Nyx_Rae Одержимость Трезубца: Принадлежащая троим

Глава 1. Лекарства нет

От лица Серафины

– Этого не может быть… Это неправда… это… это ложь.

Мой голос казался мне чужим, словно он принадлежал кому-то другому, кому-то, застрявшему в кошмаре, из которого невозможно было проснуться. От стерильного запаха антисептика и холодного воздуха кондиционера меня мутило. Слова дрожали в воздухе – хрупкие, отчаянные, – но бумага в моей руке не лгала. Она была белой, хрустящей, официальной и невыносимо жестокой.

Доктор сидел напротив меня, положив локти на стол из красного дерева, и так крепко сцепил пальцы, будто боялся собственных слов. Его табличка с именем блестела под флуоресцентной лампой: «Доктор Хендерсон». Я не могла долго смотреть ему в глаза; они были слишком добрыми, слишком сочувствующими.

– Мисс Серафина… – начал он, но его голос уже дрожал, уже извинялся, ещё до того как он произнёс слова.

Я прервала его, прижимая отчёт к груди, словно могла раздавить его, стереть, превратить в пыль. – Вы лжёте. Это… это не может быть правдой. Может, это путаница или системная ошибка, или… – я рассмеялась, и звук получился резким и пустым. – Может, аппарат сломался, а? Скажите, что он сломан, доктор. Скажите, что это ошибка.

Его молчание было тяжелее признания.

Тиканье часов на стене казалось громче биения моего сердца, отсчитывая секунды, которых, как я вдруг поняла, у меня не было.

Доктор Хендерсон медленно выдохнул, выражение его лица смягчилось – человек, привыкший сообщать плохие новости, но никогда – такие. – Хотел бы я это сказать, мисс Серафина. Правда, хотел бы. Но анализы перепроверяли… дважды. Снимки это подтверждают. Мне жаль, но мы ничего не можем сделать.

Его слова вонзились в меня, как ножи.

Я тупо уставилась на него. Ничего. Лечения нет. Эта фраза эхом отдавалась в моём черепе, снова и снова, пока не опустошила меня изнутри.

– Вам осталось жить меньше шести месяцев, – продолжил он размеренным, мягким голосом, словно это могло облегчить восприятие. – Или даже меньше, в зависимости от того, как быстро будет прогрессировать состояние. Если нам… повезёт, – его голос дрогнул, – у вас может быть год.

Я моргнула. Раз. Другой. А затем воздух вырвался из меня резким, срывающимся смехом.

– Год? – Слово треснуло, как стекло. – Вы называете это везением? Год?

Я смеялась всё сильнее, звук становился громче, диче, пока не превратился во что-то уродливое. Слёзы хлынули без предупреждения… горячие, свежие, злые слёзы, которые всё застилали. Грудь болела от смеха, от слёз, от чувств.

– Какая разница, если я всё равно умру? – прошептала я сквозь стиснутые зубы. Мой голос дрожал, густой от ярости и отчаяния. – Шесть месяцев, год, пять лет, какое это имеет значение? Это всё равно смерть, не так ли?

Он не ответил. Его лицо говорило обо всём. Такое лицо бывает у врачей, которые уже слишком много раз играли в Бога и проигрывали.

Доктор Хендерсон вздохнул, потирая виски. – Я знаю, это тяжело слышать, мисс Серафина. Есть лечение… экспериментальные варианты, паллиативная помощь, которая может облегчить симптомы, выиграть вам время…

– Время? – рявкнула я. – Выиграть мне время? Время для чего? Чтобы считать дни до того, как я перестану дышать?

Он выглядел так, будто хотел возразить, убедить меня, что где-то в медицинских терминах всё ещё похоронена надежда, но я видела это в его глазах… её не было. Он лишь пытался сделать моё падение не таким жестоким.

Я снова уставилась на бумагу, на чёрные буквы, пляшущие на белой странице. Слова сливались воедино: Стадия IV. Терминальная. Неоперабельная.

