробовщик учтиво кивнул. — Действительно прискорбно. И за тебя, и за твою матушку. Тяжело ей, верно, пришлось, растить такое чудо. Ты меня, молодой, прости. Но выглядишь ты хуже, чем говно из-под снега.

— А от тебя несёт мочой.

— Ну это хотя бы дело поправимое, да и не удивительно! Ты как сюда вошёл, я тут же и обоссался со страху. Вон, поглядись в наполированную утварь. Поди у самого по ляхам потечёт.

Векша горестно вздохнул, взвесил в ладони связку ключей.

— И чего я тут с тобой лясы точу? Бывай, Гробовщик!

— Бывай… — Гробовщик осенил себя обережным знамением.

Векша вышел из молельни.

Ветер завывал возле распахнутых дверей, ведущих в трапезную. Векша прошёл мимо и свернул к поварням. Поджарый дворовый кот, завидев его, изогнулся дугой и издал воинственное шипение. Векша ответил ему похожим звуком, и зверёк прыснул наутёк.

Когда Векша спустился в подземелье, освещая себе дорогу подожжённым факелом, то его внимание привлекла взломанная дверь.

Любопытно, как вражбиту удалось выбраться? Вероятно, елдаком знак вражбицкий чертил, не иначе.

Векша вошёл на склад да так и застыл. Чутьё подсказывало, что сейчас его ждал очередной кот в мешке. Всюду были разбросаны следы чьего-то грабительского пребывания.

Ощущая тревогу, Векша отыскал нужный сундук и с облегчением выдохнул. Печать была цела.

Векша вскрыл её и заглянул внутрь. Опустил факел, вглядываясь в ворох тряпья.

Сердце пропустило удар. Векша окунул руку вглубь и принялся яростно шарить из стороны в сторону.

— Давай же… — распаляясь, заурчал он. — Ну?!

Но сундук предательски оставался пуст.

***

Из груди вырывается хриплое дыхание, застывает облаком пара, окутывающим лицо.

Сбавляю бег.

Скит скрылся за холмом и чередой голых, залепленных снегом деревьев. Над головой переплетаются тёмные ветки, и с них время от времени перепархивают птицы, пугая шорохами и хрустом коры.

Перехожу на неуклюжий шаг. Сердце стучит так рьяно, что я вот-вот потеряю сознание.

Обмёрзшие пальцы сжимают включённым экран телефона. Но значка связи по-прежнему нет. Лезу свободной рукой в карман за шапкой. Шапки там нет тоже. Наверное, я потеряла её, когда пыталась выбраться на волю.

Поднявшийся ветер шевелит мачтовые стволы сосен. Со всех сторон поднимается жуткий вой, перемешиваемый стонами деревьев. Кручусь на месте, лихорадочно всматриваясь вдаль.

Мне всё ещё кажется, что тот мужчина… нет, тот жуткий урод с чёрными глазами и когтистой лапой всё ещё мчит по моему следу.

Сработавший перцовый баллончик придаёт уверенности, и я хватаю его, с готовностью подкладывая палец под крышку.

Лишь бы этот урод не спрыгнул на меня с дерева, как какой-нибудь киношный ниндзя!

Даже не замечаю, что дышу хрипло, с трудом. И вовсе не от долгого бега, а от бешеного адреналина.

Неожиданно я слышу снежный хруст и ржущий хрип. Из-за холма показывается серая кобылка. Вслед за ней гнедая, с подпалиной на морде.

Всадники приближаются, и я узнаю в одном из них Лже-Илью.

Бежать бессмысленно, и я напряжённо жду, пока всадники подъедут. Но внезапно Лже-Илья кренится вбок и выскальзывает из седла, окунаясь головой в сугроб. Второй всадник натягивает поводья, кричит: «Тпру-у!».

Лже-Илья не двигается. Старик спешивается с гнедой лошади и с глухой руганью устремляется к выпавшему на подмогу. Я тоже приближаюсь, колени мои стыдливо дрожат.

— Эй? — тихо выдавливаю. — В чём дело?

Старик переворачивает Лже-Илью, и я вижу следы крови, въедающиеся в снег. Время замедляет темп. Я перевожу взгляд на Лже-Илью, на его бледное лицо и полузакрытые глаза. Одежда на груди и вся левая рука тёмные от набежавшей крови.

Старик сдирает с себя плащ, комкает и начинает втискивать его Лже-Илье в подмышку. Затем бросает строгий взгляд на меня и решительно просит что-то подать.

— Я не… не понимаю.

Внезапно лицо старика искажается от удивления.

— To snad není pravda!

— Правда?

— Русская?

Ошеломлённо молчу, старательно вынуждая свой мозг работать.

— Русская? — угрожающе повторяет старик.

— Да…

— Sakra! Москва и сюда добраться!

— Я не из Москвы…

— Я учить русский в школа, — он указывает рукой на Лже-Илью. — Pojď sem! Tlač sem, tlač! Иди. Иди, помощь! Musíme zastavit tu krev! Кровь. Кровь, понимать?

