Олег Давыдов Демон сочинительства. Книга третья: За пределами литературы

Читая такие вещи, вдумчивый читатель не может не задаться вопросом: что здесь в основе — сверхъестественная интуиция (не думаю, что президент всегда и во всех летчиков спрашивал: грохнемся ли?) или суггестия, внушение, этакая подначка: давай-ка, сделай что-нибудь, чтобы грохнуться. Ну и конечно, этот висельный юмор поражает. Пилот озабочен, оглядывается. «А мы увидели речку и кричим: давай в воду, успеем выскочить, пока самолет потонет! Нам уже совсем весело». Ну а на подлете к аэродрому (как будто действительно из-за веселья воцарившегося в салоне) новая неприятность — шасси не выпускаются. «И в момент касания с землей, показалось, самолет просто рухнул». У Ельцина между третьим и четвертым позвонками оказался выбит диск. Далее — операция, и все снова стало хорошо, но это уже другие такты. Что касается «ошибки», запомним: президент в момент ее совершения бывает весел (другие примеры это подтверждают).

«КРИЗИС» КАК ПОХМЕЛЬЕ

Чтобы понять, что такое «кризис», обратимся к истории свердловских времен: «Однажды накануне праздника (7 ноября. — О.Д.) я возвращался в Свердловск. Ехать надо было километров шестьдесят, водитель сбился с пути, и в конце концов машина капитально застряла в какой-то канаве. /…/ Посмотрели по карте: до ближайшей деревни восемнадцать километров. Время — одиннадцать часов. А в девять утра я должен быть в Свердловске. Если первое лицо в области не появится 7 ноября, в главный праздник страны, на трибуне — это не катастрофа, это хуже. Такого не может быть».

И вот битых два часа (он пишет — «полтора») Борис Николаевич корячится, пытается вытащить «газик» из канавы. Во втором часу ночи стало ясно, что ничего не получится. «…И вот мы втроем, по колено в снегу, в кромешной тьме, бредем в сторону деревни». Дошли. И хоть деревня была вся в пьяном угаре, Ельцину удалось дозвониться до Свердловска и добиться, чтобы за ним выслали вертолет. «С боем часов, в десять ноль-ноль я торжественно поднялся на трибуну. Успел!»

Не стоит объяснять, что трехтактная схема ельцинского поведения здесь сохраняется (жаль, конечно, что президент не объясняет, как ему удалось забраться в эту канаву и зачем он более двух часов возился с застрявшей машиной, когда быстрее было дойти до деревни). Но история эта замечательна тем, что, рассказывая ее, Борис Николаевич почти докапывается до глубинных причин своей трехходовки. Во всяком случае — точно описывает свое психологическое состояние в момент, когда на него накатывает темное вдохновение. Вот его собственный комментарий:

«…История эта, как, наверное, догадался читатель, одна из тех, что вспоминаешь частенько. Или видишь во сне. Когда вдруг охватывает тебя это ощущение полной безысходности — как в том снегу, где ступаешь в темноте неизвестно куда, как в той деревеньке, словно заколдованной…

Почему-то обязательно нужно успеть на трибуну, не опозориться. Страшная тревога.

Может и есть в этом какая-то мистика — не знаю. Но думаю, что этот повторяющийся сон в моей жизни неслучаен. И его — по сюжету — преодоление тоже.

При малейшем ощущении своей беспомощности, скованности охватывает меня эта тревога».

Интереснейшие признания. Глубинную природу этой «тревоги» («тревожки», как выражаются иногда психиатры) мы рассматривать не будем, но подчеркнем, что симптом «страшной тревоги» указывает на то, что в нашем случае «кризис» — это не просто досадное препятствие, помеха, объективное состояние, когда человек попадает в беду. Это необходимый элемент трехтактной схемы. То, ради чего совершается «ошибка». Нечто вроде «похмелья» в упомянутой выше психологической игре — то, ради чего некоторые пьют или совершают «ошибку».

