Ольга Белышева Астарта. Познание. Книга 2

Пролилась первая кровь.

Алина уже подалась вперёд — кулаки сжаты, зубы стиснуты так, что желваки ходили под кожей. Ещё миг — и она сорвётся, бросится за сыном. Я видела, как напряглось всё её тело, как под кожей проступает волчья суть, рвётся наружу. Глаза горели, дыхание сбилось на короткие, злые выдохи.

— Стоять! — рявкнула я.

Голос сорвался на хрип, но она вздрогнула — замерла.

— Только по моей команде! — отрезала я. — Поодиночке нас всех перебьют. Там Клавдия. Она справится.

Я понимала её. Ох, как понимала. Сама готова была рвануть следом — сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало молотом, пальцы тряслись, и я прятала их за спину, чтобы никто не видел. Но мне нужно было, чтобы она взяла себя в руки. Чтобы включила голову.

Я знала: стоит поддаться — и всё посыплется. Паника заразна. Один шаг, один неверный шаг — и за мной бросятся остальные, и тогда нас вырежут по одному, как слепых щенков. Холодная голова — вот и всё, что нас держало.

Я заставила себя дышать ровно. Раз. Другой. Считать. Держать купол. Держать команду.

А Клавдия... Клавдия бросилась в бой не спрашивая.

Она панда. У этой расы инстинкт защищать детей сильнее материнского, сильнее страха, сильнее рассудка. Её было бесполезно останавливать — окликнуть, приказать, схватить за руку: всё мимо. Медведица уже врубилась в самую гущу, и там, где она прошла, земля дрожала, камни летели, воздух гудел.

Алина озиралась — глаза широко раскрыты, в них ужас, в них крик. Её трясло. Каждой жилкой рвалась она туда, в бой, не думая ни о чём. Но Алина работала у Генерала. Она знала, что такое приказ, — и это её держало. Кулаки сжались, зубы стиснулись, в горле застрял глухой рык — и она осталась на месте.

— Слепни, в бой! — крикнула я и отправила в атаку очередную партию дронов.

Купол вокруг нас был прозрачным — все видели, что творится снаружи.

И тогда Джованни сорвался с места.

Он выбежал из-под купола — нарушил приказ, не оглянулся. Он слишком долго жил в шкуре волка. Слишком долго. Инстинкты взяли верх над разумом. Он не думал о приказе. Он видел только сына — на камне, в крови. И врага — того, кто его ударил. Джованни не мог иначе.

В прыжке обернулся — шерсть взметнулась, кости хрустнули. Приземлился рядом с обидчиком Костика. Не дал тому опомниться — вцепился в горло. Прокусил насквозь.

С окровавленной пастью он огляделся. Кровь — чужая — капала с клыков, стекала по подбородку, пачкала белоснежную шерсть на груди. Он искал следующую цель. Глаза горели, зрачки сузились до щёлок. Он не видел, что на него уже бегут пятеро.

Первый обернулся гепардом. Прыгнул со спины, вцепился в заднюю лапу. Джованни взвыл — коротко, яростно — и попытался стряхнуть. Не успел. Двое накинулись сзади — один вцепился в плечо, второй в шею. Когти рвали шкуру, как ткань. Остальные рубили мечами — размашисто, зло, без жалости. Сталь входила в тело с тупым, влажным звуком. Кровь хлестала из ран — тёмная, почти чёрная, — заливала землю, траву, чужие сапоги.

Джованни рвали на части. Он ещё стоял. Ещё рычал. Ещё пытался достать кого-то зубами. Но глаза уже стекленели. Передние лапы дрожали. Из горла вырывался хрип — глухой, булькающий.

Костик приходил в себя. Открыл глаза — мутные, ничего не понимающие. Увидел над собой серое небо. Услышал рычание отца. Повернул голову.

И тогда Клавдия заслонила его.

