Полная версия:
Ольга Усачева Лето перемен
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Девчонки притихли, а я просто сидела и смотрела, как в тени берёзы Коля перевязывает очередной веник — старательно, сосредоточенно, иногда покусывая губу. Ветки шуршали, пахло берёзовым соком и нагретой землёй. Вдалеке куковала кукушка.
— Сколько лет осталось? — спросил Коля, не поднимая головы.
— Не поняла, — ответила я.
— Кукушка кукует. Говорят, если сосчитать — узнаешь, сколько тебе жить.
Я прислушалась. Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку.
— Хватит, — сказала я. — Я долго жить хочу, незачем это знать.
Кукушка замолчала. Будто послушалась. Мы переглянулись и засмеялись.
Солнце клонилось к закату, когда мы закончили. Все навязали по огромной охапке веников. У меня вышло тридцать семь — больше, чем планировали. Связанные в пучки, они лежали на брезенте, пахнущие лесом, летом и чем-то ещё — тем самым, что не купишь в городе ни за какие деньги.
— Ну что, ребзя, по домам? — спросила Оксана, потягиваясь.
— По домам, — кивнула я.
Мы разобрали веники, погрузили на тележку, которую прикатила Ритка, и двинулись обратно. Коля шёл рядом, и в руках у него был его первый веник — самый корявый, самый смешной, но он нёс его, как знамя.
— На память оставлю, — сказал он, заметив мой взгляд. — Привезу в Тюмень. Буду в баню ходить и Суерку вспоминать.
— А мы тебе ещё сделаем, — пообещала я. — Лучше.
— Куда уж лучше, — усмехнулся Коля и взял меня за руку. Прямо при всех. Наташка за спиной присвистнула, но я не обернулась.
Мы шли через поле, и высокая трава щекотала ноги. Впереди горел закат. А позади оставался лес, полный берёз, которые щедро поделились с нами своими ветками. И пусть мы забрали не много — по чуть-чуть, — но деревья, кажется, не обиделись. Они только шелестели нам вслед, обещая новые встречи.
***
Веники мы повесили в сарае — аккуратно, веничек к веничку, чтобы не помялись и проветрились. Мама пришла с работы, увидела нашу гору, всплеснула руками.
— Господи, да вы там весь лес повырубили? — спросила она, но глаза у неё были радостные. Такие я видела нечасто — в последнее время мама больше хмурилась.
— Тридцать семь штук мои, — отчиталась я. — Коля тоже помогал. Правда, у него сначала не получалось, но потом он научился.
Мама посмотрела на Колю, который стоял в дверях, чуть смущённый.
— Молодец, — сказала она. — Настоящий мужик растёт. Такие веники в райцентре вмиг разберут. Я в субботу на рынок съезжу, попробую продать.
— А почём покупают? — спросила Ритка, которая зашла с нами попрощаться.
— Не знаю ещё. В прошлом году по рублю отдавали. А в этом… — мама вздохнула. — В этом всё подорожало. Посмотрим, как получится.
Когда подруги разошлись, я осталась помогать маме по хозяйству. Мы вышли во двор покормить кур, и мама, пересыпая зерно из мешка в ведро, негромко сказала:
— Ты это, Оля, с деньгами поаккуратней в этом году. Не сори, как раньше.
— А что так? — спросила я, насторожено. У меня как раз были большие планы на эти деньги.
— Зарплату в детском саду задерживают. Второй месяц. Говорят, денег в кассе нет. — Она помолчала, ссыпая последние зёрна. — А цены растут. Вчера в сельпо зашла — масло сливочное уже по три пятьдесят. А было два двадцать.
Я присвистнула. Даже я понимала, что это много.
— А папа? — спросила я осторожно.
Мама не ответила. Только губы сжала в тонкую нитку.
Вечером, когда мы пили чай на веранде, пришёл дед Михаил. Он сел на своё любимое место у окна, поправил очки и сказал:
— Слышал, вы нынче в лес ходили. Я, помню, в молодости тоже веники заготавливал. На всю округу. Не продавал, так отдавал. Тогда продавать нельзя было.
