Полная версия:
Нюта Весенняя Нить ветра
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Анна закричала — не от боли, от невозможности терпеть эту полноту. Ей казалось, что её растягивают изнутри, что тело становится больше, чем оно есть, что кожа вот-вот лопнет по швам.
Вторая волна была другой. Не взрывом, а подъёмом. Бесконечным, медленным подъёмом на гору, вершины которой не было видно.
Она чувствовала каждый миллиметр этого подъёма — как тепло поднимается от пальцев ног к коленям, от коленей к бёдрам, от бёдер к животу, от живота к груди, от груди к горлу. И когда оно достигло горла, она запела.
Не словами. Не мелодией. Просто звуком — тем же, которым кричат новорождённые, когда впервые вдыхают воздух.
Вторая вспышка длилась вечность.
Когда она закончилась, Анна не могла двигаться. Она лежала на спине в воде, раскинув руки, и смотрела, как золотистая пыльца поднимается от её тела к куполу из корней. Своя пыльца. Густая, яркая, живая.
— Две, — сказал Тириэль, и его голос теперь дрожал. — Осталась одна.
— Не надо, — прошептала Анна. — Пожалуйста. Я больше не выдержу.
— Выдержишь.
Он встал.
Вода заколыхалась, и Анна увидела его тело целиком — впервые без одежды, без прикрытия, без полутонов. Белая кожа, отливающая голубизной. Тёмные соски, твёрдые, как и у неё сейчас. И там, ниже живота — то, что она старалась не разглядывать, но не могла отвернуться.
Эльфы не были похожи на людей в этом месте. Не больше, не меньше — другие. Гладкие, светящиеся, с лёгким изгибом вверх, как молодой побег. И этот побег был твёрдым и большим.
— Ты возбуждён, — сказала Анна.
— Это вода, — ответил Тириэль. — Лунный настой действует на всех.
— Ты врёшь.
Он не ответил. Подошёл к ней в воде, сел рядом — так близко, что их бёдра почти касались. Поднял руку, положил ей на затылок и притянул к себе. Не для поцелуя, а для того, чтобы её подбородок коснулся его шеи.
— Третья вспышка будет другой, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Первые две дала вода. Третью дам я.
— Как?
— Песней. Но не той, что в прошлый раз, а той, которую поют только один раз. Той, после которой связь либо становится нерушимой, либо рвётся навсегда.
— А если рвётся?
— Ты умрёшь. Я тоже. Но не сразу. Я буду жить с дырой внутри, пока она не зарастёт. А зарастает она сто лет.
Она посмотрела в его серые глаза. Впервые без страха, без ненависти, без желания ударить.
— Почему ты рискуешь?
— Потому что, — он запнулся, впервые запнулся. — Потому что, Анна, если я не сделаю этого сейчас, я сделаю это позже, но уже без песен. А без песен это будет насилие, которое убьёт нас обоих.
Он начал петь, и мир исчез.
Третья волна не была похожа ни на первую, ни на вторую. Это была не волна — это был потоп. Цунами. Конец света.
Анна чувствовала, как её тело растворяется в воде, в свете, в его голосе. Она перестала понимать, где её руки, где его руки, где вода, где воздух. Всё смешалось в одно — горячее, золотое, бесконечное.
Она кончала и не могла остановиться. Волна шла за волной, и между ними не было пауз, не было передышек, не было ничего, кроме этого бесконечного падения в себя.
Когда всё закончилось, она лежала у него на груди. Мокрая, дрожащая, опустошённая. И впервые чувствовала, как под её щекой бьётся его сердце — слишком быстро для эльфа, слишком громко для того, кто называет себя холодным.
— Три, — прошептал Тириэль куда-то в её волосы. — Ошейник упадёт через три дня. Если захочешь уйти — уйдёшь.
Анна закрыла глаза. Она уже знала, что не уйдёт.
Не потому, что не могла, а потому что не хотела.
Глава 7. Отказ
Три дня.
Три дня она ждала, когда упадёт ошейник.
Три дня вслушивалась в своё тело, пытаясь уловить момент, когда серебряные браслеты на запястьях потеряют силу.
Они всё ещё были здесь — холодные, гладкие, плотно облегающие кожу. Но Анна чувствовала, как внутри них что-то меняется. Металл стал теплее.
