Нюта Весенняя Нить ветра

Глава 5. Прикосновение издалека

Она проснулась от того, что лес дышал ей в затылок.

Не ветер — сам лес. Тёплый, влажный выдох сквозь стены из живой древесины, пахнущий корой, мёдом и чем-то сладковато-гнилым, как перезревшие фрукты. Анна лежала неподвижно и чувствовала, как этот выдох скользит по шее, по позвоночнику, по ягодицам — и в тех местах, где воздух касался кожи, оставались следы. Невидимые. Горячие.

Вчерашняя пыльца впиталась в поры. Анна знала это, потому что тело изменилось. Оно стало легче. Чувствительнее. Когда она провела ладонью по собственному бедру, ей показалось, что она трогает не кожу, а что-то более живое — мокрый шёлк, лепесток, только что раскрывшийся на солнце.

Она села. Листья посыпались с плеч. Сквозь стены пробивался синий предрассветный свет — значит, до рассвета ещё около часа.

Тириэль вошёл без стука. Как всегда.

Сегодня он был без рубашки.

Анна не успела отвернуться. Не успела прикрыться, потому что прикрываться было нечем, спала она голая, и вчера ей было всё равно, а сегодня вдруг стало не всё равно. Тело, которое вчера принадлежало только ей, сегодня вдруг стало… наблюдаемым.

Он нёс в руках свёрток из тёмной ткани и смотрел прямо на неё — на её грудь, на живот, на бёдра — с тем же холодным, изучающим выражением, с каким рассматривал бы карту перед битвой.

— Надень это, — сказал он, кинув свёрток на листья. — Сегодняшний урок требует, чтобы ты была одета. Частично.

— Частично? — переспросила Анна, разворачивая ткань.

Это оказалось платье. Если это можно было назвать платьем. Тонкое, почти прозрачное, цвета молодой листвы, оно состояло из двух длинных полотнищ, скреплённых на плечах серебряными пряжками. Ни пояса. Ни застёжек на груди. Ничего, что могло бы скрыть то, что достойная женщина привыкла скрывать.

— Это издевательство? — спросила она.

— Это необходимость, — ответил Тириэль, отвернувшись к стене. — Нить ветра требует, чтобы между твоей кожей и воздухом было как можно меньше преград. Но полностью голая ты будешь отвлекаться. На себя. На меня. Это платье — компромисс.

Анна натянула ткань через голову. Та скользнула по телу, как вода — холодная, гладкая, неприлично лёгкая. Сквозь неё было видно всё. Соски. Рёбра. Тёмный треугольник внизу живота. Она почувствовала, как щёки заливает жаром.

— Готово, — сказала она сквозь зубы.

Тириэль повернулся. Окинул её взглядом — долгим, медленным, от ключиц до колен. Его лицо ничего не выражало.

— Сядь в центр зала, — сказал он. — Ноги скрести. Руки на колени. Ладони вверх.

— Как на медитации?

— Как на казни, — поправил он. — Разница только в том, кто будет палачом.

Она села. Ладони вверх. Ноги скрещены. Ткань платья собралась в складки на бёдрах, открывая их почти полностью.

Анна смотрела прямо перед собой, стараясь не дышать слишком глубоко, потому что каждый глубокий вдох поднимал грудь, а это делало верхнюю часть платья ещё более прозрачным.

Тириэль сел напротив. В трёх шагах. Тоже на пол — впервые. Ноги скрещены. Руки на коленях. Ладони вверх.

— Нить ветра — это древнейшая из наших искусств, — сказал он. — Люди называют её магией прикосновения. Это неправильно. Нить ветра не прикасается. Она предлагает и принимает ответ.

Он поднял правую руку и медленно, очень медленно провёл ею в воздухе — от своего сердца к её сердцу. Расстояние между ними не изменилось, но Анна почувствовала тонкую, едва уловимую вибрацию. Как будто кто-то провёл пальцем по воздуху между ними, и воздух этот стал плотным, тягучим, как шёлк.

— Сосредоточься на своей груди, — сказал Тириэль. — На левой. Чувствуешь?

Она не хотела чувствовать, но тело уже откликнулось: левый сосок затвердел, и ткань платья обозначила это с неприличной отчётливостью.

— Да, — прошептала Анна.

— Это не я, — сказал Тириэль. — Это ты. Нить ветра только усиливает то, что уже есть. Она не создаёт желание, а пробуждает его.

Его пальцы шевельнулись в воздухе, и вибрация переместилась ниже. На живот. На то место, где под тонкой тканью платья кожа уже начала гореть.

— Сегодня ты научишься управлять нитью сама, — сказал он. — Я буду вести. Ты — повторять. И ты не будешь касаться себя руками.