Терминальная.

Это слово ударило меня сильнее, чем любое разбитое сердце.

В моей голове, как на киноплёнке, пронеслись мгновения… мой смех, мамина улыбка, солнечный свет в кухонном окне, ночи, проведённые в мечтах о будущем, которого я никогда не достигну. Всё это обратилось в ничто. Лишь тени.

Тишина затянулась. Комната казалась меньше, холоднее.

– Мне жаль, – снова прошептал доктор Хендерсон, его голос был едва слышен. – Но лечения нет.

Что-то внутри меня треснуло.

Никакого лечения.

Никакого чуда.

Просто срок годности.

Я прижала дрожащую руку к груди, будто могла удержать себя от распада, но это было бесполезно. Моё сердце билось слишком быстро, слишком громко, словно пыталось убежать от правды.

Мои губы приоткрылись, но слова не шли. Что тут скажешь? «Почему я»? «Что я сделала»? Вселенной было всё равно.

Я наклонилась вперёд, уперевшись локтями в колени, слёзы капали на медицинский отчёт. Мои пальцы сжались на краях, пока бумага не помялась, не сморщилась и не порвалась слегка под давлением.

– Мне двадцать четыре, – наконец сказала я, и слова прозвучали тихо и хрупко. – Я ещё даже не жила.

Доктор не смотрел на меня. Он не мог.

Я снова рассмеялась, на этот раз слабее, и звук растворился в рыдании. – Я ещё даже не испытала, что значит по-настоящему любить, – прошептала я. – Я не видела Париж, я не… – моё дыхание прервалось. – Я не сделала ничего, ради чего стоило бы умереть.

Голос доктора Хендерсона был мягким, осторожным. – Вот почему вы не должны сдаваться. Ещё есть время, чтобы…

– Время на что? – с горечью перебила я. – Прощаться? Делать вид, что я в порядке? Начать вычёркивать пункты из списка, пока не истекло время?

Его губы приоткрылись, но я не стала ждать ответа.

Я резко встала, и стул с резким скрипом проехался по полу, заставив нас обоих вздрогнуть. Отчёт скомкался в моей руке, когда я схватила свою сумку со стула рядом.

– Мисс Серафина, пожалуйста, – сказал он, приподнимаясь со своего места. – Вам нужно обсудить варианты лечения…

– Какой смысл в лечении, – прошептала я дрожащим, срывающимся голосом, – если я всё равно умираю?

Он замер.

Я чувствовала его взгляд на себе, когда повернулась к двери, но не оглянулась. Я не хотела видеть жалость… ни от него, ни от кого-либо ещё.

Отчёт дрожал в моей руке, когда я вышла из кабинета; флуоресцентные лампы слабо гудели надо мной. Впереди простирался коридор… длинный, пустой, стерильный. Я шла, не видя, не думая, мои каблуки стучали по плитке, словно вели обратный отсчёт.

Шесть месяцев.

Год.

Какая разница?

Я знала лишь одно: моя жизнь, какой бы она ни была, только что закончилась в той комнате.

**********

Воздух за стенами больницы казался тяжелее, чем несколько минут назад. Может быть, потому, что теперь я несла в груди груз своего срока годности. Мир не перестал вращаться; люди по-прежнему двигались, машины по-прежнему сигналили, где-то вниз по улице по-прежнему раздавался смех. Жизнь продолжалась, жестоко не замечая, что для моей только что запустили обратный отсчёт.

Я стояла у ворот больницы со скомканным отчётом во вспотевшей ладони. Бумага жгла кожу, как кислота. Мне хотелось выбросить её, сжечь, стереть доказательство того, что мои дни сочтены, но я не могла. Это было всё, что осталось от моей правды.

Мягкий ветерок коснулся моего заплаканного лица, но даже воздух казался безразличным.