Она была уже гризли — огромной, бурой, с встопорщенной шерстью. Встала между сыном и тем, что творилось на поляне. Закрыла собой. Чтобы не видел. Чтобы не запомнил.

Поднялась на задние лапы — высокая, выше человека. Распахнула пасть — клыки, слюна, ярость. Зарычала. Громко. Раскатисто. Так, что затрепетала листва на деревьях. Так, что дрогнула земля.

Взметнулся столб пыли — густой, едкий, — ударил в глаза нападавшим. Те отшатнулись, закашлялись, закрыли лица. На секунду — всего на секунду — они ослепли.

Клавдия не сдвинулась. Стояла. Гора. Стена. Мать.

— Алина! Богдан! Костика под купол! — крикнула я, а сама лихорадочно искала глазами Эрдана. Сердце колотилось где-то в горле.

С другой стороны к нам приближалась команда Генерала. Ряды — плотные, щиты — сомкнуты. Шли уверенно.

— Дохляк! Огонь по бойцам Генерала! — скомандовала я.

Знала: если не пнуть — будет стоять столбом. Глаза выпучены, руки трясутся. Времени не было.

Дохляк обернулся драконом. Чешуя вспыхнула багровым, крылья развернулись, пасть раскрылась. Из горла вырвалось пламя — жаркое, ревущее, — и ударило в сторону солдат. Огонь отбросил первых, заставил остальных замедлить шаг. Трава загорелась, земля обуглилась. Дым поднялся столбом.

Но тут из укрытия — из-за скал, из-за деревьев — вылетела птица. Огромная. Гриф. Чёрный, как смоль. Острый клюв, длинная шея, крылья — как паруса. Размером с лошадь. Он нёсся к нам, рассекая воздух.

— Гриф! — заорала я. — Укрывайтесь! Прикрытие! Срочно!

Дохляк вскинул огненный щит — огромный, ревущий, — заслоняя нас. Пламя гудело, дрожало, отбрасывало тени. Бойцы Генерала тоже отступили — увидели птицу, попятились. Гриф был из команды Юг. Это их зверь.

Я увидела орла. В траве. Лежал на боку. Крылья раскинуты, перья слиплись от крови. Эрдан.

Бросилась к нему — из-под купола. Купол держался без меня — все, кто внутри, оставались под защитой. Хотя он уже трещал. По швам. Пробоины — по всей полусфере, будто кто-то бил молотом.

— Дима! Время! — крикнула я на бегу.

Сын мог остановить время на небольшом участке. Выбрать тех, кто мог двигаться. Пока — на минуту. Минуты хватило. Я перепрыгнула овраг — глубокий, с торчащими корнями, — и оказалась рядом с орлом. Схватила обеими руками. Потащила. Тяжело. Перья резали ладони. Кровь Эрдана пачкала футболку. Обратно. К куполу.

И тут — личное сообщение. Голосовое. Всплыло перед глазами, перекрыв обзор.

«Вам не скрыться. Нас много. Мы в курсе ваших уловок.»

Я узнала этот голос — голос радиста Генерала. Мы как-то пересекались с ним на общих лекциях, обменивались ничего не значащими фразами, и тогда он казался мне самым обычным человеком. Но таким тоном я слышала его впервые: в нём не было ни тепла, ни привычной будничности — только холодная, выверенная отстранённость. Он говорил так, будто играл в шахматы, а мы все были всего лишь пешками на его доске — фигурами, которыми он передвигал по собственной воле, не спрашивая согласия.

«Ваша точка возрождения известна. Там уже ждут наши люди с камерами. Как только кто-то из вас воскреснет — получим доказательство. И тогда весь мир увидит, кто вы на самом деле.»

Я стиснула зубы.