— А мы хотим на веники фотоаппарат купить, — похвасталась Светка. — Плёнки цветные. Коля сказал, они дорогие.
— Фотоаппарат — дело хорошее, — кивнул дед. — Только вы, девоньки, не забывайте: деньги нынче быстро тают. Как снег весной. Вчера были — сегодня нет.
— Дед, что значит «тают»? — спросила я.
— Инфляция, Олюшка, — ответил он, и слово это прозвучало холодно и страшно, как диагноз. — Страна печатает много денег, а товаров от этого больше не становится. Вот они и обесцениваются.
Я не совсем поняла, но запомнила. Дед не стал объяснять подробнее, только махнул рукой:
— Ладно, вам, молодым, об этом рано думать. Вы лучше скажите, как там Коля наш, освоился?
Я рассказала, как Коля работал вместе с нами, как ловко рубил ветки. И анекдот про Гарбачева, который нам рассказал Коля.
Дед слушал меня и улыбался.
— Да, смело народ жить стал. Раньше такие шутки только на кухне шепотом рассказывали. А сейчас даже дети не боятся…
***
На следующий день, когда мы снова пошли в лес — на этот раз за щавелём для супа, — я услышала разговор взрослых. Мы сидели на опушке, отдыхали, а неподалёку остановились перекурить дядя Витя, сосед, и тётя Зина из дома напротив.
— Слышала, в райцентре талоны ввели, — говорила тётя Зина, поправляя платок. — На мыло, на спички. И на стиральный порошок. Предъяви талон — получи товар. Нет талона — хоть удавись.
— Достукались, — вздохнул дядя Витя и сплюнул в траву. — Скоро и на хлеб введут. Что тогда делать будем?
— А что делать? — тётя Зина развела руками. — Как жили, так и будем. Своё растим, своё едим. Городским хуже. Им без магазина никак.
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает тревога. Словно где-то под полом завелась мышь — не видно её, а слышно, как скребётся. Талоны — это что? Бумажки какие-то? А без них, значит, и мыла не купить? Даже спичек?
Мы собрали щавель и пошли домой. Я несла сумку, а в голове крутились обрывки разговоров — мамин вздох у пустого кошелька, дедово слово «инфляция», тёти Зинины талоны.
— Оль, ты чего молчишь? — спросила Светка, заметив, что я не отвечаю на её болтовню.
— Задумалась, — ответила я.
— О чём?
— Да так. О жизни.
Светка хмыкнула, но допытываться не стала. Она была младше, и её тревоги были другими — найдут ли они с подружками заброшенный шалаш на краю деревни, сошьет ли ей бабушка новый сарафан на лето, пустит ли её Коля посмотреть в видоискатель фотоаппарата.
А я смотрела на родное село вдалеке, и думала: как же всё сложно у взрослых. И когда ты сам становишься взрослым, мир почему-то не становится проще. Он становится тревожнее, словно в нём завелись щели, сквозь которые сочится холод.
Но тут Светка дёрнула меня за рукав, показывая на отцветающую сирень.
— Оль! Смотри, пятилистник! Загадай желание!
Я подняла голову. Светка держала в ладошке нежный цветок сирени с пятью лепестками. Я взяла его, прожевала.
— Загадала, — сказала я.
— Что? — спросила Светка.
— Чтобы всё было хорошо. У всех.
Светка посмотрела на меня, хотела спросить что-то ещё, но передумала. И правильно. Потому что я и сама не знала, как ответить. Хорошо — это как? Когда хлеб не по талонам? Когда папа не пьёт? Когда мама не вздыхает над пустым кошельком?
Мы шли домой, и держала в руке весточку сирени. Я знаю, что там еще найду цветочки с пятью лепестками. Один я уже потратила на желание. Может, и правда, всё будет хорошо. Просто не сразу. И не так, как мы думаем.