Мне следовало бы вызвать такси, но у моих ног были другие планы. Я пошла пешком. Сначала медленно, потом быстрее. Мои каблуки стучали по тротуару в прерывистом ритме. Мысли неслись быстрее шагов, каждый удар сердца был криком.

Улицы расплывались вокруг меня… неоновые вывески, прохожие, город, пульсирующий жизнью, частью которой я себя больше не ощущала. Я сунула дрожащие руки в карманы пальто, пытаясь удержаться, чтобы не рухнуть прямо на тротуаре.

А потом… я подумала о нём. Об Адриане.

Моя грудь заныла так, как это не имело ничего общего с моей болезнью.

Адриан… мой свет в этом хаосе. Моё спокойствие после бесконечных бурь. Мы были вместе всего три месяца, но эти месяцы были для меня как кислород. Он легко смеялся, нежно любил, и впервые за много лет я почувствовала, что меня видят. Знают. Ценят.

А теперь… это? Смерть не просто крала мою жизнь – она крала и его.

Я сморгнула свежую волну слёз. Я не хотела идти домой. Не хотела сидеть в тишине и думать о смерти. Я хотела увидеть его. Мне нужно было ухватиться за что-то настоящее, даже если всего на одну последнюю ночь.

Не раздумывая, я повернула к квартире Адриана. Мои ноги слишком хорошо знали этот путь.

Когда я добралась до его улицы, было уже почти темно. Оранжевый оттенок заката омывал здания, окрашивая мир в горько-сладкое сияние. Я остановилась у входа в его дом, глубоко вздохнула, поправила волосы и вытерла последние слёзы.

«Он не должен знать. Пока нет, – сказала я себе. – Не сегодня».

Я хотела, чтобы этот вечер был обычным. Лишь одно мгновение покоя, прежде чем всё рухнет.

Подойдя к его двери, я замешкалась. Свет внутри был выключен, но в этом не было ничего необычного. Адриан любил полумрак, говорил, что от света у него усиливаются мигрени. Я слабо улыбнулась. Типичный Адриан. Вечно хмурый, вечно драматизирует.

Я толкнула дверь, и петли тихо скрипнули. – Адриан? – позвала я, входя внутрь. – Ты дома?

Тишина.

Сквозь коридор пробивалось слабое свечение из-за двери его спальни. И тут я это услышала. Сначала тихо, почти как гул телевизора. Но когда я сделала ещё шаг, звук стал безошибочным.

Звук. Низкий. Гортанный. Ритмичный.

Стон.

Я замерла.

Сердце споткнулось в груди. – Какого хрена… – прошептала я себе под нос, выдавив слишком дрожащий смешок. – Серьёзно, Адриан? Опять смотришь порно?

Я сказала это, чтобы унять жгучее замешательство, нарастающее внутри, но звук… он был слишком настоящим. Слишком близким.

Моя рука дрожала, когда я потянулась к двери спальни. Звуки становились громче… прерывистое дыхание, звук кожи о кожу, его низкий, хриплый голос, переплетающийся с женскими стонами.

Нет. Нет, нет, нет… пожалуйста, нет.

Я толкнула дверь.

И мой мир рухнул во второй раз.

Там был он. Адриан. Человек, который целовал мои слёзы, который обещал мне вечность. Его руки сжимали бёдра моей лучшей подруги… Кары. Моей сестры во всём, кроме крови. Единственного человека, которому я доверяла свои тайны, свою душу.

Комната пропахла потом, сексом, предательством.

Ногти Кары впивались ему в спину, пока она стонала его имя, теперь уже громче. Лицо Адриана исказилось от удовольствия… глаза закрыты, рот приоткрыт, он растворился в ней.

Я не закричала. Я не пошевелилась. Я просто стояла, и мир поплыл у меня под ногами.

Казалось, время замедлилось. Воздух был густым, удушающим. Моё сердце грохотало в ушах, но они не слышали его, они даже не видели меня.

Как поэтично. Я умирала, а они были слишком заняты своим грехом, чтобы заметить.

