Ольга Усачева Лето перемен

© Ольга Усачева, 2026

ISBN 978-5-0070-6202-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. «Лето начинается»

Одну простую сказку,

а может, и не сказку,

а может, не простую,

хотим вам рассказать…

Магнитофон «Романтик» стоял на табуретке, и Светка уже крутила колёсико, перематывая плёнку. Я выжимала тряпку над ведром, пританцовывая от нетерпения. Наконец раздался знакомый, чуть хрипловатый голос певца, и зазвучала наша любимая песня из мультфильма «Пластилиновая ворона»

Мы пели с сестрой во весь голос, перекрикивая треск динамика:

— А может быть ворона, а может быть собака, а может это дворник был…

Мы носились по веранде, подпрыгивая и прищёлкивая пальцами, пока мама не выглянула из кухни.

— Вы там не переверните ничего! — крикнула она, но голос её смеялся.

А мы продолжали.

— И вам седло большое, ковёр и телевизор в подарок сразу врУчат, а может быть, вручАт!

Мы рухнули на свернутый матрас, заливисто хохоча. Вот оно, лето! Настоящее, долгожданное, когда можно не думать об уроках, не мёрзнуть по утрам и не спешить в школу. Только свобода, только смех и мы.

— Так, — сказала я, вставая и упирая руки в бока. — Наводим идеальный порядок. Выносим всё мамино-папино в сарай. Здесь будет наше королевство.

Светка тут же схватила папину старую куртку, висевшую на гвозде, и потащила к двери. Я выгребла из угла коробку с какими-то инструментами, банку с гвоздями и засохшую краску. Отправились в сарай и мамины валенки, и дедовы сапоги, и старая настольная лампа с оборванным шнуром. Веранда пустела, наполняясь светом и тишиной.

Потом мы ползали на коленках, драя доски жёсткой щёткой. Вода в ведре стала бурой от старой пыли. Пахло мокрым деревом, хозяйственным мылом и чем-то сладким, что тянуло с улицы — там отцветала сирень, густая, лиловая. Запах свободы.

Когда пол высох, мы разложили на нём два ватных матраса, устроив наше ложе. Простыни пахли ветром — мама сушила их на улице, и в них запутался запах травы и солнца. На табуретку между раскладушками отправились книжки, раскраски и старенький фонарик. На допотопный комод, накрытый яркой бабушкиной скатертью, мы водрузили наши сокровища: ракушки с Тобола, красивую шишку, выкрашенную серебрянкой, и прошлогоднюю фотографию — мы с девчонками на фоне школьного крыльца.

— А где мы переодеваться будем? — спохватилась Светка.

Я огляделась. После уборки веранда казалась просторной и немного пустой.

— Сделаем ширму! — решила я. — Как у настоящих принцесс.

Мы натянули бельевую верёвку от гвоздя до гвоздя и накинули старую простыню. Получилось неказисто, но таинственно. Светка юркнула внутрь, высунула голову и прошипела: «Не подглядывай!» Я засмеялась.

Вечер пришёл неожиданно. Сначала небо за окном стало розовым, потом лиловым, а потом — тёмно-синим, почти чёрным. Мы забрались под одеяла, прислушиваясь к ночным звукам. С улицы, сквозь москитную сетку из старой тюли, тянуло сладким, чуть терпким запахом сирени. Где-то далеко лаяла собака, ей отвечала другая. А высоко в небе, которое было видно в проёме окна, загорались первые звёзды.

Сквозь тишину пробивалось щёлканье соловья. Он выводил свои трели так замысловато, будто соревновался с кем-то невидимым.

— Оль, — позвала Светка в темноте.

— М-м-м?

— А помнишь, как мы в прошлом году на сеновале ночевали? И Ритка страшилку про гроб на колёсиках рассказывала. Я тогда боялась-пребоялась, а теперь смешно.

Я улыбнулась. Прошлое лето казалось таким далёким и одновременно близким. Коля, который приехал из Тюмени с чемоданом и в очках. Стихи, которые он подарил на прощание. Тетрадь, которую я перечитывала всю зиму. Мы переписывались с Колей весь год. Он писал о городе, о школе, о том, что скучает. Я — о снеге, о Суерских сугробах, о том, как жду нового лета.