Глава 3. Городская
Машину мы услышали ещё издалека — не наш колхозный УАЗик, и не грузовик с фермы. Мотор урчал ровно, мягко, без надрыва, как сытый кот. Я высунулась из окна веранды и увидела, как со стороны Упорово по пыльной дороге катит иномарка. Тёмно-синяя, блестящая, с тонированными стёклами. Таких в Суерке отродясь не видали.
— Светка! Беги сюда! — крикнула я.
Светка примчалась. Увидела машину, замерла с открытым ртом.
— Это кто? — прошептала она.
— Не знаю. Но, кажется, к нам.
Иномарка остановилась у калитки. Мотор заглох. Из машины вышел высокий худой мужчина в светлой рубашке с коротким рукавом. Волосы у него были совсем седые, лицо бледное, но улыбался он широко, по-доброму. Папа уже выходил из дома, на ходу вытирая руки ветошью.
— Серёга! — закричал он, и я впервые за долгое время услышала в его голосе такую искреннюю радость.
Мужчины обнялись, хлопая друг друга по спинам.
— Ну, здорОво! Давно не приезжал, даже зимнюю охоту пропустил.
— Да всё некогда было, Володя. Бизнес закрутил, времени ни на что не остается.
— Ладно, всё устаканится! — папа был искренне рад приезду друга — Отдохнешь у нас, а всех дел не переделать.
Потом седой закашлялся, отступил на шаг.
— Что, болит? — спросил папа, с тревогой глядя на друга.
— Язва, иттить её — коротко ответил тот. — Лечат теперь. Не пью, не курю. Маруся из-под палки заставляет.
Папа хмыкнул, но как-то кисло. Я поняла: расстроился. Наверное, надеялся, что Сергей приехал с ним посидеть за бутылкой, как в старые добрые времена. А тут — лечат, не пьёт.
Из машины, хлопнув дверцей, вылезла девочка. Моя ровесница или чуть постарше. На ней были джинсовые шорты — короткие, с отворотами, каких в Суерке никто не носил, и ярко-розовая футболка с надписью на английском, которую я не смогла прочитать. Волосы собраны в высокий хвост, на ногах — белые кроссовки, ни пятнышка пыли, хотя на улице сушь страшная.
Из ушей у неё торчали наушники — большие, чёрные, соединённые тонким проводком с плоской коробочкой, висевшей на поясе. Она двигалась в такт музыке, которую никто кроме неё не слышал, и смотрела на нашу улицу с таким видом, будто попала в музей под открытым небом.
— Лера! — позвал её седой мужчина. — Иди, познакомься.
Она сняла наушники, не торопясь, и подошла к нам.
— Здравствуйте! Я Лера, а вы дядя Вова? — сказала она, кивнув моему отцу. — Папа много о вас рассказывал.
— Вот и правильно, — папа улыбнулся, но как-то натянуто. — Знакомься, это мои дочки: Оля и Света.
Лера посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему ситцевому платью (новому, между прочим!), по заскорузлым от стирки сандалиям, по рукам, которые все были в царапинах и цыпках от работы в земле.
— Очень приятно, — сказала она таким тоном, будто ей вручили подарок, который она не просила.
Из дома вышла мама. Она уже слышала гости, поэтому успела переодеться.
— Здравствуйте, проходите, — сказала она. — Обед уже почти готов.
— Надолго к нам? — спросил папа, забирая у Сергея небольшую спортивную сумку.
— Я ненадолго, — ответил тот. — Мне в командировку надо в Казахстан, потом еще в другие места нужно сгонять. А Лерку не с кем оставить. Вот думал, может, у вас поживёт до осени? А дочки у нас вроде ровесница, втроём веселее.
Мама с папой переглянулись. Я замерла.
— Конечно, пусть живёт, — сказала мама. — У нас в доме места хватит.
Лера молчала. Она оглядывала наш двор, видавший виды сарай, курятник, старую баню, которая давно требовала ремонта. На её лице не было пренебрежения, но и восторга — тоже. Скорее спокойное, скучающее любопытство.