После «ошибки», совершенной на Октябрьском (1987г.) Пленуме ЦК КПСС, Борис Николаевич получил инфаркт, был потоптан соратниками и отправлен в Госстрой. Вот его переживания там: «Трудно описать то состояние, которое у меня было. Трудно. Началась настоящая борьба с самим собой. Анализ каждого поступка, каждого слова, анализ своих принципов, взгляда на прошлое, настоящее, будущее»… И так далее. Знакомый многим синдром. Но не все почему-то возводят его в такой прямо-таки космический ранг: «Что у меня осталось там, где сердце, — оно превратилось в угли, сожжено. Все сожжено вокруг, все сожжено внутри…» Душа горит. Но есть и другие симптомы: «Меня все время мучили головные боли. Почти каждую ночь. /…/ Это были адские муки. Часто терпения не хватало, и думал, вот-вот сорвусь». Так в «Исповеди», а в записках отчасти разъясняется этиология этих «мук»: «немногие знают, какая это пытка — сидеть в мертвой тишине кабинета, в полном вакууме, сидеть и подсознательно чего-то ждать… Например, того, что этот телефон с гербом зазвонит. Или не зазвонит». «Подсознательно» он ждал возможности возвращения «на трибуну».

ПОБЕДИТЕЛЬ

Ельцин победитель — тема слишком всем знакомая. Все знают, как он бывает деловит и собран, когда выходит из «кризиса». Так что не будем останавливаться на «спасении» слишком подробно, тем более, что из приведенных примеров (и тех, которые еще приведем) многое само собой становится ясно. Надо только заметить, что именно «страшная тревога», которую мы разобрали в предыдущей главке, является тем движителем, который заставляет президента всякий раз всплывать на поверхность. Именно она гложет и толкает президента вверх: «обязательно нужно успеть на трибуну, не опозориться». Кстати, один из самых важных моментов жизни Бориса Николаевича был связан как раз со стремлением «успеть на трибуну». Мы имеем ввиду Х1Х партийную конференцию.

Испытав в Госстрое один из самых тяжелых и длительных в своей жизни пароксизмов «страшной тревоги», накопив огромный ее потенциал, который необходим (позволим себе выдвинуть такую гипотезу) для успешных мероприятий по «спасению», Ельцин понял: нужно «выползать, выбираться из кризиса, в котором я очутился». Опустим здесь то, как он вообще попал на конференцию, остановимся только на том, как он «успел на трибуну».

Поскольку он думал, что его на трибуну конференции не пустят, то «решил брать трибуну штурмом». Как это было, все видели. Но вот как это видит сам герой: ребята из КГБ «распахнули обе створки дверей, я вытащил свой красный мандат, поднял его над головой и твердым шагом пошел по этому длинному проходу, прямо к президиуму». Так входит в клетку к хищникам укротитель. Далее: «Когда я дошел до середины огромного дворца, зал все понял. Президиум — тоже. Выступающий, по-моему из Таджикистана, перестал говорить. В общем, установилась мертвая, жуткая тишина. И в этой тишине, с вытянутой вверх рукой, с красным мандатом, я шел прямо вперед, смотря в глаза Горбачеву. Каждый шаг отдавался в душе».

Не правда ли, есть в этом великолепном неостановимом движении, разрушающем заведенный порядок, какая-то магия, подлинный артистизм. По крайней мере, Ельцин это видит именно так, так передает. Далее — ловкие маневры, чтобы не вывели из зала. И наконец, речь, начавшаяся оправданиями и закончившаяся просьбой о политической реабилитации (в промежутке — партийная чушь). Может быть, в этих играх опального секретаря и было что-то детское, даже жалкое (особенно, если смотреть из нашего времени), но вообще-то это было началом триумфального шествия Ельцина на российский престол.

ШОК

Теперь сразу перенесемся во времена полной и окончательной победы ельцинизма в России, в конец 91-го года, когда Борис Николаевич выбирал себе радикального реформатора по сердцу. «Почему я выбрал Гайдара?» — спрашивает он сам себя и отвечает: «Гайдар прежде всего поразил своей уверенностью», будет «идти до конца в отстаивании принципов», «умел говорить просто», «умеет заразить своими мыслями, и собеседник начинает ясно видеть тот путь, который предстоит пройти», «научная концепция Гайдара совпадала с моей внутренней решимостью пройти болезненный участок пути быстро», за Гайдаром стояла «целая команда очень молодых и очень разных специалистов». Так говорит Ельцин, но, видимо, понимая недостаточность этих своих аргументов, добавляет: «…И все-таки внятно объяснить свой выбор все равно непросто. Самое главное — и теперь я в нем не раскаиваюсь. И еще знаете, что любопытно — на меня не могла не подействовать магия имени. /…/ Егор Гайдар — внук писателя… И я поверил еще и в природный, наследственный талант Егора Тимуровича».