— Как я могу коснуться себя без рук?

— А вот сейчас узнаешь.

Он сделал движение — плавное, круговое, похожее на то, как гладят воду, чтобы разогнать рябь. И в тот же момент Анна почувствовала, как что-то горячее и лёгкое одновременно обвилось вокруг её правого запястья. Невидимое. Неосязаемое. Но абсолютно реальное.

— Это нить, — сказал Тириэль. — Она идёт от моих пальцев к твоей коже. Через неё я чувствую тебя. Через неё ты можешь чувствовать себя. Сейчас я отпущу её. Ты поймаешь и проведёшь там, куда я скажу.

Он разжал пальцы, и вибрация исчезла. Анна осталась сидеть с поднятой рукой, чувствуя только пустоту там, где только что было тепло.

— Поймай, — повторил он.

— Как? Я не…

— Не думай. Чувствуй. Где сейчас твоё тело хочет, чтобы его коснулись?

Анна замерла. Вопрос ударил в то место, о котором она старалась не думать. Тело хотело. Оно хотело всё время — с того самого момента, как масло цветущей ивы впиталось в кожу, как первая пыльца взорвалась под рёбрами, как она лежала на листьях и смотрела, как золотистые искры оседают на животе.

Оно хотело прямо сейчас.

— Не стыдись, — сказал Тириэль тихо. — Стыд — это стена, а стены не проводят нить.

Анна закрыла глаза.

Она представила, что её тело — это карта. Горячая карта, на которой одни места горели ярче других. Шея. Внутренняя сторона бёдер. И там, между ног, где платье уже промокло насквозь, потому что тело не умело врать.

Она протянула руку — не физическую, а ту, другую, о которой даже не знала, и поймала.

Нить пришла сама. Тонкая, тёплая, она легла в её воображаемую ладонь, как доверчивая змея. Анна ахнула, потому что в тот же момент почувствовала свою собственную грудь. Своими пальцами, которые на самом деле не двигались.

— Хорошо, — сказал Тириэль, и его голос звучал откуда-то издалека, сквозь вату. — Теперь проведи нитью по левому соску. Медленно. Круговыми движениями.

Анна сделала, как он сказал, и чуть не закричала.

Ощущение было таким, будто она ласкает себя сама, но в десять раз острее. Каждый миллиметр кожи отзывался вспышкой, каждая клетка тела пела. Она чувствовала, как сосок твердеет под невидимым прикосновением, как тепло растекается по груди, как второй сосок начинает ныть от нетерпения: коснись и меня, коснись!

— Не торопись, — голос Тириэля стал тише, почти шёпотом. — Нить любит медленность. Она хочет, чтобы ты чувствовала каждый миг.

— Почему… — Анна с трудом разлепила губы, — почему ты не… не делаешь это сам?

— Потому что тогда ты не научишься. — Пауза. — И потому, что если я сейчас возьму нить в свои руки, всё закончится за десять секунд, а мне нужно, чтобы ты продержалась час.

Анна открыла глаза.

Тириэль сидел напротив, и впервые она увидела на его лице не холод, не скуку и не терпение хирурга, а напряжение. Жилы на шее вздулись. Пальцы, лежащие на коленях и слегка дрожали.

Он тоже чувствовал. Через нить. Всё, что чувствовала она.

— Продолжай, — сказал он хрипло. — Спускайся ниже. Живот.

Она провела нитью по животу — по впадине между рёбрами, по дорожке тёмных волос, которая уходила вниз, под ткань.

Каждое движение отдавалось пульсацией в клиторе. Там, внизу, стало мокро настолько, что платье прилипло к коже, и это прикосновение мокрой ткани само по себе было почти невыносимым.

— Ниже, — приказал Тириэль.

— Я не могу, — выдохнула Анна. — Если я пойду ниже, я…

— Кончишь, — закончил он. — Знаю. Поэтому ты остановишься за мгновение до этого и удержишь нить на грани.

— Зачем?

— Чтобы понять, что удовольствие — это не только пик. Удовольствие — это сам подъём. И чем дольше ты идёшь вверх, тем выше будет вершина.

Она ненавидела его за эти слова. Ненавидела за то, что они были правдой. Ненавидела за то, что её тело слушалось его голоса больше, чем её собственной воли.

Нить скользнула ниже. Коснулась клитора через ткань, и Анна закусила губу до крови.

— Остановись, — сказал Тириэль.

Она остановилась. Рука, державшая нить, замерла в миллиметре от пика. Тело дрожало крупной дрожью. Слёзы — от напряжения, от злости, от невыносимого «почти» — текли по щекам.

— Хорошо, — сказал Тириэль. — Отпусти нить.