— Ты в каком классе? — спросила я, чтобы нарушить тишину.
— В пятом. Перехожу в шестой.
— И я, — я попыталась улыбнуться. — У нас тут школа, правда, маленькая. Но учителя хорошие.
Лера кивнула, не проявляя особого интереса.
Мы зашли в дом. Лера оставила кроссовки в сенях, прошла на кухню. Увидела русскую печь, застыла на секунду.
— Настоящая? — спросила она.
— Настоящая, — ответила Светка, которая всё это время пряталась за моей спиной. — В ней и пекут, и варят, и спят на ней. Хочешь, покажу?
— Может быть, потом, — Лера села на стул, положила на стол свой плеер и наушники. Техника для нас была незнакомой, почти космической. Рядом с ней наш магнитофон «Романтик» выглядел как ископаемое.
— У вас в Тюмени у всех такие? — не удержалась я, кивнув на коробочку.
— Это всё? — переспросила Лера. — Конечно. У меня ещё и видеомагнитофон дома есть.
— Видеомагнитофон? — Светка вытаращила глаза. — Как в клубе?
Лера усмехнулась — впервые с тех пор, как вышла из машины.
— Ага, — сказала она. Но в голосе не было насмешки. Просто констатация факта: мы из разных миров.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то новое. Не зависть. Нет. Скорее странное, щемящее чувство, будто я стою на перроне, а мимо проносится поезд, которого мне не догнать.
У неё есть всё. У нас — ничего.
Но зато у нас есть лес, река, костёр на задах и лето, которое всегда с нами. А есть ли у неё это — в её городе, с её плеером и видеомагнитофоном?
Я не спросила. Но почему-то подумала, что нет. И от этого стало чуть легче.
***
Я смотрела, как мама стелет свежевыстиранные простыни на наши кровати в детской. Наши кровати. Для чужих людей. Комнату мы со Светкой освободили час назад — перетащили свои книжки, игрушки, любимую куклу Светки на веранду. А теперь в нашей комнате всё чужое: чистое, выглаженное, пахнущее маминой усталостью.
— И что, она теперь в нашей комнате будет спать? — спросила я, хотя и так знала ответ.
— В вашей комнате, — мама расправила уголок простыни, не глядя на меня. — А вы на веранде, как и хотели. Сами же просились.
— Но веранда — это на лето. Мы там сами по себе. А теперь получается, нас выселили.
— Никто вас не выселял, — мама вздохнула и, наконец, повернулась ко мне. — Оля, не начинай. Люди приехали издалека, папины друзья. Мы не можем их не принять.
Я замолчала, но внутри всё кипело.
Мама ушла готовить ужин. Она достала из печи чугунок с картошкой, нарезала сало, поставила на стол банку с солёными огурцами. Папа сидел с Сергеем за столом и тихо разговаривал. Лера ушла во двор — рассматривать нашу баню и курятник с таким видом, будто попала в зоопарк.
Я присела на крыльцо, обхватив колени руками. Светка пристроилась рядом, сунув нос в моё плечо.
— Оль, а она надолго?
— До осени, — буркнула я.
— Ого, — Светка присвистнула. — А как же мы?
— А никак. Будем делить веранду с комарами.
Мы замолчали. За огородом садилось солнце, и небо окрасилось в розовое, как мамина любимая скатерть. Вдалеке замычала корова, кто-то крикнул «домой пора». Обычный вечер в Суерке. Только вот внутри у меня всё перевернулось.
Мама целый день на ногах. С утра — корова, куры, огород. Потом — работа в детском саду, где чужие дети плачут, просятся к маме, и наша мама утешает их, потому что своих не видит до вечера. А вечером — снова корова, снова ужин, стирка, уборка. И так каждый день. А теперь ещё и гости. Стелить, кормить, убирать за ними, развлекать.