А теперь он приедет завтра. И от этой мысли у меня внутри разливалось что-то тёплое, сладкое и немного тревожное.

— Свет, — тихо сказала я.

— М-м-м?

— А ты веришь, что лето будет хорошим?

— Оно всегда хорошее, — сонно ответила сестра. — Лето же.

Над ухом заныл комар. Я хлопнула себя по щеке, но он был быстрее.

— Вот же зараза, — буркнула я, зарываясь в одеяло с головой.

Светка засмеялась, но смех быстро стих, перешёл в ровное, спокойное дыхание. Она уснула. А я лежала с открытыми глазами, слушая, как поёт соловей, и думала о том, как быстро летит время. О том, как в прошлом году мы были ещё совсем детьми. И о том, что завтра всё начнётся заново. Коля, река, подруги. И это лето, которое, я чувствовала, будет особенным.

Я натянула одеяло до подбородка, поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

— Спокойной ночи, Светка, — прошептала я.

— Угу, — еле слышно донеслось в ответ.

За окном пел соловей. Пахло сиренью и приближающимся счастьем.

***

Автобус из Упорово приходил в Суерку два раза в день — утром и вечером. Я стояла на остановке, прижав к груди тетрадку со стихами, и смотрела в ту сторону, где пыльная дорога уходила за поворот, к фермам, а дальше — к лесу, к райцентру, к большой земле.

До автобуса оставалось ещё полчаса, не меньше. Я присела на лавочку, которая стояла у покосившегося столба с расписанием, написанным от руки печатными буквами. Краска облупилась, некоторые цифры стёрлись, но главное я знала и так: первый — в семь утра, второй — в четыре вечера. Сейчас было полчетвертого.

Улица Мира дремала в послеобеденной истоме. Солнце висело еще высоко, заливая заборы и крыши густым, медовым светом. Где-то за огородами тарахтел трактор. Петух на чужом подворье крикнул раз, другой, потом замолчал, будто понял, что время не то. Жизнь в Суерке текла медленно, как малиновое варенье, которое варила бабушка каждое лето. Никто никуда не спешил, потому что спешить было некуда.

А я спешила. Внутри всё кипело, колотилось, переворачивалось. Я ждала Колю уже полгода. Полгода писем, тонких тетрадных листочков, сложенных в конверты, и его размашистого почерка, который я выучила наизусть, как таблицу умножения.

И каждый раз, опуская письмо в почтовый ящик, я думала: как же далеко мы живём. На самом краю света. Дороги без асфальта, автобус ходит два раза в день, а до ближайшего города — полдня тряски по просёлкам. Вокруг — тайга. На сотни километров — лес, болота, мелкие речушки и редкие деревни, которые даже на карте не сразу найдёшь. А там, где живёт Коля, — дома в двадцать этажей, театры, университеты, магазины с таким количеством товаров, что глаза разбегаются. Совсем другой мир. Мир, куда мне, наверное, никогда не попасть.

Я посмотрела на тетрадку со стихами. Обложка была потёртой, уголки замялись. Последнюю страницу украшали стихи, которые он написал тем летом, когда мы только познакомились. «Ты — как луч света в потёртом кармане». Я перечитывала их столько раз, что знала наизусть. Иногда я закрывала глаза и шептала строчки, пробуя их на вкус, как леденец.

Автобус показался из-за поворота неожиданно. Сначала я услышала его — далёкий, натужный рёв мотора, который кашлял и чихал, будто старый дед. Потом увидела жёлтый борт, мелькнувший между кустов акации. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом подпрыгнуло и забилось в груди.

Я встала, одёрнула платье. Новое, ситцевое, в мелкий белый горошек. Мама сшила его специально к приезду Коли, хотя говорила, что я и так хороша. Я крутилась перед зеркалом полчаса, заплетала косу, расплетала, снова заплетала. Надо же, чтобы всё было идеально.