Иногда, по ночам, он светился — тусклым, молочным светом, похожим на тот, что исходил от воды в лунной бане.
Тириэль не приходил.
В первый день после бани Анна проснулась с ощущением, что её тело переплавили и отлили заново. Каждый мускул, каждая косточка, каждый миллиметр кожи чувствовались острее, ярче, реальнее, чем когда-либо в прошлой жизни.
Она провела ладонью по животу и ахнула — прикосновение отозвалось не просто теплом, а целой симфонией. Словно под кожей у неё жил не один человек, а целый хор, и каждый голос пел свою мелодию.
Пыльца.
Она впиталась. Стала частью неё. Анна могла теперь чувствовать её — тонкую, золотистую нить, которая пульсировала где-то у основания позвоночника. Свою собственную пыльцу. Ту, что научилось создавать её тело.
На второй день она попыталась вызвать её сама. Закрыла глаза, вспомнила ощущение нити ветра, его голос, его пальцы в воде, и почувствовала, как внутри загорается маленький, тёплый огонёк. Не вспышка. Даже не предвкушение. Просто намёк. Но он был.
На третий день ошейник не упал.
Анна проснулась, посмотрела на запястья — серебряные браслеты блестели в утреннем свете, как ни в чём не бывало. Она подождала час. Два. Пять. Вечером, когда синий свет сменился лиловым, она поняла: что-то пошло не так.
Она нашла Тириэля в дальней части дома.
Он сидел на корнях, которые выступали из стены, образуя нечто вроде балкона над пропастью.
Внизу, далеко-далеко, шумел лес — не тот, живой и ручной, что окружал дом, а настоящий, дикий, полный теней и голосов, которых её человеческое ухо не могло разобрать.
— Ошейник не упал, — сказала Анна, останавливаясь у него за спиной.
— Я знаю, — ответил Тириэль, не оборачиваясь.
— Ты говорил, что трёх вспышек достаточно.
— Для полукровки с чистой эльфийской кровью достаточно. — Он повернул голову, и в свете двух лун его лицо казалось вырезанным из кости. — Но ты не чистая полукровка. В тебе слишком много человеческого. Твоё тело научилось создавать пыльцу, но не научилось её удерживать. Она уходит так же быстро, как приходит.
— И что теперь? — Анна подошла ближе. — Ещё одна вспышка? Две? Десять?
— Не знаю. — Он произнёс эти слова так, будто выплёвывал камень. — Никто не знает. Ты — первая, чьё человеческое начало так сильно сопротивляется эльфийской магии.
— Первая, кого ты встретил?
— Первая, о ком я слышал. — Он встал, и Анна увидела, что он бледен.
Бледнее обычного — настолько, что голубоватые вены просвечивали на висках, как трещины на тонком фарфоре.
— Пыльца, которую ты создала, связана со мной. Твоя утечка — это моя потеря. Каждую ночь я слабею настолько, насколько ты опустошаешься.
— Ты не говорил мне этого.
— Потому что это ничего не меняет. — Он шагнул к ней, и в его глазах Анна увидела ту же холодную, тяжёлую решимость, что и в бане. — Ты всё равно должна научиться. Или мы оба умрём.
Она хотела спросить — почему он не бросит её? Почему не продаст другому? Почему рискует своей жизнью ради какой-то полукровки с невольничьего рынка? Но вопрос застрял в горле, потому что в этот момент она поняла.
Он не мог её бросить.
Связь, о которой он говорил в первый день, была не просто магической нитью. Это было что-то большее. Что-то, что врастало в него так же глубоко, как пыльца врастала в неё. Он был привязан к ней так же сильно, как она к нему. Может быть, даже сильнее.
— Тириэль, — сказала она тихо. — Я хочу кое-что попробовать.
— Что?
— То, чему ты меня не учил.
Она сделала шаг к нему. Потом второй. Он не отступил, но Анна видела, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулаки.
— Не надо, — сказал он.
— Ты даже не знаешь, что я хочу сделать.
— Знаю. — Его голос стал ниже, почти угрожающим. — Ты хочешь коснуться меня. По-человечески. Губами. Руками. Ты хочешь взять то, что не даётся.
— А ты хочешь дать, — сказала Анна. — Я видела тебя в бане. Ты хотел. Ты дрожал.