Я вспомнила, как прошлой зимой приезжали какие-то папины друзья из Тюмени. Мама тогда три дня не вылезала из-за плиты: пекла пироги, варила холодец, доставала из погреба соленья. А они сидели, ели, хвалили, а потом уехали, даже спасибо толком не сказали. И посуды — гора. И простыни стирать. И мама всё это делала.
Я не хочу так жить! Когда вырасту, у меня в доме не будет чужих людей с ночёвкой. Неважно, друзья они или родственники. Мой дом — моя крепость, как в книжках про рыцарей. Только я не хочу никого защищать. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы никто не требовал внимания, не лез в душу, не наглел на моей кухне.
— Как думаешь, маме нравится, что у нас гости? — вдруг спросила Светка, будто прочитав мои мысли.
— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, нет. Но она же не может отказать. Папа расстроится, гости обидятся, неудобно, нехорошо.
— А мы можем сказать, что не хотим? — Светка посмотрела на меня снизу вверх.
— Нам никто не даст слова.
И это было обиднее всего. Мы — дети. Наше дело — слушаться. Наше дело — уступать взрослым, потому что они большие, они знают лучше. Даже если они знают лучше, почему у мамы под глазами синяки, а спина после работы не разгибается?
Из дома вышла Лера. Теперь без наушников, без плеера. Увидела нас на крыльце, помедлила, потом подошла.
— У вас тут тихо, — сказала она.
— Нравится? — спросила я с вызовом, сама не зная почему.
— Не знаю ещё. Не привыкла.
— А ты привыкай. Лето долгое. — язвительно ответила я.
Светка толкнула меня локтем — мол, не груби. А я не грубила. Я просто не хотела притворяться, что мне всё равно.
Лера села на нижнюю ступеньку, подальше от нас. Мы смотрели в разные стороны: она — на закат, я — на грязные сандалии, в которых прошла сегодня половину села.
— Скажи, а вы всегда так живёте? — спросила она.
— Как — так?
— Ну, по-старинке. С печкой, с коровами…
— А что нам остаётся? — я пожала плечами. — Другой жизни у нас нет.
Лера замолчала. Может, она хотела сказать что-то ещё, но раздумала.
А я сидела и думала о том, что другая жизнь существует. У неё, у Коли, у всех, кто живёт в городах, где есть видеомагнитофоны и гостиницы, чтобы не просить ночлег у знакомых. А в нашей жизни есть только этот дом, эта веранда, эти бесконечные гости, от которых у мамы болят руки и спина. И я не хочу такой же участи. Ни за что! Даже если для этого придётся стать плохой, неудобной, неуступчивой.
Из дома позвали ужинать. Я встала, отряхнула платье.
— Идём, — сказала я Светке.
— А как же Лера? — спросила она шепотом.
— Лера — гостья. Она сама знает, что делать.
Я первая вошла в дом. И решила, что буду молчать весь ужин. Не потому что обиделась. А потому что слова сейчас — как стены из песка. Скажешь — рассыплются. А удержать их всё равно не получится.
***
Коля появился на крыльце, когда мы уже заканчивали ужин. Я услышала его шаги раньше, чем стук в дверь — лёгкие, быстрые, в кедах, которыми он гордился прошлым летом. Сердце сделало кульбит и замерло где-то в горле.
— Здрасьте, — он приоткрыл дверь и заглянул в горницу. — А я к Оле.
— Проходи, Коля, — мама улыбнулась, вытирая руки о полотенце. — У нас гости. Знакомься.
Он вошёл, заметил Леру, и я увидела, как на его лице мелькнуло удивление. На секунду — и тут же сменилось вежливой, чуть отстранённой улыбкой.
— Привет, — сказал он. — Я Коля.
— Привет, Николя, — она растянула губы в улыбке и подошла к нему ближе, чем следовало — Я Лера!
«Николя». Я вздрогнула. Так его никто не называл. Никогда. Для всех деревенских он был Колька. Для меня — Коля. А тут какое-то «Николя», будто на французский манер, как-то интимно.