Автобус затормозил, взметнув облако пыли. Дверь открылась со скрипом, каким открывают старый сундук на чердаке. Сначала вышла тётя Зина с авоськой, полной свертков. Потом — участковый дядя Миша, который ездил в районный центр за новой формой. А потом — он.

Коля.

В джинсах, в светлой рубашке с коротким рукавом, с рюкзаком за плечами и с тем же кожаным чемоданом, который я запомнила год назад. Только теперь Коля был выше, плечи шире, и в лице появилось что-то новое, не по-детски серьёзное. Он огляделся, щурясь от солнца, и тут его взгляд упал на меня.

Я не могла пошевелиться. Всё, что я репетировала весь день — «Привет, как дела?», «Как доехал?», «Ты не устал?» — вылетело из головы в ту же секунду. Я стояла, как дура, прижимая к груди тетрадку, и молчала.

Он тоже молчал. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и вся Суерка замерла вместе с нами. Перестала клубиться пыль на дороге. Перестал лаять пёс. Даже петух на чужом подворье, затих, будто понял, что сейчас происходит что-то важное.

Потом Коля улыбнулся. Такой знакомой, такой родной улыбкой, от которой у меня всегда замирало в груди. Он подошёл, не говоря ни слова, и взял меня за руку. Просто взял. Тихо, осторожно, будто я была хрупкой, как ветреница, которую мы собирали в лесу для мамы.

Его пальцы были тёплыми и шершавыми, как у всех, кто только что держал чемодан с железной ручкой. Я почувствовала, как по коже побежали мурашки — не от холода, а от чего-то нового, большого, что вдруг поселилось внутри.

Всё. Никаких слов не надо было.

Я сжала его пальцы в ответ. И тоже улыбнулась.

Вокруг снова зашумела жизнь. Петух напомнил о себе, собака тявкнула с новой силой, тётя Зина поинтересовалась у дяди Миши, не видел ли он в Упорово дешёвых сапог. А мы стояли посреди пыльной дороги, на краю света, в деревне, которую не сразу найдёшь на карте, и держали друг друга за руки. Лето начиналось. Настоящее. Наше.

***

Мы пошли по улице, и я всё не могла отпустить его руку. Да и он, кажется, не торопился. Так мы и брели — Коля с чемоданом в одной руке и со мной в другой, а следом, метрах в пяти, топала Светка, которая, к счастью, решила не лезть с расспросами. Наверное, даже она понимала: сейчас не до неё.

Но долго побыть вдвоём нам не дали.

— Олька! Олька, ты почему без нас пошла Колю встречать? — донёсся звонкий голос Наташки.

Я обернулась. Из-за угла дома высыпали подруги — Наташка, Ритка и Оксана. Они неслись к нам, размахивая руками, как крыльями. Наташка, как всегда, впереди, её каштановые кудри развевались по ветру.

— Коля! Привет! — закричала Оксана, подбегая первой и обнимая брата. — А мы думали, ты завтра! Мама сказала, что телеграмму от твоей мамы получила…

— Я решил пораньше, — улыбнулся Коля, осторожно высвобождаясь из объятий. — Мама отпустила.

— Молодец! — Наташка подскочила и бесцеремонно заглянула ему в лицо. — А ты вырос. Дай посмотреть!

Она принялась крутить его, как куклу, а он смущённо улыбался, поглядывая на меня. Я хотела возмутиться, но Ритка уже сунула нос в рюкзак.

— Это что? — спросила она, вытаскивая продолговатый свёрток в газете.

— Ах да! — Коля расправил плечи и торжественно забрал у неё свёрток. — Я же привёз кое-что. Сюрприз.

Мы сгрудились вокруг, как цыплята вокруг червяка. Он развернул газету. Там был прямоугольник из плотного картона, а внутри — чёрный блестящий диск.

— Пластинка, — сказал Коля. — «Кино». Цой. Слышали?

Мы молча переглянулись. Про Цоя, конечно, слышали. У кого-то были переписанные кассеты, у старшеклассников — нашивки на джинсовках. «Перемен требуют наши сердца» — хором пели мы, собираясь на задах, встречая коров.