Что-то внутри меня треснуло… тихо, почти изящно. Мне хотелось плакать, но слёз не было. Моё сердце слишком онемело для этого.

Я медленно развернулась, каждый вздох был тяжелее предыдущего. Мне следовало уйти. Следовало уйти молча, исчезнуть, никогда не оглядываться.

Но тут холодный, почти насмешливый голос в моей голове прошептал: «Зачем уходить, не устроив небольшое шоу?»

Горькая улыбка скривила мои губы.

Мои руки двигались сами по себе, когда я вошла в кухню. Свет мигнул, осветив столешницу из нержавеющей стали, безупречную раковину. Мой взгляд упал на чайник. Я наполнила его водой, включила газ и стала ждать.

Шипение пламени вторило буре внутри меня.

Я огляделась. Мыло. Мои пальцы обхватили бутылку, выдавливая его в воду, которая начинала закипать. Пена медленно поднималась, насмехаясь, шипя, пузырясь.

Прошли минуты.

Их стоны по-прежнему доносились из спальни, всё громче, бесстыднее. Я чувствовала, как каждый звук вонзается в меня, словно осколки стекла.

Когда вода была готова, я выключила плиту и взяла чайник обеими руками. Моё отражение в стали… красные глаза, бледное лицо, дрожащие губы… я была похожа на призрака.

Может, я им и стала. Призраком, бродящим сквозь собственное разбитое сердце.

Я пошла к спальне, мои шаги были спокойными, твёрдыми, целенаправленными. Дверь всё ещё была открыта, и они по-прежнему были сплетены друг с другом, два тела, сочащиеся похотью и предательством.

На мгновение я просто смотрела на них. Смотрела, как мужчина, которого я любила, и подруга, которой я доверяла, уничтожают меня по кусочкам.

Затем, без единого слова, я подняла чайник и вылила на них кипяток.

Реакция была мгновенной.

Раздались крики… дикие, отчаянные, животные. Они отпрянули друг от друга, хватаясь за обожжённую кожу, простыни разлетелись во все стороны.

– Какого… хрена! – заорал Адриан, спотыкаясь, слезая с кровати. Кара взвизгнула, хватая подушку, чтобы прикрыться, слёзы текли по её лицу, пока она смотрела на своё ошпаренное плечо.

В комнате царил хаос… мокрые простыни, резкий запах мыла, звуки боли.

А я просто стояла. Молча. Наблюдая.

Наконец, его расширенные глаза нашли меня. – Серафина?! Какого хрена… что ты наделала…?

Кара замерла, и с её лица схлынула краска. – С-Серафина… – пролепетала она. – Это не… это не то, что ты подумала…

Я улыбнулась. Медленно. Холодно. Разбито.

– Какой приятный сюрприз.

Глава 2. Это бессмысленно

От лица Серафины

Тишина, наступившая после моих слов, была оглушительной. Комнату наполняло лишь их прерывистое дыхание, а отголоски их криков всё ещё слабо отдавались в воздухе.

Широко раскрытые карие глаза Адриана метнулись от чайника, который я всё ещё держала в руке, к моему лицу. Он выглядел как человек, увидевший призрак, восставший из могилы, и в каком-то смысле так и было. Кара, дрожа, прижимала к груди простыни, её ошпаренная кожа покраснела и пошла пятнами. Её некогда идеальные волосы прилипли к лицу, а тушь размазалась по щекам чёрными полосами.

Их полные ужаса лица преследовали меня с каждым шагом. Но вместо того чтобы сломить меня, этот образ лишь превратился во что-то мрачно-удовлетворяющее.

Я улыбнулась шире.

– Что? – спросила я, и мой голос прорезал тишину, словно стекло. – Вы оба выглядите удивлёнными. Разве вы не рады, что я здесь? – я склонила голову набок, и в моём голосе сквозила издевательская сладость. – Я просто решила присоединиться к веселью… по-своему.