— Мы с тобой, оказывается, на одной улице живём, — продолжала Лера. — В Тюмени, я имею в виду. Твой дом через две остановки от моего.
— Правда? — Коля удивился по-настоящему. — Я не знал.
— А вот так. Повезло. — Она кокетливо поправила резинку на хвосте. — Ты в какой школе?
Они заговорили о Тюмени, об улицах, о дворах, о магазинах. Городской язык, понятный только им двоим. Я стояла в стороне, прижимая к груди пустую тарелку, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое. Я поняла, что это ревность. Я не хотела её признавать, но она была. Острая, как заноза.
— Оль, ты идёшь гулять? — спросил Коля, заметив, что я замерла.
— Да, — я поставила тарелку на стол. — Сейчас.
На улице уже собралась наша компания. Наташка с Риткой натягивали сетку для бадминтона между двумя берёзами. Оксана размахивала ракеткой, пробуя, удобно ли лежит в руке. Светка уже успела выпросить у кого-то волан — потрёпанный, с помятым оперением, но летал он хорошо.
— Айда к нам! — крикнула Наташка. — Оля, ты с Колей в команде, Лера — с Серёгой (это был местный пацан, который вечно путался под ногами). Мы — судьи.
Игра началась. Лера взяла ракетку так, будто всю жизнь только этим и занималась. Подача — резкая, волан летит прямо к Коле. Он отбил, но неловко, волан упал у его ног.
Я стояла на своей половине поля и сжимала ракетку так, что костяшки побелели. Лера подавала снова. На этот раз волан полетел в мою сторону. Я отбила, но волан ушёл в сторону.
— Не страшно, — сказал Коля, подходя ко мне. — Расслабь руку. Не надо так вцепляться.
— Я и не вцепляюсь, — буркнула я.
Он посмотрел на меня, чуть прищурившись.
— Ты чего?
— Ничего.
А сама видела: Лера смеётся с Серёгой, но краем глаза смотрит на нас. На него. На меня. Сравнивает, наверное. И находит меня слишком простой, слишком деревенской, слишком… обычной. Не то, что она в её джинсах и розовой футболке, с её плеером и уверенным взглядом.
Коля отбил волан, потом снова подошёл.
— Оль, ты только на Леру не обращай внимания, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал. — Она просто избалованная девочка. Привыкла, что все вокруг неё прыгают.
— А ты не прыгаешь? — спросила я, не глядя на него.
— Мне это не нужно.
Я хотела спросить: «А что тебе нужно?» — но не решилась. Волан опять прилетел ко мне, и я отбила его, на этот раз сильнее. Он перелетел сетку, упал у ног Леры, и она не успела его подхватить.
— Очко! — закричала Светка.
Лера посмотрела на меня с удивлением. Наверное, не ожидала.
— Хороший удар, — сказала она. — Ты, оказывается, умеешь.
Я промолчала. Коля встал рядом, почти вплотную, и я почувствовала тепло его плеча.
— Не обращай внимания, — повторил он. — Правда. Ты лучше.
— В смысле лучше? — спросила я.
— Во всём, — ответил он просто, будто это было очевидно.
Я не знала, верить ли. Но внутри, там, где только что жгла ревность, стало чуть теплее. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени легли на траву. Мы играли до темноты, пока волан не потерялся в кустах, а Наташка не объявила ничью.
— Завтра реванш! — крикнула Лера, уходя.
Коля остался со мной. Мы стояли у калитки, смотрели, как зажигаются звёзды.
— Ты, правда, так думаешь? — спросила я.
— Что?
— Что я лучше.
— Я не говорю того, чего не думаю, — ответил он.
И взял меня за руку. Просто так. Легко, спокойно, как только он умел.
Лера ушла, а мы остались. На пустынной улице, в тишине, под звёздами. И я вдруг поняла, что неважно, кто во что одет и кто откуда приехал. Важно — кто с тобой рядом. И кто остаётся, когда все уходят.