— Желание и действие — не одно и то же, — отрезал он. — Я могу хотеть войти в тебя каждую секунду каждого дня, но если я сделаю это — наша связь порвётся. Твоя пыльца погаснет. Ты умрёшь за минуту. Я — за год, но этот год без тебя будет длиннее, чем сто лет с кем-то ещё.
Анна остановилась в шаге от него.
Она смотрела на его губы — бледные, сухие, с тонкой трещиной посередине. На его скулы, на его глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни стали. Была только боль. Древняя, выученная боль существа, которое привыкло не чувствовать, потому что чувства убивают.
— А если не войти? — спросила она. — Если просто поцеловать?
— Это тоже насилие, — сказал Тириэль. — Для нас. Для эльфов. Поцелуй — это не приветствие и не ласка. Это обещание. Клятва. Тот, кто целует, берёт на себя ответственность за жизнь того, кого целуют. А я не могу взять ответственность за тебя, потому что если возьму, а потом потеряю, я сойду с ума.
Она не послушалась.
Она протянула руку и коснулась его щеки. Кожа под её пальцами была холодной, гладкой, как шлифованный камень. Но под кожей — под этой ледяной маской — пульсировало тепло. Живое, настоящее, испуганное.
Тириэль замер.
— Убери руку, — сказал он сквозь зубы.
— Нет.
— Анна.
Она услышала своё имя в его устах и поняла, что не может остановиться. Она поднялась на цыпочки и прижалась губами к его губам.
Это был не поцелуй в человеческом понимании. Ни нежности, ни страсти, ни даже намёка на опыт. Просто прикосновение. Кожа к коже. Тепло к холоду.
Но для Тириэля это оказалось катастрофой.
Он отшатнулся так, будто его ударили. Отлетел на три шага, врезался спиной в корни, и Анна услышала, как хрустнуло — не дерево, не кость, а что-то другое. Невидимое. То, что связывало их.
Воздух между ними полыхнул синим.
Анна почувствовала, как внутри неё что-то рвётся. Не больно — страшно. Как будто кто-то перерезал канат, на котором она висела над пропастью.
Пыльца в основании позвоночника вспыхнула и погасла. Тепло, которое она научилась чувствовать, исчезло, оставив после себя холодную, звенящую пустоту.
— Что ты наделала, — прошептал Тириэль.
Он стоял, прижимая руку к груди, и Анна видела, как между его пальцами сочится свет. Не кровь — свет. Тёплый, золотистый, жидкий. Он вытекал из него, как вода из разбитого кувшина.
— Я не… — Анна попятилась. — Я просто хотела…
— Ты просто хотела, — повторил он, и голос его сломался. — Вы, люди, всегда просто хотите. Вы хотите, берёте, ломаете, а потом удивляетесь, почему всё вокруг вас рассыпается.
Он убрал руку от груди. На коже, прямо под ключицей, зияла трещина. Не рана, а именно трещина, как на старой стене, сквозь которую сочился свет.
— Наша связь повреждена, — сказал Тириэль. — Не порвана. Но повреждена. Пыльца, которую ты создала, утекает через эту трещину. И моя тоже.
— Как это исправить?
— Никак. — Он поднял на неё глаза — серые, мёртвые, без единой искры. — Только время. Или ещё одна вспышка. Достаточно сильная, чтобы залатать разрыв. Но ты не получишь её сейчас. Твоё тело закрылось. Оно боится.
— Я не боюсь.
— Боится, — повторил он. — Не ты. Твоё тело. Оно почувствовало, что я отшатнулся, и решило, что я — угроза. Теперь оно будет сопротивляться любой моей попытке дать тебе пыльцу.
Он опустился на корни, закрыл лицо руками. Анна никогда не видела его таким — сломленным, уставшим, почти человеческим.
— Уходи, — сказал он глухо. — Пожалуйста. Просто уйди.
Но она не ушла, а села рядом с ним на корни, свесила ноги в пропасть и стала смотреть на лес внизу.
Тени двигались между стволами, и где-то далеко-далеко пела ночная птица — низким, тягучим голосом, похожим на плач.
— Я не знала, что так выйдет, — сказала она тихо.
— Знала бы — не сделала?