Рот Кары приоткрылся, губы задрожали, а слова застряли у неё в горле. Адриан, спотыкаясь, потянулся за джинсами, прикрываясь ими. – Детка, пожалуйста… это не то, о чём ты подумала…

– Закрой свою пасть, Адриан, – мой голос был ледяным. Я подняла руку, заставляя его замолчать, прежде чем он успел продолжить. – Даже если тебе захотелось пристроить куда-нибудь эту жалкую штуковину между ног, ты мог бы выбрать буквально кого угодно. – Мой взгляд метнулся к Каре. – Но её?

На одно долгое, напряжённое мгновение никто из нас не пошевелился.

Затем Адриан сделал шажок вперёд и дрожащим голосом произнёс: – Серафина… что, чёрт возьми, ты только что сделала… ты с ума сошла?!

Я склонила голову набок, слабо улыбаясь. – С ума сошла? – тихо повторила я. – Нет, Адриан. Это вы двое сошли с ума. Сошли с ума, решив, что можете трахаться у меня за спиной, и я не замечу. Сошли с ума, делая это в нашей постели.

Губа Кары дрогнула, когда она прижала ладонь к обожжённому плечу. – Фина, пожалуйста… это не…

Звук её голоса сломал что-то во мне. Я сократила расстояние между нами прежде, чем она успела договорить, и влепила ей звонкую пощёчину.

Хлопок раздался в воздухе, как выстрел.

Она закричала, схватившись за лицо, её глаза были широко раскрыты от неверия и боли.

– Не смей, – прошипела я, и мой голос дрожал от ярости. – Не смей произносить моё имя этим ртом. Дешёвые шлюхи вроде тебя не имеют права его произносить.

Кара вздрогнула. – Фина, выслушай меня…

Звук её голоса вызвал во мне новую волну ярости. Я шагнула вперёд и снова влепила ей пощёчину, и звонкий хлопок эхом разнёсся по маленькой комнате. Она закричала, хватаясь за щеку, и новые слёзы смешивались с жгучей болью.

– Я доверяла тебе, Кара. Я любила тебя как сестру. Я делилась с тобой всем… своими секретами, мечтами, своим домом. Чего я тебе не дала? Что я сделала не так? – мой голос сорвался. – Скажи мне!

Кара зарыдала, качая головой. – Это просто случилось, Фина… Я не хотела…

– Ты не хотела? – я издала горький смешок. – Ты не хотела трахать моего парня? Предать единственного человека, который защищал тебя, когда все остальные называли тебя лгуньей? Залезть в мою постель, пока я боролась за жизнь?

Адриан схватил меня за руку. – Серафина, прекрати! Ты заходишь слишком далеко…

Я вырвалась и повернулась к нему, мой взгляд был острым, как лезвие. – Слишком далеко? Ты думаешь, я зашла слишком далеко, Адриан? Ты только что трахнул мою лучшую подругу в моей постели. Скажи мне, что после такого вообще можно считать «слишком далеко»?

Адриан снова шагнул вперёд с безумными глазами. – Хватит, Серафина! Она же извинилась! Я тоже извиняюсь, ясно? Но ты…

Он замялся, и его голос смягчился. – Ты не хотела со мной спать. Ты всё время говорила, что не готова, постоянно отталкивала меня. Что я должен был делать?

Я резко вскинула на него взгляд. – Ты должен был ждать, – прошипела я. – Ты должен был любить меня за то, какая я есть, а не за то, что я могу дать тебе в постели. Ты ведь это обещал, помнишь? Но, полагаю, для таких мужчин, как ты, обещания мало что значат.

Он стиснул зубы и пробормотал себе под нос: – Я не святой, Серафина. Я человек.

– Нет, Адриан, – холодно прошептала я. – Ты не человек. Ты эгоист. Ты слабак. Ты – это все грёбаные причины, по которым я перестала верить в любовь.