Кстати, и мы в свое время, когда увидели впервые Гайдара по телевизору, услышали, как он разговаривает, тоже сразу подумали о «наследственном таланте» Гайдара. Да и как было об этом не подумать? Ведь лицо и манеры этого радикала были весьма интригующи, а информации о нем — ноль. Пришлось добывать информацию о внуке, штудируя произведения деда и литературу о нем. Картина открылась довольно макабрическая: дед был отдан под трибунал за бессудные расстрелы мирных жителей, но суда избежал и написал свою первую книжку с симптоматичным названием «Жизнь ни во что». В последующих произведениях Аркадий Гайдар продолжал не ставить жизнь ни во что (почитайте, например, «Школу»), а в быту проявлял дурные наклонности. Подробности гайдаровской патографии можно найти в нашей статье «Кто разбил голубую чашку?», написанной в январе 92-го года (см. «Синтаксис» №32, перепечатка — «Литературные новости» №24). В ней было сделано предположение (которое по мере работы Гайдара в правительстве в точности подтвердилось), что вице-премьер обладает, как бы это помягче выразиться, деструктивными чертами характера (наследственными).

Разумеется, мы говорим об этом не для того, чтобы похвалиться своей проницательностью и верной методологией. Мы говорим об этом для того, что бы стало ясно: то, что аналитик может показать путем кропотливых исследований, человек, обладающий великой интуицией, видит сразу. И хотя, может быть, не отдает себе отчета в том, что видит, он использует увиденное в своих целях. Обладающий феноменальным чутьем Борис Ельцин мог с первого взгляда разглядеть в Гайдаре столь нужную для президентской «ошибки» деструктивность — ту самую, которую мы вскрыли, занимаясь анализом биографии и произведений дедушки Гайдара, «увидел путь, который предстояло пройти» (теперь все его видят). Конечно, по своему обыкновению президент (не злодей же он в самом деле) не отдал себе отчета в природе своей симпатии к человеку, впоследствии приложившему столько сил и таланта к разрушению нашей экономики, но деструктивный дар Гайдара где-то в глубинах своего подсознания настолько ценил, что призвал его, уже отставленного, снова под свои знамена (в правительство) на время кровавой фазы борьбы с парламентом.

Впрочем, надо отдать себе полный отчет в том, что шоковая терапия для Ельцина — это не столько экономическая идея, сколько принцип его собственного существования. Необходимость шока для страны президент объясняет исходя из своего богатого опыта насилия над собственным организмом. Мы уже приводили примеры такого насилия. Из двух его опубликованных книг можно извлечь еще несколько десятков таких примеров. Но дело даже не в них, дело в том, что у человека есть кредо: «Да, в каком-то смысле Россия — мать. Но в то же время Россия — это мы сами. Мы — ее плоть и кровь, ее люди. А себя я шоковой терапией лечить буду — и лечил не раз. Только так — на слом, на разрыв — порой человек продвигается вперед, вообще выживает».

°

КАДРЫ

Однако назначение Гайдара главным реформатором — это еще не полная «ошибка», это, так сказать, полбеды. Настоящая ошибка, приведшая в конце концов к большой крови в сочетании шоковых реформ Гайдара и Советов, имевших власть им противиться, привело впоследствии к кризису. И Ельцин сам это понимает: «Да, наверное, я ошибся, выбрав главным направлением наступление на экономическом фронте, оставив для вечных компромиссов, для политических игр поле государственного устройства. Я не разогнал съезд. Оставил Советы».

Разумеется, начиная шоковые реформы и при этом сохраняя Советы, Ельцин не понимал, что делает. Может быть он так ничего и позже не понял, хотя и сделал в «записках» вполне определенные признания: после августовского путча «идея роспуска съезда и назначения новых выборов (можно было поставить и вопрос конституции для новой страны) витала в воздухе. Но мы ею не воспользовались». Как можно понять из текста — потому, что были сомнения «готово ли было общество к тому, чтобы выдвинуть других, „хороших“ депутатов».