— У вас же есть проигрыватель? Я помню, прошлым летом вы пластинки крутили.

— Есть, — выдохнула я. — Старый, дедушкин. Но он работает.

— Вот и отлично. Будем слушать.

Коля полез в рюкзак дальше. На этот раз он вытащил небольшую коробочку, обклеенную коричневой изолентой. Открыл. Внутри, утопая в вате, лежал фотоаппарат. Маленький, квадратный, с серебристыми кнопками и блестящим объективом.

— «Смена», — сказал он. — Моя мама дала. Сказала, чтобы Суерку поснимал. И вас всех.

Он поднял аппарат и, не глядя в видоискатель, щёлкнул. Мы замерли, услышав механический «щёлк».

— Вот это да! — Наташка тут же выхватила фотоаппарат и приложила к глазу. — А сколько кадров?

— Тридцать шесть, — ответил Коля. — Но у меня несколько кассет с пленкой есть, на всё лето хватил.

— Мы будем сниматься, как кинозвёзды! — заявила Оксана и тут же принялась позировать, вздёрнув подбородок.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то подрагивает от счастья. Коля приехал, привёз подарки. И мы снова вместе — вся наша банда. Пусть Наташка крутится перед объективом, пусть Ритка рассматривает пластинку, как музейный экспонат. Главное — все здесь. И лето начинается.

— Айда коров встречать? — предложила я, вспомнив, что время уже близится к вечеру.

— Айда! — поддержал Коля — Только я вещи у Оксаны оставлю и выйду.

Мы забежали к Оксане на минутку, Коля оставил свой чемодан и рюкзак, а потом мы двинулись к задам — короткой дороге за огородами, что вела к лесной опушке, откуда каждый вечер выгоняли стадо. Коля шёл рядом. Фотоаппарат перекочевал к Наташке, которая щёлкала всё подряд — и взлетевшую с забора ворону, и Светку, строящую рожицы, и низкое солнце, запутавшееся в ветках акации.

— Коля, а ты научишь нас с ним обращаться? — спросила я, кивнув на фотоаппарат.

— Наташка уже учится, — усмехнулся он. — А ты будешь моделью. Самая красивая девушка в Суерке должна быть на всех кадрах.

Я почувствовала, что краснею. Хорошо, что солнце светило в лицо — можно было списать на загар.

За огородами, на бугре, уже сидели ребятишки с других улиц. Кто-то играл в ножички, кто-то щёлкал семечки, делясь последними новостями. Мы устроились на старых брёвнах — на тех, где в прошлом году сидели каждый вечер.

— Коля, а в Тюмени сейчас как? — спросила неожиданно Ритка, которая всегда интересовалась городской жизнью. — Всё дорожает, говорят?

— Дорожает, — кивнул он. — И очереди. Мама за сахаром полдня стояла. Зато появились кооперативные магазины, там можно купить что-то без талонов, но дорого.

— У нас тоже, — вздохнула Оксана. — Мама говорила, скоро молокозавод закроют. Невыгодно стало.

Мы замолчали. Взрослые разговоры всегда были скучными и тревожными. Я смотрела в сторону леса, откуда вот-вот должно было показаться стадо.

— А пластинку когда поставим? — спросила Светка, разрушив тишину.

— Завтра, — сказал Коля. — Или сегодня вечером, если успеем.

— Успеем! — хором заверили мы.

Из леса донёсся первый звон колокольчиков. Показались овцы, за ними — коровы, величественные и неторопливые, как пароходы. Я нашла глазами нашу Марту — её чёрно-белую шкуру с картой мира на боку. Она шла спокойно, не торопясь, и лишь изредка мычала.

— Марта! — крикнула я, и корова повернула голову, узнав мой голос.

Мы разбрелись по стаду, каждый искал свою бурёнку. Коля остался на бугре с фотоаппаратом. Он щёлкал нас — растерянных, смеющихся, счастливых. Щёлкал коров, закат, ребятишек, которые гонялись за отбившимися телятами.

Потом, когда стадо растянулось по улице, и мы потянулись следом, он догнал меня и тихо сказал:

— Я так рад, что приехал. Я очень скучал. По тебе и по всему этому…

Я посмотрела на него. В вечернем свете его глаза казались совсем тёмными, почти чёрными.