Он отвёл взгляд, в его глазах мелькнуло чувство вины, но затем он снова стиснул челюсти. – Ты даже спать со мной не хотела, – пробормотал он. – Ты постоянно меня отталкивала. Я не из камня сделан, Серафина! Я мужчина, у меня есть потребности…

Прежде чем он успел закончить, я влепила ему пощёчину. Изо всех сил.

А потом ещё раз.

Второй удар заставил его отшатнуться на шаг назад, прижимая руку к щеке. – Ты ублюдок, – сказала я сквозь стиснутые зубы. – Это твоё оправдание? Так ты это объясняешь? Ты решил удовлетворить себя с ней, потому что я не раздвинула перед тобой ноги?

Глаза Адриана сверкнули. – Ты не понимаешь! Ты всегда была отстранённой, всегда в своём собственном мире. Мне нужен был кто-то, кто действительно хотел меня…

– Кто-то, кто хотел тебя? – я издала резкий смешок без тени веселья, мои глаза блестели. – Ты имеешь в виду мою лучшую подругу. Женщину, которой я доверяла свою жизнь. Это к ней ты пошёл за утешением?

Кара тихо всхлипывала на кровати, но я не обращала на неё внимания. Мой взгляд скользнул в угол комнаты, где у стены стояла бейсбольная бита. Я медленно пошла к ней, чувствуя на себе их взгляды.

Голос Адриана был едва слышным шёпотом. – Серафина… что ты делаешь?

Кара ахнула. – Фина… пожалуйста, не надо…

Я сделала шаг к бите; вид дерева был странно успокаивающим. – Знаете, – тихо сказала я, – часть меня хочет покончить со всем прямо здесь. Я могла бы. Это было бы так просто.

Адриан с трудом сглотнул, его голос дрожал. – Серафина… не делай глупостей…

– Глупостей? – повторила я со смехом, который был похож на рыдание. – Ты считаешь меня глупой? Ты трахнул мою лучшую подругу и называешь меня глупой?

Я подняла биту. Она оказалась тяжелее, чем я ожидала, из цельного дерева, и крепко легла в мои дрожащие руки. Я приподняла её, глядя на их бледные, испуганные лица, и запах предательства густо висел в воздухе.

Мои костяшки побелели на рукоятке биты. Я подняла её достаточно высоко, чтобы заставить их вздрогнуть, чтобы страх в их глазах расцвёл.

Моя хватка усилилась. Сердце оглушительно загрохотало. На секунду я представила это… удовлетворяющий хруст ломающейся кости, прекрасный хаос, который последует за этим.

Но потом… я уронила её.

Бита глухо стукнулась об пол.

Моя грудь быстро вздымалась и опадала, пока я смотрела на них обоих. – Нет, – пробормотала я. – В этом нет нужды. Это бессмысленно. Вы не стоите усилий.

Я повернулась к зеркалу у комода и увидела своё отражение. Оно больше не было похоже на меня. Бледное лицо. Мёртвые глаза. Слабые следы слёз на щеках.

Пустой смешок сорвался с моих губ. – Если я умру завтра, – прошептала я в пустоту, – вы, вероятно, будете трахать другую женщину на моей могиле.

Они в ужасе уставились на меня, когда я снова повернулась к ним. – Между нами больше нет никакой связи, – сказала я, и мой голос теперь был спокойным, почти отстранённым. – Кара, раз уж ты решила променять годы дружбы на мужчину, теперь ты для меня ничего не значишь. И Адриан… – я сделала паузу, встречаясь с ним взглядом. – Надеюсь, она того стоила.

Подойдя к двери, я оглянулась через плечо. Вид их… полуголых, обожжённых и напуганных, должен был принести мне удовлетворение. Но всё, что я чувствовала, – это пустоту.

– Вы оба стоите друг друга, – тихо сказала я и вышла.

Глава 3. Неужели я так и умру девственником?