— Не могу, — прошептала она. — Она не отпускает меня.

— Может. Просто разожми пальцы.

Анна представила, как разжимает воображаемую ладонь. Нить выскользнула, свернулась и исчезла. Тело осталось на грани — дрожащее, пульсирующее, голодное.

Тириэль встал. Подошёл к ней. Наклонился и взял её за подбородок — впервые коснулся кожи. Его пальцы были холодными, как лёд, и от этого контраста Анна чуть не закричала снова.

— Ты продержалась пятнадцать минут, — сказал он. — В следующий раз будет полчаса. Потом час. К концу цикла ты сможешь водить нить часами, не кончая. И тогда третья вспышка будет такой, какой не было ни у одной полукровки за последние сто лет.

Он отпустил её лицо, повернулся и пошёл к выходу.

— Тириэль, — окликнула она, и эльф остановился, не оборачиваясь.

— Ты дрожал, — сказала Анна. — Когда я вела нить. Ты дрожал.

Молчание. Долгое, тяжёлое.

— Нить связывает двоих, — сказал он наконец. — Что чувствует один, отзывается в другом. Я не железный, лот семнадцать. У меня тоже есть тело.

— И что оно чувствовало?

Он обернулся. В серых глазах горело что-то тёмное, опасное, то, что она пока не умела читать.

— Оно чувствовало, — сказал он медленно, — что если я не уйду сейчас, то через минуту порву это дурацкое платье и войду в тебя так, как эльфы не входят в женщин уже тысячу лет. А потом ты умрёшь. И я умру вместе с тобой, потому что магия моего дома не переживёт такого насилия.

Он ушёл.

Анна осталась сидеть на листьях, в мокром прозрачном платье, с телом, которое всё ещё дрожало на грани, и с одной мыслью, от которой кровь приливала к щекам быстрее, чем от любой нити.

Он хотел её.

Не как рабыню. Не как лот семнадцать, а как женщину.

И это было страшнее, чем любая магия.

Глава 6. Лунная баня

Она не спала эту ночь.

Не потому, что боялась, а потому, что тело отказывалось засыпать. Оно всё ещё было там, на грани, с зажатой в кулаке невидимой нитью, с пульсацией там, где нить коснулась и замерла. Анна лежала на спине, смотрела в потолок из живых ветвей и считала золотистые прожилки.

Семнадцать. Сорок три. Восемьдесят девять…

Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед внутренним взором вставало его лицо. Не холодное, не маска, а то, другое, которое мелькнуло на секунду перед уходом. С жилами на шее, с дрожащими пальцами, с глазами, в которых горело то, что он называл «насилием», а она назвала бы «желанием», если бы не боялась этого слова.

Под утро она провалилась в тяжёлый сон без сновидений, а проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо.

— Вставай, — сказал Тириэль. — Сегодня баня.

Анна села, протирая глаза. Сквозь стены пробивался белый свет — полдень. Она проспала почти шесть часов.

— Баня? — переспросила она хрипло. — У эльфов есть бани?

— У эльфов есть всё, — ответил он. — Просто не всё называется так, как у людей.

Он ждал, пока она встанет, и пошёл вперёд, не оглядываясь. Анна потянулась было за вчерашним платьем, но Тириэль сказал, не оборачиваясь:

— Оставь. В бане одежда не нужна.

Она замерла с тканью в руках. Потом медленно положила её обратно на листья.

Они шли по живому коридору — стены пульсировали, пол под ногами был тёплым и упругим, как плоть. Воздух становился всё влажнее, тяжелее, пахнущий сначала сырой корой, потом мятой, потом чем-то пряным, похожим на имбирь.

Анна шла за Тириэлем, стараясь не смотреть на его спину — широкие плечи, позвонки, выступающие под тонкой кожей, поясница, уходящая в штаны из мягкой кожи.

Она смотрела. И ненавидела себя за это.

Коридор вывел в круглую пещеру. Не из камня — из корней. Огромные, переплетённые корни образовывали купол над головой, а сквозь щели между ними сочился дневной свет, разбиваясь на тысячи зелёных и золотых бликов.

В центре пещеры был бассейн. Неглубокий, выложенный гладкой галькой, с водой такого цвета, будто в неё выжали весь лунный свет сразу — молочно-белую, мерцающую, живую.

— Это здесь, — сказал Тириэль, стягивая через голову рубашку.

Анна смотрела, как его тело открывается слоями — сначала плечи, потом грудь, гладкая, без единого волоска, с твёрдыми, как галька, сосками, потом живот, расчерченный тонкими линиями мышц, потом…

Она отвернулась.