— И я рада, что ты приехал. Теперь лето, наконец начинается — ответила я.

Сзади Наташка запела что-то из репертуара «Ласкового мая», и все подхватили — фальшиво, но весело. Мы шли по пыльной улице, коровы впереди, мы за ними. Пахло коровьими лепёшками, нагретой землёй и приближающимся вечером.

Лето начиналось. И оно обещало быть непохожим на всё, что было раньше.

Глава 2. Общее дело

Традиция заготавливать берёзовые веники в нашей семье передавалась, наверное, от прадедов. Начало лета — самое время, пока лист ещё молодой, не огрубевший, душистый. Мама сказала: нынче нужно заготовить больше, не только для нас, но и на продажу. В райцентре, говорит, банщики за один веник по три рубля просят. Мы с девчонками переглянулись. Три рубля! Это ж целое состояние. И за работу, в общем-то, нехитрую.

— Значит, так, — скомандовала я, когда мы собрались на опушке. — Нам надо штук по тридцать хотя бы. Мама на рынок в Упорово повезёт, там и продаст.

— Тридцать? — Наташка присвистнула. — Олька, у нас руки отвалятся.

— А ты хочешь всё лето без денег сидеть? — парировала я.

Спорить никто не стал. Даже Коля, который поначалу смотрел на наши приготовления с недоумением.

— Веники? — переспросил он, когда я вручила ему небольшой топорик. — Из веток? И это… продают?

— А ты думал, — усмехнулась Ритка, — В каждом уважающем себя русском банном деле веник — главный инструмент. Без него и пар не тот.

Коля покрутил в руках топорик, попробовал на вес. Вид у него был такой, будто мы собрались не за вениками, а на секретное задание.

Мы шли по полю к лесу. Начало июня, а жара стояла, как в середине лета.

— Жарко! — законючила Светка.

— А ты побегай, прохладно станет! — хмыкнул Коля.

— Не поняла. — Искренне удивилась сестра.

— А это анекдот такой — засмеялся Коля. — Идет по пустыне измученный жарой верблюд. Подбегает к нему тушканчик и спрашивает: «Верблюд! Ты что такой грустный?» «Да вот, — говорит, — пить хочу и очень жарко». «А ты бегай, как я, меня ветром обдувает». Верблюд собрал все силы и побежал. Через несколько метров упал. Тушканчик подошел, потрогал лапкой лоб и говорит: «Замерз бедняга».

Все как выпали ржать. В такую жару бегать — это самоубийство. Я смотрела на Колю и как будто узнавала его заново. За этот год он изменился. В прошлом году был застенчивый мальчик, а сейчас вел себя с нами легко, шутил, рассказывал анекдоты. Определенно, он мне нравился всё больше.

Мы углубились в молодой берёзовый лес — не тот, что за огородами, а дальше, где деревья пониже, прутья — длинные и гибкие. Я сразу принялась выбирать: вот этот хорош — ровный, без сучков, лист крупный, ярко-зелёный, пахнет так, что голова кружится. Девчонки разошлись в разные стороны, а мы с Колей остались у большого пня, на котором я водрузила свой рюкзак с припасами.

— Ладно, — сказал он. — Показывайте, что делать.

— Смотри, — начала я, выбирая первый прут и показывая, как его нужно правильно срезать. — Главное — не повредить берёзу. Срезаешь под углом, чтобы рана быстрее затянулась. И не срезай всё подряд. Оставь дереву силу.

Коля кивнул и осторожно приставил топорик к тонкому стволу. Ударил. Прут упал, но не так, как надо — срез получился неровный, с заусенцами.

— Не страшно, — сказала я. — Первый блин комом.

Он попробовал ещё. Получилось лучше, но всё равно кривовато. Я взяла его руку в свою и помогла приноровиться. Его пальцы были тёплыми и сильными, и я вдруг подумала, что мы стоим слишком близко. Где же наши, когда нужны? Но деваться было некуда, и я решила, что это просто работа.