— П-понимаю…

Падаю коленями в снег. Старик кладёт мои руки поверх плаща и показывает давить сверху. В нос ударяет густой запах крови, в голове мутится.

Старик что-то бормочет, ворошась рядом на снегу. Достаёт ремень, начинает вязать Лже-Илье руку. Но мир перед моими глазами полыхает цветными кругами, и в этих всполохах я пытаюсь просто не потерять из виду его лицо.

Лицо Ильи.

Срываюсь и начинаю реветь.

— Přestaň řvát! — пыхтит старик.

— Илья…

Сжимаю побелевшие от холода пальцы.

— Илья, пожалуйста… — второй рукой касаюсь его воротника, склоняюсь ближе. — Даже если это сон… я не хочу, пожалуйста. Открой глаза. Ты не можешь… снова умереть. По-настоящему.

Старик дёргает меня за руку, но я не слышу. Непослушные пальцы скользят по лицу Ильи. Оглаживаю его бровь, касаюсь виска.

— Ты не можешь… не бросай меня. Не бросай меня вот так. Не бросай меня снова. Я не выдержу.

Теперь, когда с лица его схлынуло напряжение, а взгляд скрыт, я чётко вижу и узнаю перед собой Илью. Именно таким я его помнила. Именно таким.

Кажется, мои настойчивые попытки смять ему голову не проходят впустую. Лже-Илья морщится, будто мои стенания будят его ранним утром на работу.

— Илья!

Лже-Илья размыкает веки, его подслеповатый взгляд скользит из стороны в сторону.

— Ох-х… — хрипит он и пытается пошевелить рукой.

Старик что-то бормочет. Лже-Илья согласно кивает. Затем переводит взгляд на меня и, к моему удивлению, начинает задумчиво разглядывать моё лицо вблизи.

— Дурак! — торопливо вытираю слёзы. — Я не… я не разрешала тебе умирать снова. Ты понял меня? Ударить бы тебя как следует!

Нашариваю его ладонь и крепко сжимаю, старательно изображая сосредоточение.

— Держись. Не вздумай помирать. Не прощу. Ни за что не прощу.

Лже-Илья пытается высвободить руку, но я держу слишком крепко. Тогда он смиренно вздыхает и просит о чём-то старика. Старик убирает из-под его руки плащ. Раздвинув куски взмокшей, прилипшей к телу ткани одежд, старик вновь что-то досадливо бормочет.

Лже-Илья сгибает свободную руку и касается пальцем раны. А затем — затем чертит им странный символ. Сгустки крови на мгновение вспыхивают изнутри блеклым свечением, и сразу начинают пузыриться.

Я ойкаю от боли. Лже-Илья сжимает мою ладонь своей так, будто способен переломать мне пальцы. Теперь-то я понимаю, почему он хотел, чтобы я отпустила.

Мда, сама напросилась.

Чувствую запах палёной плоти.

— Это… — с трудом подбирая слова чужого, давно забытого языка, произносит старик. — Сила. Они брать сила мира. И сила использовать.

— Сила… — вспоминаю облик того урода в кладовке, его когти на руках, его глаза. — Колдовство?

Когда «колдовство» перестаёт опалять рану, Лже-Илья немного успокаивается, обмякает. Просит дать ему немного передышки, прежде чем попытаться взобраться в седло.

— Нам нужно вызвать скорую, — порывисто встаю. — Вы знаете, где можно поймать связь? У вас есть с собой телефон?

Старик косится на меня, как на сумасшедшую:

— Телефон?!

Достаю сотовый и снова пытаюсь поймать связь.

— Что это? — старик с опаской таращится на мой гаджет.

— Что? Теле… — я осекаюсь. — Простите, а как вас зовут? Вы вообще кто?

— Ян Новак. Чехословакия. Звать просто Хонза — можно.

Ослабевшие пальцы выпускают телефон. К счастью, он приземляется в мягкий снег.

— Чехословакия?

— Да.

Нет, мой кошмар не закончился.

— Вы ведь… вы ведь знаете, что Чехословакия официально распалась?

Хонза скептически разглядывает мою куртку.

— Распалась? Извини, soudružka. Плохо понимать. Я быть здесь třicet tři года.

Перевожу взгляд на Лже-Илью. Кажется, он успел вновь потерять сознание. Мне хочется рухнуть рядом с ним. Я пытаюсь это сделать, очень старательно пытаюсь.

Но у меня всё же не выходит.

***

— Ты спала с ним?

Овод ощущал себя ползущим по снегу. Истекающим кровью от скверной раны, в темноте, пытающимся из последних сил отыскать свет.

— Спала, — Таволга отвела взгляд.

Овод ждал, что пол под их ногами треснет. Но ничего не происходило — снаружи. Так же потрескивала лучина на столе. Тяжеловесные ряды книгохранилища хранили гробовое молчание.

В сухом воздухе витала пыль, оседая в лёгких. Под потолком ползали тени.

Овод не двигался. Так и стоял перед полками, держа книгу.

Что следовало делать в таких обстоятельствах? Кричать, обзывать любовь всей его жизни дешёвой потаскухой? Скидывать книги на пол или?..