Вряд ли у кого-то сегодня могут возникнуть сомнения в том, что «лучших» для президента депутатов, чем те, которые могли быть выбраны в конце 91-го года, в России уже никогда не будет (на той же странице «записок» и Ельцин это подтверждает: «Настроение в обществе было довольно определенное: крушить!»). Но как было расстаться со старыми депутатами — теми, с которыми конфликты уже случались и в дальнейшем были гарантированы? Нет, конечно, в тот момент на высшем подъеме все казалось прекрасным. Хазбулатов был другом. Руцкой был душкой.

Кстати, здесь попутно стоит заметить, что в мировой истории трудно найти лидера ранга Ельцина, который бы столь «неудачно» подбирал себе соратников. Весь соратнический контингент первого президента России можно условно разбить на четыре категории: те, кто вступили в открытый конфликт с президентом, «предал» его (Баранников, Руцкой, Хазбулатов), те, кто попался на (подозревается в) экономических преступлениях (Ильюшенко, Сосковец, Тарпищев), те, кто вызвали ненависть у населения и таким образом понизили рейтинг популярности президента (Бурбулис, Гайдар, Чубайс), и наконец те, кто не попал в первые три категории (потому что — не слишком заметны, пока не попались или, можно и это допустить, верны, чисты, симпатичны).

Разумеется, наша классификация условна, а списки названных фамилий могут быть продолжены — некоторые соратники могут быть уже сейчас подведены под несколько категорий (Коржаков), другие могут в будущем оказать одновременно предателями, мошенниками и объектами ненависти. Сейчас ясно одно: Ельцин обладает поразительным даром подбирать кадры, которые потом будут подводить его. Особенно страшно это сказалось в 93-м году.

АРТПОДГОТОВКА

Ради точности надо заметить, что по ходу подготовки событий октября 93-го года в мятущейся душе Ельцина последовательно включались как минимум три трехтактных процесса. Можно спорить о том, насколько они разнородны, как взаимодействовали, в какой степени накладывались друг на друга… Но они вполне различимы.

Черты первого, начавшегося еще в конце 91-го года, мы уже отчасти наметили. Он привел к затяжному кризису двоевластия, который еще не разрешился, когда включился еще один, встроенный в первый, процесс: подготовка к разгону парламента. «Ошибка», запустившая этот процесс, состояла в том, что Ельцин «знал, что утечка информации недопустима» и тем не менее допустил такую утечку. То есть не он буквально рассказал противнику о своих планах, но — непонятно, как можно было рассчитывать обойтись без утечек, если знаешь, что «только что уволенные бывшие министр безопасности Баранников и первый замминистра внутренних дел Дунаев, естественно, сохраняли неформальные связи со своими бывшими подчиненными». Правда, это написано когда уже все кончилось, но — разве трудно было догадаться сразу, что к операции рано или поздно придется подключать высших офицеров министерств безопасности и внутренних дел? Совсем нетрудно.

Судя по тому, что Борис Николаевич все время и очень настойчиво возвращается к этой злополучной утечке, он ее ожидал: «То, чего я так боялся, свершилось. Белый дом становится центром противостояния президентскому указу». А ведь первоначальный рассчет был совсем на иное: «В 20.00 — телетрансляция моего обращения к народу. Части дивизии Дзержинского, которые к этому моменту должны быть в Москве, берут под контроль Белый дом. В выходные дни он пуст, никаких проблем не должно возникнуть».

Кстати напомним, что первоначально дата объявления указа, вошедшего в историю под номером 1400, была назначена на 19 сентября, воскресенье, но 17-го, когда стало известно, что произошла утечка, министры стали предлагать отложить разгон на неделю (возможно, хотели вообще дело замять), говорили даже, что 19 число может вызвать «нездоровые ассоциации» с 19 августа. Ельцин «согласился с переносом, но не на наделю, а на два дня». И тем самым дал противнику возможность консолидироваться, но не дал возможности расслабиться (на что рассчитывали советники, предлагая начать операцию через неделю). «В воскресный день Белый дом, который, по нашим первоначальным рассчетам, должен был быть пустым, оказался забит до отказа. В Понедельник эта паническая деятельность продолжалась. В Белый дом призывалось все больше и больше людей». Так было создано необходимое условие для подведения государства к акту пролития (неважно, с какой стороны) большой крови. Но — еще недостаточное условие.