Я показывала, как собирать ветки, усаживаясь на траву и начиная связывать первые веники. — Смотри. Берёшь несколько веток — примерно вот так — кладёшь одну на одну. Самые длинные — внутрь, покороче — по краям. Потом связываешь в двух местах — у основания и чуть выше, чтобы не рассыпались. Если кончики торчат, можно на пеньке подрубить топором.

Я ловко обмотала пучок бечёвкой, затянула, отрезала ножницами конец. Коля наблюдал с таким видом, будто я демонстрировала фокус.

— Дай попробую.

Я протянула ему заготовку. Он принялся связывать, но бечёвка всё норовила соскочить, прутья рассыпались, никак не желая лежать ровно.

— А если вот так? — спросил он, пытаясь соорудить конструкцию, которая больше напоминала метлу.

— Не-а, — засмеялась я. — Таким веником только двор мести. Нужно, чтобы веточки не внутрь лежали, а наружу, растопыренные. Тогда париться хорошо таким веником. Смотри ещё раз.

Я снова показала, медленно, объясняя каждое движение. Коля вцепился в бечёвку с упрямством, которому я могла только позавидовать.

— Можно я рядом сяду? — спросил он, кивнув на траву.

— Конечно, — ответила я, стараясь не выдать своего волнения.

Он сел — совсем близко, почти вплотную. От него пахло лесом, дорожной пылью и чем-то новым, незнакомым — наверное, городским. Я украдкой взглянула на его руки. Они были больше, чем в прошлом году, пальцы длиннее, и в движениях появилась какая-то уверенность. Только вот с вениками она пока не помогала.

— У тебя терпения — на десятерых, — буркнул Коля, когда очередной его пучок развалился.

— Это называется «деревенская закалка», — улыбнулась я. — Мы тут с детства всё своими руками делать привыкли.

— Я заметил, — он отложил бечёвку и посмотрел на меня. — У тебя всё хорошо получается.

Я не знала, что ответить. Повезло, что из кустов вынырнула Светка с охапкой берёзовых веток.

— Оль! Смотри, какие я нашла! — закричала она. — Самые пушистые!

Я отодвинулась от Коли на более безопасное расстояние и принялась разбирать Светкину добычу.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и в лесу стало жарко и душно. Мы перебрались в тень большой берёзы, разложили на траве брезент и продолжили работу. Коля, наконец, начал понимать, что к чему. Его веники выходили всё равно кривоватыми, но теперь хотя бы не разваливались. Ритка даже похвалила:

— Для городского — отлично. Мой дядя из Тюмени и спички не мог зажечь, когда первый раз приехал.

— А я умею и спички зажигать, — обиделся Коля.

— Ой, да ладно тебе, — Наташка хлопнула его по плечу. — Шутим мы. Ты вообще молодец. Вон сколько навязал.

И, правда. Рядом с Колей выросла целая горка веников. Кривоватых, не очень аккуратных, но честных.

— Хотите анекдот про Горбачева? — неожиданно предложил Коля.

Мы, конечно, хотели. Про Горбачева и перестройку смешные были анекдоты. Мы слышали по вечерам, как их рассказывают родители друг другу. Но почему-то казалось, что они смеялись как-то не весело над этими анекдотами.

— Короче! — Коля хмыкнул — Выступает Горбачев на съезде. «Товарищи, в 1990 году у нас не будет мясных продуктов. Что предлагаете делать?». Зал молчит. Вдруг голос из зала: «Будем работать по 10 часов!» Горбачев продолжает: «В 1991 году у нас не будет молока. Ваши предложения?» «Будем работать по 16 часов!» «А в 1992 будут перебои с хлебом.» «Будем работать 24 часа в сутки!» Растроганный Горбачев: «Спасибо вам, дорогой товарищ! А где вы работаете?» «В крематории».

Мы засмеялись. Но, как и у взрослых, это получилось не весело. В Суерке было кладбище, про крематории я только недавно узнала, что есть такие в больших городах. Анекдот Коли прозвучал не как шутка, а как те страшилки, которые мы рассказывали друг другу на сеновале.