— Сделала бы, — ответила Анна после долгой паузы. — Потому что я хотела тебя поцеловать. Не чтобы навредить. Не чтобы взять. Просто… хотела. Впервые в этом чужом мире я захотела чего-то по-настоящему. Не потому, что масло или пыльца, а потому, что это ты.
Тириэль молчал так долго, что она подумала — он ушёл в себя, в ту эльфийскую медитацию, о которой он говорил. Но потом он убрал руки от лица и посмотрел на неё.
Свет двух лун падал на его лицо, делая трещину на груди ещё более заметной. Свет сочился из неё, и Анна видела, как он медленно, по капле, уходит в ночной воздух.
— Если я выживу, — сказал он тихо, — то только потому, что ты будешь рядом. Не как рабыня. Как… я не знаю, как. Эльфы не придумали слова для того, что происходит между нами.
— Может, потому, что это человеческое слово? — спросила Анна.
— Может быть.
Она положила голову ему на плечо. Он не отодвинулся. Не обнял. Просто сидел, глядя в пропасть, пока свет из трещины на его груди не перестал сочиться и не затянулся тонкой, бледной плёнкой.
Ошейник на её запястьях всё ещё блестел в лунном свете, но теперь Анна знала: он упадёт не тогда, когда её тело научится держать пыльцу.
Он упадёт тогда, когда они оба научатся не бояться.
Глава 8. Истечение срока
Прошло десять дней.
Анна считала их по трещине на его груди. Каждое утро она просыпалась, находила Тириэля в зале с живыми стенами и смотрела на то место под ключицей, где зиял разрыв.
Трещина то уменьшалась, то снова расползалась, но никогда не затягивалась полностью. Свет сочился из неё постоянно — слабый, болезненный, похожий на светлячка, запертого в банке.
Он не жаловался. Не говорил о боли. Вообще почти не говорил.
Они жили в странной, тяжёлой тишине. Тириэль приносил еду — ягоды, лепёшки, иногда кусок мяса, запечённого в листьях, от которого пахло дымом и можжевельником. Он ставил миску на пол и уходил. Анна ела одна. Спала одна. Пыталась вызвать пыльцу и чувствовала только холодную пустоту там, где раньше горел огонь.
На пятый день она попробовала заговорить с ним.
— Тириэль.
Он остановился в проходе, не оборачиваясь.
— Ты должен есть.
— Я не голоден.
— Ты бледнеешь. Каждый день сильнее.
— Это не имеет значения.
Он ушёл, и Анна осталась сидеть с миской в руках, глядя на закрывшуюся стену из живых корней. Впервые за всё время она почувствовала не злость, не страх, не желание, а что-то другое. Тяжёлое, липкое, похожее на отчаяние.
На седьмой день она проснулась от того, что её тело горело.
Не так, как от масла цветущей ивы — грубо, насильственно. И не так, как от пыльцы — сладко, бесконечно. По-другому. Болезненно. Как будто внутри неё кто-то разводил костёр из сырых веток: много дыма, мало тепла, и каждый вдох режет лёгкие.
Она села на листьях, подтянула колени к груди и увидела, что браслеты на запястьях почернели.
Не потускнели, а именно почернели. Серебро стало тёмным, как старый дымчатый топаз, и на нём выступили тонкие, паутинные трещины.
— Ошейник умирает, — сказал Тириэль.
Он стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку. Сегодня он выглядел хуже, чем когда-либо — под глазами залегли лиловые тени, губы потрескались, а трещина на груди светилась ярче, чем обычно.
— Что значит «умирает»? — спросила Анна.
— Значит, что серебро теряет силу. Не потому, что ты освобождаешься, а потому, что умираешь. Твоё тело перестаёт бороться. Оно сдаётся. И ошейник, который держал тебя в этом мире, сдаётся вместе с ним.
— Я не сдаюсь.
— Твоё тело — да, — сказал Тириэль. — Каждую ночь ты теряешь пыльцу. Каждую ночь я теряю её вместе с тобой. Моя трещина не заживает, потому что ей нечем заживать. Мы оба истекаем, Анна. Ты — быстрее. Я — медленнее. Но финал один.
Он вошёл в зал, сел напротив неё на корточки. Вблизи он был ещё более пугающим — кожа на скулах натянулась, как пергамент, глаза ввалились.