Овод не знал.

Хворь не научила. За все те года, пока они странствовали вместе, и словом не обмолвилась, что подобное могло произойти в его жизни. Но ныне наставница была мертва. И ему предстояло продолжать свой путь вслепую.

— Можешь ударить меня… — голос Таволги дрожал, переходя в жалобный скулёж. — Бей, я не стану противиться.

— Думаешь, от этого мне станет легче? — Овод заставил себя взглянуть Таволге в лицо.

Сейчас её бледное лицо с голубовато-серыми глазами, мокрыми от слёз, не вызывало в нём ничего, кроме чувства отвращения.

Как же быстро… как же быстро в нём вымерло то, что он считал любовью. А может, он и вовсе ошибся? И любви той никогда и не существовало?

Таволга в отчаянии прижала руки к груди; пальцы её скользнули по стоячему воротнику дорого наряда, словно она пыталась сдёрнуть с себя ошейник.

— Если это хоть как-то… поможет тебе простить меня.

— Простить? — он обернулся. — С чего ты решила, что я окажусь в состоянии?..

Таволга спрятала лицо в ладонях.

— Что же я наделала, Овод?

— Не знаю. Ты мне скажи.

Она свирепо сорвала с себя бусы из лазоревого камня. Подарок новообретённого хозяина. Хозяина, купившего её тело и душу богатыми нарядами и редкими драгоценностями.

Нить порвалась, и бусины рассыпались по полу.

Продала его за дорогие цацки? Нет, дело было в другом. Овод счёл себя глупцом за то, что не предал своему чутью значения раньше.

Таволге здесь было самое место. Среди чужого богатства, лжи и поиска знаний, что шли наперекор всякой совести.

— Я… я сделаю всё, что захочешь, — она кинулась к нему. — Давай сбежим отсюда. Уйдём, как ты и хотел! Я была не права. Нам здесь не место. Овод? Взгляни же на меня, прошу. Нет, не отворачивайся… скажи же хоть что-нибудь!

Овод сдержанно поставил книгу обратно на полку. Взгляд его замер на своей подрагивающей руке.

Неужели снова? Нет. Не любовь, не злость туманили мысли. А скверная, незыблемая жалость к себе. Абсолютная беспомощность.

Беспомощность за то, что он ничего не мог изменить.

— Мне нужно побыть одному.

— Нет, стой! — она схватила его за рукав. — Поговори со мной. Поговори сейчас!

Он мягко снял её руку со своего предплечья.

Нет, у него и в мыслях не было делать ей больно. Они прожили бок о бок много лет; он любил её, по-настоящему, и берёг, как умел.

Разве можно сейчас, в порыве агонии, оттолкнуть её резким движением? Рука на такое не поднимется. И без того по глазам её можно прочесть, как она истязает себя виной до полуобморока.

— Не ходи за мной, Таволга.

Нет, виноватых здесь не было. Всего лишь пришла пора расходиться каждому своей дорогой.

Эпизод 9. Бобровый хвост

Наказная грамота, данная городовому воеводе и скреплённая печатью наместника

В связи с участившимися грабежами на Черноборской стороне и нападениями на проезжих людей, предписано усилить патрули по большаку и вести запись каждого объезда.

Сечень месяц, день пятый.

Зима 243 пред Исходом Великого Счёта

(Записи со сторожевого объезда по Черноборскому большаку)

Сия запись составлена писцом городского приказа Баламутом по речам головного дозорщика сторожевого разъезда Сбыслава Ульфовича.

В обозначенный день отряд выехал от городских ворот на дорогу Черноборского большака до Лиховской заставы у брода и осмотра окольных лесов. Разъезд следовал установленным порядком.

По мере продвижения оглядывали дороги, просеки и перелески, проверяли санный след и конный, а также пешие вблизи бродов и спуски с большака.

Встречных расспрашивали о цели следования и направлении движения. Подозрительные примечались по внешнему виду и составу.

К исходу дня вблизи просеки из леса навстречу дозору вышли люди. Они просили у дозора помощи. С ними имелся раненый.

Среди людей тех был мужчина, представившийся чужеземным торговцем. По виду около пятидесяти лет. Внешность: седые волосы до плеч, осунувшееся лицо. Ветхая одежда и плащ среднего городского достатка, по ткани и шитью не сходящийся с прочим нарядом.

Вместе с ним шла женщина, по возрасту между двадцатью и тридцатью, представленная как его дочь. Речи ирийской не разумеет, отвечала через отца. Одежда чужеземная: носила портки. Сочтено за знак иноземства.

С ними числился и муж указанной женщины — раненый. Рана, по словам торговца, получена «от лихих людей на дороге». Состояние пострадавшего — слабое, однако речь внятная.

По всем приметам люди оные показались дозору подозрительными, однако доказательств вины не имелось; их сопроводили под охраной к городу…

***

Векша смял пергамент и швырнул его писарю в лицо.

— Ну и где их искать?! — залаял он и ударил ладонью по столу, да так сильно, что перевернулась чернильница.