°

ВЗРЫВ

Достаточное условие для этого было создано при помощи еще одной «ошибки» президента. Дело в том, что даже после того, как защитники собрались внутри Белого дома и вокруг него, «даже в теоретическом плане не рассматривалась возможность взятия здания». И тем не менее был объявлен ультиматум: «последний срок сдачи оружия — 4 октября. Если не выполнят наше требование, тогда будем рассматривать более жесткие варианты давления на заговорщиков». «Ошибка» в данном случае состояла в том, что, объявив этот ультиматум людям, которых перед тем долго дразнили и травили, людям которых считали бандитами (да еще и вооруженным), милицию, окружавшую Белый дом, тем не менее оставили, безоружной (объяснения этому даются, разумеется, самые гуманные: «не допустить даже случайных жертв»). Беспечность сверхъестественная, просто не укладывающаяся в голове. Ведь ни один человек с головой, следивший в те дни за ситуацией в Москве, не мог усомниться в том, что 3 октября что-то произойдет. Ведь никто ничего не скрывал — по городу были расклеены листовки, в которых население призывалось на массовые митинги в этот день (они сохранились, можно проверить), первомайские события 93-го не оставляли сомнений в том, на что готова эта толпа. А президент, побывав с утра на рабочем месте, отправляется — это пикантно! — в Барвиху: «побыть просто мужем, отцом, дедушкой».

Следующая фраза гениальна: «В это воскресенье не удалось». Позвонил Барсуков, сообщил о том, что происходит в Москве. «Я выслушал его, сердце в груди забухало, подумал про себя: Господи, неужели началось…» Красноречивое многоточие. Дальнейшее, в общем известно: город был отдан что называется на поток. Но вот замечательное объяснение бездействия властей в эти часы: оказывается, готовили «указ о введении чрезвычайного положения в Москве. В шесть часов вечера указ был подписан». Бессмысленно спрашивать, почему он заранее не был на всякий случай подготовлен, почему человеку только что растоптавшему конституцию понадобился какой-то указ для того, чтобы навести порядок? Без юридической бумажки не подчинились бы войска? Возможно и так, они и с ней-то едва подчинялись («Я старался вывести из состояния стресса, паралича своих боевых генералов»). Но мы-то уверены, что в эти часы Ельцин накапливал потенциал своей пресловутой «тревоги», чтобы потом уж «дать сдачи» (как он недавно выразился) по полной программе. И это в контексте трехтактной теории поведения Ельцина мы называем «спасением».

БДИ!

После 93-го года президент продемонстрировал еще много трехтактных циклов. Причем они беспорядочно накладывались друг на друга, шли параллельно. Видно было, что человек не находит себе применения. Да и нам трудно их отделить друг от друга. Две «ошибки» — ввод воск в Чечню и потакание странной идее не выплачивать заработанную зарплату привели к «кризису» (максимально низкий перед началом предвыборной кампании рейтинг), который — можно ли сомневаться? — доставил президенту немало «тревожных» часов. Предвыборная кампания, на которую он в результате решился, была настоящим «спасением». Борис Николаевич провел ее мощно, на большом подъеме и, естественно, выиграл. Правда эта кампания нам (населению) слишком дорого стоила (35—40 млрд. долл. — на такие деньги мы могли бы купить себе хорошего американского президента), но кто же смотрит на расходы, когда речь идет о «спасении» демократии и ее гаранта? Только не Ельцин.

Предвыборное «спасение» заключало в себе помимо всяких «ошибочных» мелочей серьезную «ошибку», давшую начало следующему большому трехтактному циклу. Речь идет о перенапряжении изношенного постоянными шоками (см. выше) президентского организма, переросшем в серьезную болезнь («кризис»), поставившую Бориса Николаевича на край могилы. Но он победил болезнь, «спасся» от смерти. И — не только при помощи врачей. Никакие врачи не помогут, если человек не борется за свою жизнь так же отчаянно, как боролся наш президент, например, с врагами демократии. Но эта болезнь показала: сколько веревочке ни виться, конец будет. Еще один трехтактный цикл, и мы можем необратимо лишиться своего президента.