— У тебя осталось три дня, — сказал он. — Максимум. На четвёртый твоё сердце остановится.
— А у тебя?
— У меня — сто лет. Но сто лет без тебя. С дырой, которая не зарастёт никогда. С памятью о том, что я мог тебя спасти и не спас.
Он замолчал. Анна смотрела на него, и впервые за всё время ей не хотелось ни ударить его, ни поцеловать, ни закричать. Хотелось только одного, чтобы он перестал смотреть на неё как на покойницу.
— Ты говорил, — сказала она медленно, — что есть способ. Отчаянный.
Тириэль поднял на неё глаза. В них не было ни холода, ни стали — только пустота. Та самая пустота, которую Анна чувствовала внутри себя.
— Есть, — сказал он. — Один. Но он может убить нас обоих.
— Расскажи.
Он помолчал, собираясь с мыслями — или с силами.
— Внизу, под этим домом, есть место, — начал он. — Старое место. Там, где корни встречаются с сердцем леса. Эльфы не ходят туда. Даже самые древние из нас. Потому что там нет магии. Там только чистая, первобытная сила. Желание. Голод. То, из чего родился наш мир, прежде чем мы научились петь и плести нити.
— Ты хочешь отвести меня туда?
— Я хочу, чтобы ты получила ещё одну вспышку там, — сказал Тириэль. — Не от меня. От леса. От земли. От того, что было до песен и до правил. Если ты выживешь, твоё тело запомнит, как дышать. Если нет…
Он не договорил.
— А ты? — спросила Анна. — Что будет с тобой?
— Я пойду с тобой. — Его голос стал твёрже. — В этом месте моя магия не работает. Я буду таким же беспомощным, как ты. Может быть, даже более беспомощным, потому что я привык контролировать, а там контроля нет.
— Зачем ты идёшь?
Тириэль посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом протянул руку и коснулся её щеки. Впервые с того вечера, когда она поцеловала его и сломала их связь. Его пальцы были холодными, сухими, почти неживыми.
— Потому что, Анна, — сказал он тихо, — я не хочу жить сто лет, зная, что мог быть рядом с тобой в последний миг и не был.
Она накрыла его ладонь своей. Кожа к коже. Тепло к холоду. На этот раз трещина на его груди не полыхнула синим — только слабо, болезненно замерцала, как угасающий уголёк.
— Когда идём? — спросила Анна.
— Завтра на рассвете, — ответил Тириэль. — Выспись. Ешь. Пей. Завтра тебе понадобятся все силы, которые остались.
Он убрал руку, встал и пошёл к выходу. У самого прохода остановился.
— Анна.
— Да?
— Если мы выживем, — сказал он, не оборачиваясь, — я научу тебя целовать меня правильно. По-эльфийски. Чтобы это не ломало, а строило.
Он ушёл.
Анна осталась сидеть на листьях, прижимая ладонь к щеке, где всё ещё горело тепло его пальцев. Браслеты на запястьях почернели ещё сильнее, но внутри, глубоко-глубоко, там, где последние десять дней была только пустота, затеплилось что-то крошечное, тёплое, живое.
Уже не пыльца, а надежда.
Она не спала эту ночь. Не потому, что боялась — потому, что не хотела пропустить ни одного мгновения. Лежала на спине, смотрела, как золотистые прожилки на стенах пульсируют в такт её сердцу, и думала.
О том, какой была её прошлая жизнь. Офис, съёмная квартира, парень, который не смотрел на неё так, как Тириэль смотрел сейчас, даже когда она умирала.
О том, что она почти не помнила своего человеческого лица.
О том, что, возможно, это не случайность. Возможно, она всегда была полукровкой. Просто не знала.
Под утро, когда синий свет за стенами начал сменяться розовым, она услышала шаги.
Тириэль стоял в проходе, одетый в чёрное, с собранными в узел волосами. Сегодня он выглядел почти так же, как в первый день на аукционе — прямой, холодный, неуязвимый. Только тени под глазами и трещина на груди выдавали правду.
— Готова? — спросил он.
— Нет, — ответила Анна, вставая. — Но пойду.
Он кивнул и протянул руку. Не для поцелуя. Не для объятия. Просто — ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты. Приглашение.
Анна вложила свою ладонь в его.
И они пошли вниз — туда, где корни встречаются с сердцем леса.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