От лица Серафины

Дождь превращал уличные фонари в размытые золотые пятна, когда я, пошатываясь, вышла из дома Адриана, вцепившись в сумочку так, словно только она не давала мне развалиться на части. Прохладный воздух ударил в лицо, но не остудил пожар, что бушевал в моей груди. Казалось, сердце стало слишком большим для рёбер – ноющее, истерзанное и тяжёлое от всего, что только что случилось.

Я не побежала. Не могла. Небо над головой треснуло, раскаты грома прозвучали, словно издевательские аплодисменты, и с него начали срываться крупные капли… сначала редкие, потом всё чаще, пока мир не потонул в ливне. Холодный дождь промочил мои волосы до нитки, они прилипли к лицу и стекали по щекам, как слёзы, которых у меня больше не осталось.

Конечно же, пошёл дождь. Как поэтично. У вселенной жестокое чувство юмора.

– Ну давай, усугуби мои страдания, – пробормотала я, полусмеясь-полузадыхаясь. Голос сорвался на этом звуке. – Как раз вовремя.

Но я не сдвинулась с места. Не стала прикрываться или искать укрытие. Я просто стояла посреди дороги, оцепеневшая и опустошённая, позволяя дождю смыть всё… его предательство, её ложь, моё неверие. Вода была холодной, почти ледяной, но не могла заглушить тупую боль, что разъедала меня изнутри. Я побрела дальше, без цели, туфли шлёпали по мокрому асфальту, пока город не превратился в размытое пятно из теней и неона.

Какое преступление я совершила, чтобы заслужить такое? Что я сделала настолько неправильно, что жизнь продолжает отбирать у меня всё, за что я пытаюсь ухватиться?

Голос доктора отдавался в голове эхом, как проклятие, от которого не избавиться. «Мне очень жаль, мисс Серафина, но лекарства нет».

Нет лекарства. Нет шансов. Нет надежды. Год… если повезёт. Скорее всего, полгода. А может, и меньше.

А теперь Адриан. Мой Адриан. Я всё ещё видела, как он смотрел на неё, как его тело двигалось в такт с её телом. Стон Кары до сих пор стоял у меня в ушах – резкий, отвратительный, раскалывающий череп.

Это было не просто предательство, это было уничтожение.

Я поднесла руку к лицу, вытирая слёзы, которые уже смешались с дождём. «Ты и так умираешь», – прошептала я себе, и мои слова дрожали от горечи. – «Так зачем бороться за то, что уже потеряно? Зачем держаться за то, что с самого начала было не твоим?»

У обочины притормозило такси. Я подняла руку, чтобы его остановить. Она казалась свинцовой, пальцы дрожали. Водитель опустил стекло и, увидев, какая я промокшая, нахмурился. «Мисс, с вами всё в порядке? Куда едем?»

– В лаунж «Черная Вуаль», – ответила я, назвав первое, что пришло на ум – частный бар, который я когда-то видела, но в котором ни разу не была. Мой голос прозвучал отстранённо, словно чужой. – И не беспокойтесь о счётчике, – добавила я, доставая из сумочки мятые купюры. – Сколько бы ни стоило, остальное себе.

Он поколебался, но кивнул и тронулся с места. Я уставилась в окно, наблюдая, как город проносится мимо водянистыми золотыми и синими полосами. Из стекла на меня смотрело моё отражение… бледное, сломленное, призрак с лицом той, кто когда-то мечтал о будущем.

Когда мы остановились, я, не глядя, расплатилась и толкнула дверцу. Ночной воздух снова ударил в лицо, резкий и холодный. Вход в «Черную Вуаль» слабо светился: узкий проём, залитый багровым светом. Изнутри глухо доносились басы – низкое, ровное сердцебиение, совсем не похожее на моё.

Внутри было сумрачно и тепло. В воздухе сплетались ароматы дыма и парфюма. Люди смеялись, выпивали, двигались – они были живыми, и я внезапно им позавидовала. Я нашла свободную кабинку в затенённом углу. Она не была полностью скрытой, но там было достаточно темно, чтобы можно было притвориться невидимкой.