Все это может показаться ужасным, но с точки зрения вечности это и не хорошо и не плохо. Это факты, с которыми нельзя не считаться, которые можно использовать для того, чтобы сделать жизнь как-то более приемлемой. В конце концов, именно такого человека, как наш президент, захотел иметь над собой российский народ, характер которого, кстати, очень напоминает характер Бориса Николаевича. Тоже работает по трехтактной схеме. Ведь сколько раз в истории мы пускали врага под (и в) Москву, и ничего — всякий раз выходили с победой. А что касается разрухи, так на нее есть синергия (очень оптимистическая, кстати, теория).

И в заключение, нам хотелось бы опровергнуть одно устоявшееся мнение. Говорят: президент непредсказуем, никому неизвестно, как он поведет себя в следующий момент, что он сделает. Почему же — неизвестно? Как раз очень хорошо известно. Надо только понимать его характер, видеть, в какой стадии своего трехтактного цикла он в данное время пребывает. Если в нем только что закончился цикл, то надо ожидать «ошибки» (в преддверии и в момент совершения которой он обычно бодр и «весел»). Если «ошибка» уже совершена, то надо вместе с президентом терпеливо ждать «кризиса», на подходе к которому (и в процессе) президент будет некоторое время тянуть и медлить, накапливая потенциал «тревоги». И наконец, на исходе «кризиса» начнутся быстрые и решительные действия — собственно стадия «спасения». Все это абсолютно предсказуемо, а уж из какого материала хозяин будет лепить свои деяния (то есть — что именно сделает), всякий раз можно понять, исходя из текущего контекста.

Март 1997

ПОСАД И КРЕМЛЬ. Станет ли Юрий Лужков президентом России?

Юрий Лужков родился 21 сентября 1936 года. Он стал вторым сыном в рабочей семье, проживавшей в бараках недалеко от Павелецкого вокзала. С появлением третьего сына выяснилось (сообщает Юрий Михайлович в своей книжке «Мы дети твои, Москва»), что «я „средний“, то есть срединный, нормальный, промежуточный. Похоже, это так на меня повлияло, что с тех пор навсегда исчезла способность воспринимать себя как нечто особое и отмеченное».

ЦЕНТР МИРА

Несколько кокетливое признание — ведь говорит это человек отнюдь не из средних. Ну да он тут же и уточняет: «Если что и отличало меня от других, то скорее как раз полное отсутствие интереса к себе, растворение в окружающем. Я был счастлив, что живу в этом городе, в нашем дворе, и всегда точно знал, что то место, в котором живу, лучшее в мире». Мэр и поныне (слегка по-кандидовски) считает, что родился в лучшем из миров. И поэтому абсолютизирует свое детство. Его убеждение, что «котлован на брошенной стройке» для ребенка лучше любого «западного диснейленда», может даже возмутить современных родителей. Но ведь это его шокирующее убеждение вытекает из фундаментальной психологической установки: «Мысль, что живешь в центре мира, естественна, где бы ни жил. Просто потому, что жизнь — повсюду, и у нее, как сказал один математик, центр везде, а периферия нигде».

Вообще-то мысль, что «живешь в центре мира», вовсе не так «естественна», как это кажется Юрию Михайловичу. Напротив, не так уж много людей ощущают себя живущими в центре мира. Разные бывают мироощущения. И соответственно разная у людей судьба. В частности известно, что люди, ощущающие себя находящимися в центре мира, чаще всего в центре мира и оказываются. Проблема лишь в том — в центре какого мира. Один оказывается в центре какой-нибудь бандитской компании, другой во главе государства и так далее. Разные бывают миры. И соответственно: в разные периоды своей жизни люди, для которых «мысль, что живешь в центре мира, естественна, где бы ни жил», могут оказываться в центрах разных миров. Тут важна установка: центр мира там, где я сейчас нахожусь, для меня естественно быть в центре моего мира, будь то мир бараков на Павелецкой, мир моего главка, мир города Москвы или еще какой-нибудь мир. И плюс: всякий мир, в центре которого я нахожусь, есть лучший из миров — уже потому, что именно я в центре этого мира.