— Рискнул рассказать мне о вашей скрытой сети? — ответила я в чат, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

«А может, я свой среди чужих? Попробуй докажи.» — Он усмехнулся. — «Генерал не дурак. Он посмотрел видео — понял, в какой стороне вы вышли. Отправил отряд по камерам, прочесать ту сторону. Второй отряд пустил с другой — чтобы окружить. А потом заметил странность: Монти мёртв — солдаты доложили, — а сам он живой. Живой, хотя смерть не зафиксирована. Значит, у вас есть свиток. Или что-то похитрее. И раз точка возрождения работает, значит, вы где-то сохранились. Мы нашли это место. Специальным устройством. Теперь там сидят наши люди с камерами. Ждут, когда кто-нибудь из вас воскреснет.»

Он помолчал. Я слышала, как он дышит — спокойно, размеренно, будто рассказывал прогноз погоды.

«И да, База Юг тоже не слепая. Они поняли, где вы примерно. Тоже отправили бойцов. Так что вас обложили с двух сторон. Выхода нет. Отдайте свиток — и, может, договоримся.»

Я перевела дыхание. В груди всё сжалось в тугой ком, но голос я не позволила себе сорвать.

— Какой ещё свиток? — сказала я в чат, стараясь, чтобы это прозвучало искренне. — Даже не знаю, о чём ты. Я не веду дела с крысами.

«Твоё дело. Мы подождём. Время на нашей стороне.»

Связь оборвалась — резко, до звенящей пустоты в наушнике. Я дотащила орла, и Монти тут же подхватил его, уволок в купол. Я постояла ещё мгновение, глядя в никуда перед собой, в эту глухую, обманчивую тишину, а потом медленно обернулась к Монти.

— Я только что разговаривала с вашим радистом, — тихо сказала я, и собственный голос показался мне слишком ровным для того, что предстояло произнести. — Генерал вычислил нас по камерам. Понял, что мы что-то используем, — раз ты жив, а смерть не зафиксирована. И нашёл точку возрождения. Теперь там засада. И Юг тоже идёт.

Монти выругался сквозь зубы.

— Значит, воскресать нельзя, — сказал он. — Никому. Иначе они получат доказательство.

— Вот именно, — кивнула я. Купол над нами жалобно загудел, по прозрачной поверхности побежали новые трещины. Времени не осталось. — Богдан, скала!

Богдан оказался рядом, когда счёт шёл на секунды. Алина с Костиком на руках уже метнулась к нему, и орк, не говоря ни слова, шагнул навстречу, закрывая их собой.

Его тело повело. Кожа стремительно темнела, каменела, покрываясь паутиной трещин, будто её веками обдувал сухой ветер. Плечи раздались вширь, превращаясь в каменные уступы, руки срослись в единый монолит, а лицо сгладилось, спрятавшись за толщей гранита. С глухим гулом, от которого задрожала земля, перед нами выросла серая скала. Будто сам дух горы решил укрыть нас от беды.

В её боку, с треском отламываясь от основной породы, открылся узкий лаз. Тёмный, тесный, впритык на одного.

— Внутрь! Все! — скомандовала я, пропуская мимо себя Клавдию с детьми.

Монти прикрывал отход. Он уже перекинулся змеёй — гибкой, стремительной — и свился кольцом у входа, заслонив проход собственным телом. Чешуя блеснула, пасть приоткрылась в низком, предупреждающем шипении.

Мы втискивались в каменное чрево друг за другом — быстро, локтями и плечами, не обращая внимания на тесноту. Скала содрогалась от ударов снаружи, но проход держался. Богдан внутри глухо застонал, удерживая форму.

Последним влетел Дохляк. На бегу он обернулся — на долю секунды — и выдохнул пламя прямо в грифа. Птица вспыхнула, забилась с пронзительным клёкотом, заметалась в дыму. Израненная, опалённая, она отшатнулась и ушла в небо, волоча за собой шлейф копоти.

Монти скользнул внутрь последним, уже в человеческом облике, — и все двенадцать заполнили каменное убежище.

Снаружи нас не стало. Посреди леса остался лишь серый валун — немой, неотличимый от сотен таких же. Враг потерял нас из виду. Появилось время — перегруппироваться, отдышаться.