— Стесняешься? — Голос Тириэля звучал ровно, но в нём проскользнуло что-то, отдалённо похожее на усмешку. — После того, как вчера ты водила нитью по собственному телу на моих глазах?

— Это было другое, — сказала Анна в стену.

— Чем?

— Тем, что я не видела тебя.

Молчание. Потом шорох ткани — он снял штаны. Анна зажмурилась.

— В бане не смотрят, — сказал Тириэль. — В бане чувствуют. Иди за мной.

Она услышала всплеск воды. Тёплый, влажный звук, от которого у неё внутри что-то сжалось. Она открыла глаза — Тириэль уже сидел в бассейне, вода доходила ему до груди. Он откинулся на корни, закрыл глаза и, казалось, не обращал на неё никакого внимания.

— Иди, — повторил он. — Или мне выйти и занести тебя?

Анна стояла голая под зелёными бликами, чувствуя, как воздух касается каждого миллиметра кожи, и — странное дело — стыд куда-то ушёл. Осталась только тяжесть внизу живота и любопытство. Больное, запретное любопытство.

Она вошла в воду.

Тепло охватило её сразу — не обжигающее, не парное, а ровное, живое, как объятие. Вода была гуще, чем обычная, она облепляла кожу, как шёлк, и в ней чувствовалось движение — словно тысячи крошечных нитей скользили по телу, лаская, массируя, пробуждая.

— Это не просто вода, — сказал Тириэль, не открывая глаз. — Это лунный настой. Собирают семь ночей, выпаривают на корнях древней ивы. Он снимает усталость и открывает поры для пыльцы.

Анна села напротив него, на другой край бассейна. Вода доходила ей до ключиц. Сквозь молочную белизну она видела собственное тело — искажённое, призрачное, но своё.

— Сегодня ты получишь вторую вспышку, — сказал Тириэль. — А может быть, и третью. Вода поможет. Она уже помогает.

Анна почувствовала это спустя секунду. Тепло, которое раньше было просто приятным, вдруг стало острым. Оно собиралось в тех же местах, что и вчера — в груди, в животе, между ног — но теперь без всякой нити, без его голоса, само по себе.

— Что происходит? — спросила она тревожно.

— Лунный настой содержит пыльцу, — сказал Тириэль. — Очень мало, рассеянную. Её недостаточно, чтобы дать вспышку, но достаточно, чтобы разогреть тело. Сейчас ты чувствуешь то же, что чувствуют наши женщины перед ритуалом.

— Перед каким ритуалом?

Он открыл глаза. Серые, холодные — но в них уже не было вчерашнего напряжения. Только спокойная, тяжёлая решимость.

— Перед тем, как их мужья поют им песню слияния.

Он поднял руку над водой. Пальцы дрогнули, и вода вокруг них засветилась. Бледно-голубым, потом золотым, потом розовым. Нить ветра, только не в воздухе, а в воде. Она пошла от его пальцев к её телу, и Анна почувствовала её сразу — не как прикосновение, а как присутствие. Кто-то был внутри неё. Не физически. Ментально. Тепло, которое только что было рассеянным, вдруг собралось в тугой комок у основания позвоночника.

— Не сопротивляйся, — сказал Тириэль. — Сегодня не надо останавливаться на грани. Сегодня ты должна упасть. Три раза. Вода поймает тебя.

— Три раза подряд? — прошептала Анна.

— Три раза подряд, — подтвердил он. — Это единственный способ насытить тело пыльцой настолько, чтобы оно запомнило, как это делается само.

Он шевельнул пальцами, и комок у основания позвоночника взорвался.

Первая волна пришла неожиданно. Анна не успела ни вдохнуть, ни закричать — она просто сломалась.

Тело выгнулось дугой, голова ушла под воду, но ей было всё равно, потому что внутри неё взрывалось солнце. Маленькое, личное солнце, которое светило откуда-то из живота и разливалось по венам жидким золотом.

Она кончала долго. Дольше, чем когда-либо в прошлой жизни. Волна шла за волной, каждая следующая сильнее предыдущей, и когда она уже думала, что это конец, вода вокруг неё засветилась, и всё началось заново.

Тириэль держал нить. Он не двигался, не пел, даже не дышал, кажется, просто сидел неподвижно, с поднятой рукой, и смотрел, как её тело бьётся в агонии наслаждения.

Когда первая волна схлынула, Анна вынырнула, хватая ртом воздух. Слёзы смешались с водой. Всё тело дрожало.

— Одна, — сказал Тириэль.

— Я… я не могу вторую. Слишком много.

— Можешь. Вода не даст тебе умереть.

Он шевельнул пальцами снова, и нить вошла в неё глубже. Туда, где после первой вспышки осталась горячая, пульсирующая пустота.