Богдан держал удар. Это был его навык — обращаться в скалу, впускать внутрь, запирать проход. Он напрягся всем своим каменным естеством. По внутренним стенам побежали тонкие трещины, камень едва слышно затрещал. Мана утекала.

— Закрывай, — тихо сказала я.

И створки сомкнулись окончательно.

Внутри навалилась темнота — густая, плотная, будто её можно было потрогать. Камень дышал холодом, пахло пылью и чем-то древним, сухим, склеповым. Стены подступали вплотную, давили. Где-то будто бы капала вода — глухо, мерно. Я прислушалась. Нет. Показалось. Лишь тишина. Только наше сбитое, частое дыхание да низкий, протяжный гул в самой толще камня — Богдан. Держал.

И тут из темноты донёсся слабый, надтреснутый голос:

— Где папа? — простонал Костик.

— Всё будет хорошо. Главное — держись, — шептала Алина, гладя его по голове, не отнимая руки.

Я обернулась — Джованни не было.

Холод прошёл по спине, забрался под футболку, стёк вниз и свернулся в животе тяжёлым, стылым комом. Он остался снаружи. Приказа не расслышал — или расслышал, да так и не пошёл. А значит, скорее всего, погиб.

— Умирать нельзя. — Голос дрогнул и сорвался на хрип, и я сжала зубы, чтобы договорить. — Нашу точку возрождения стерегут солдаты Генерала. Стоит кому-то воскреснуть там — и у них на руках доказательство обмана.

Монти угрюмо склонил голову.

— Меня скоро отключат, — проговорил он глухо. — Это только вопрос времени. И тогда я перестану слышать, где стоят бойцы Генерала. А пока в чате всё видно насквозь: они засекли скалу и велят бить по ней всем, что есть под рукой.

Я осела на пол, обхватив голову ладонями.

— Значит, соврём им первыми, — вырвалось у меня. — Передай радисту, что исполняешь приказ.

Монти вскинул на меня взгляд.

— На мне двойная метка: я предатель и там, и здесь. Меня и слушать не станут. Что именно сказать?

— Пока тебя не вышвырнули из чата, для них ты свой. Скажи так: приказ Генерала ты вообще-то выполняешь, только под обстрелом работать несподручно. И главное — ты ждёшь, когда мы двинемся к воротам. — Я говорила быстро, чеканя каждое слово, будто вбивала гвозди. — Скажи, что ловить нас на жульничестве сейчас — глупость, если он метит на крупный куш. Что ты давно раскусил наши уловки и держишься рядом нарочно — ради другого плана. Что прикончишь нас в тот самый миг, когда все мячи окажутся в зачёте. Генерал клюнет. Убивать нас сейчас ему попросту невыгодно.

— Почему невыгодно? — нахмурился Монти. — Не пойму никак.

— Потому что у нас сто сорок три мяча из двухсот. Убьёт сейчас — мы воскреснем на точке под камерами. Нас дисквалифицируют за обман, и все эти мячи сгорят. Аннулируются подчистую. Доказательство он получит — а мячей не увидит.

Монти кивнул — медленно, осмысливая услышанное.

— А если мы сперва дойдём до ворот и забьём их…

— …мячи уйдут в общий фонд игры, — подхватила я. — И отменить их уже нельзя. Тогда, дисквалифицировав нас или перебив — последнюю команду на поле, — он загребёт всё разом. Все мячи, приз и доказательство нашего мошенничества в придачу. Сделка его мечты.

— Поверит. — Монти криво усмехнулся. — От жадности у него глаза застелет.

— Добавь, что свиток я отдала тебе. Что ты уломаешь меня снова поставить точку возрождения у ворот базы Юг, а координаты якобы сольёшь ему. И признайся честно: свитком ты пользовался сам, когда понял, что иначе не выжить. Деталей передать не мог — лидер у них сам радист, он услышал бы любую передачу. Вот почему ты жив и всё ещё с нами. Отступят сейчас — выгадают несметно, а ты продолжишь нас пасти и дашь сигнал лишь тогда, когда последний мяч пересечёт линию ворот.

Монти опустил веки, уходя в чат. Внутри скалы повисла тишина — только Богдан тяжело дышал, держа на себе камень. Минута. Две. Три. Пять… ни звука.

Скалу тряхнуло от нового удара. Богдан застонал — глухо, сквозь толщу камня:

— Ребята! Прочность тает! Врага надо ослабить! Мана уходит на глазах. Дохляк только что слил последние запасы.

— Две армии разом… — Дохляка колотило. — Это конец.

Клавдия металась над Костиком, из последних сил зажимая его рану. Алина целовала его лицо, и слёзы катились по её щекам: она знала — умрёт он здесь, окажется у Генерала. Дима с Верой вжались друг в друга, плечи у них ходили ходуном. От недавней храбрости не осталось и следа, по лицам текло солёное. Кругом — всхлипы, толчея, хаос. Надо было что-то делать. Немедленно.

— Монти! Ответ? — Я вцепилась ногтями в ладони, удерживая голос ровным.

Монти разомкнул веки.

— Ответили. Слово в слово: «Если не врёшь и мячи окажутся у меня — награжу тебя медалью лично. План отличный. Молодец. Останешься с ними до конца. Дашь сигнал, когда всё будет в зачёте».

Я выдохнула — долго, до самого дна лёгких.

— Отступают, — коротко бросил Монти.

— Отлично. Активирую щит купола. Богдан, уберёшь скалу — сразу под защиту. Выпущу воронов — ослепить, лишить обзора. По команде — бегом вперёд, за холм! — Я бросила строгий взгляд на Дохляка. — Дохляк! Займись Эрданом и Костиком! Хватит трястись! Ты врач, наш саппорт. Действуй! Бастет! Задание в чате. Выполняй!

Богдан убрал скалу — камень дрогнул, пошёл трещинами, осыпался. Через секунду он снова стоял перед нами — тяжело дышащий, бледный, но живой. Вороны взмыли — стальные, чёрные, — ударили в небо. Я дала сигнал.

Осталась я. Рядом — Бастет. Прикрывать.

— Где ты, Джованни? — я обводила взглядом лес. Кусты, стволы, наваленные тела. Волка нигде не было.

— Вот он! — Бастет резко вскинула лапу, указала вперёд.

Я обернулась.

Груда тел. С десяток бойцов, растерзанных, сваленных друг на друга, будто мешки с тряпьём. На самом верху застыл огромный гепард — в последнем прыжке, с оскаленной пастью. А под ним, вдавленное в землю, — человеческое тело. Сплошь покрытое татуировками. Узоры показались знакомыми. Такие же я видела у Алины. Она рассказывала: у каждого оборотня рисунок свой, завязан на его теме — этнические мотивы, в которых отпечатаны быт и культура его народа.

Это был Джованни.

— Нет... Нет, нет, нет! Только не это!

В глазах потемнело. Ноги будто налились свинцом, а потом разом стали ватными. Я выскочила из-под купола — и бросилась к нему. Без мысли. Без страха. Забыв про всё на свете.

Воздух засвистел. Пули и стрелы пронеслись над головой. Одна чиркнула у плеча — кожу обдало ледяным сквозняком. Колени подломились. Я рухнула ничком, вжала голову в плечи, закрыла её руками. Дальше — ни шагу. Грудная клетка ходила ходуном, в ушах стоял звон, сердце молотило по рёбрам.

Бастет подползла вплотную. Заговорила тихо, ровно, будто мы не лежали под обстрелом, а сидели у домашнего очага:

— Я взломала чат команды Юг. Отдала приказ от лица их главного — прекратить бой и искать бойцов Генерала, как ты и просила. Теперь солдаты Генерала отступают и столкнутся лоб в лоб с Югом. Мы стравили их друг с другом. Скоро там начнётся резня. Держись. Там дальше их много — все полегли. Вороны своё дело сделали.

Я не слышала. Вернее, слышала — но слова не доходили. Грудь жгло, будто туда вогнали раскалённый гвоздь. В глазах — кровавая пелена. Пальцы дрожали, не слушались.

— Дыши, — выдохнула Бастет мне в самое ухо. Мягко. И так, что ослушаться было нельзя. — Ровно. Держи равновесие. Не выпускай его.

Она знала обо мне больше, чем показывала. Гораздо больше.

Я ухватилась за её голос. Как за поручень над обрывом. Вдох. Пауза. Медленный выдох. Ещё круг. Плечи опустились, хватка в груди ослабла, звон в ушах истончился и ушёл в фон. Звуки боя отодвинулись, словно их накрыли толстым войлоком.

Я рывком поднялась на ноги и стряхнула с себя оцепенение. Гепард уже исчез — верно, повиновался беззвучному приказу. А я бросилась к Джованни.

Он лежал поверх груды мёртвых тел. Я упала рядом на колени и принялась растаскивать завал голыми руками. Ладони скользили по окровавленной одежде и холодной броне, ногти трещали и ломались, пальцы сводило. Я не останавливалась. Расчистив грудь и горло, прижала два пальца к его шее и замерла, не дыша.

Тишина. Не только в его теле — во всём вокруг.

Бой оборвался так же внезапно, как и начался. Ещё минуту назад воздух рвали крики, свист стрел, грохот взрывов — а теперь только звон в ушах, тягучий, как комариный писк. Пороховая гарь медленно оседала на траву. Где-то далеко, за холмом, ещё тлело, но сюда, к нам, не долетало. Наш замысел удался. Но...

Я сидела на коленях рядом с Джованни. Слёзы высохли, оставив солёные дорожки на щеках. Ветер шевелил его волосы — тёмные, слипшиеся от крови. Я не убирала их. Не могла. Руки не слушались.

Из-за холма появились Клавдия, Богдан и Дохляк. Шли медленно — по мёртвой земле, через тела. С ними — Эрдан с перевязанной рукой, Алина, поддерживающая Костика, Монти с детьми. Все измотанные. Живые.

Костик увидел меня первым. И замер.

— Где папа? — закричал он, вырываясь из рук Алины. Его крик пронзил меня насквозь — острее любой стрелы.

Я сидела рядом с телом Джованни, стараясь прикрыть его от взгляда мальчика. «Как сказать ему правду?» — думала я, чувствуя, как в груди всё сжимается в тугой узел.

— Папа! — снова позвал Костик. Голос дрожал, но в нём ещё жила надежда.

Я отвернулась, чтобы он не увидел моих слёз. Но он уже заметил отца. Подбежал. Остановился рядом. Глядел на нас с ожиданием — будто всё ещё надеялся, что отец сейчас встанет, улыбнётся, обнимет его. Как всегда.

— У папы двенадцать жизней, он скоро возродится, — вдруг сказала Алина, нарушая тишину. Её голос звучал тихо, словно она сама пыталась в это поверить. Затем посмотрела на меня.

Я едва заметно помотала головой.

Алина застыла. В её глазах появилась пустота. А затем боль — такая, что, казалось, разорвёт её изнутри. Слёзы молча покатились по щекам. Она сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с нахлынувшим. Не вышло. Ещё один. Руки тряслись, губы дрожали.

— Папа всегда будет в твоём сердце, — сказала она, глядя на Костика. Голос — холодный, отрешённый, будто она пыталась защитить себя от реальности. Отгородиться. — Он с нами.

Костик поднял на неё взгляд. В его глазах засветилась радость.

— Я знаю. Я жду его, — сказал он, будто только что получил подтверждение своим надеждам.

Потом обернулся к остальным. Увидел растерянность и скорбь на наших лицах — на всех, кроме матери. И улыбка угасла.

Он снова повернулся к отцу. Медленно опустился на колени рядом. Маленькие руки осторожно коснулись плеча. Пальцы — тонкие, детские — утонули в крови на его теле. Костик не отнял руку. Не понял ещё. Не поверил.

— Папа, просыпайся... — прошептал он. — Ну всё, хватит лежать. Просыпайся.

Тишина.

Он подождал. Секунду. Две. Три.

— Папа?

Ничего.

Мальчик наклонился ближе. Прижался лбом к его плечу. Закрыл глаза. И замер — так, будто если он будет ждать достаточно долго, отец обязательно откроет глаза.

Рядом стояла Алина. Смотрела на сына — и не могла пошевелиться. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. Не могла. Руки висели плетьми. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, — но не сказала. Только воздух вышел — тихий, рваный.

— Нет, нет! — сорвался его голос, надтреснутый, хриплый. Он расколол тишину, как удар топора по сухому дереву. — Он обещал всегда быть со мной! Обещал!

Костик рухнул на отцовское тело, вжался в него всем своим худым тельцем, вцепился, будто мог удержать. Плечи ходили ходуном, рыдания вырывались толчками — громко, надрывно, дико. Крик, полный боли и детского неверия, отскакивал от стволов и уходил вглубь леса.

Мы застыли. Ноги приросли к земле. Никто не мог ни шагнуть, ни вымолвить слова. В горле стоял ком. В груди резало от чужого горя.

Алина пошла к ним медленно. Шаги почти не слышались — она будто плыла над мхом. Лицо побледнело, обескровилось, стало восковым. Но в глазах — буря. Тёмная, глухая, не находящая выхода.

Мы молча расступились.

Она опустилась на колени рядом с сыном, невесомо положила ладонь ему на плечо. Несколько долгих секунд смотрела на Джованни. Губы шевелились, но звука не было — только безмолвное движение, будто молитва, которую она не решалась произнести вслух.

Костик почувствовал прикосновение, обернулся — и, не сказав ни слова, уткнулся лицом в мать, обхватил её руками, продолжая сотрясаться от плача. Она притянула его к себе, сжала крепко, до побелевших костяшек, будто объятиями можно было отгородить от боли, закрыть её своим телом.

— Слишком рано… Слишком быстро… Слишком неожиданно… — прошептала она одними губами. Голос дрожал, срывался, но она договорила. — Мы будем скучать по тебе. Ты был удивительным человеком. Светлым. С великой душой. Ты обязательно найдёшь счастье — то, которого здесь, на Лураписе, не дано. Да пребудет с тобой сила, муж мой.

Она склонилась и нежно провела ладонью по его волосам, по холодному лбу, будто пыталась согреть.

И в этот миг лицо Бастет окаменело. Взгляд застыл, уши прижались, шерсть на загривке приподнялась.

— Алтарь, — выдохнула она тихо, но так, что услышали все. Голос был сдержанным, ровным — и оттого ещё тревожнее. — Я чувствую его приближение. Он идёт вершить правосудие.

Алина вздрогнула, подхватила на руки всхлипывающего сына и поспешно отступила. Мы — за ней. Шаг за шагом, не сводя глаз с того места, где лежал Джованни.

И тут на месте, где лежало тело, взметнулась буря.

Небо вспыхнуло — разом, до белизны, — и молнии ударили в бездыханную плоть. Тело вздёрнулось в воздух, будто подхваченное за нити, и зависло в нескольких метрах над землёй, безвольно покачиваясь. Ветер крепчал, набирал силу, кружил вокруг нас, хлестал по лицам, тянул с ног. Потом стянулся в одну точку — и развернулся воронкой. Внутри этого смерча, застыв, висело тело Джованни.

Из самой его глубины вырвался свет — ослепительный, обжигающий, точно крошечное солнце. Лучи хлестнули по мертвецу, прошли сквозь плоть с гулом, похожим на далёкие раскаты грома. И тогда сверкнула последняя молния — самая яркая. Она ударила прямо в сердце вихря.