Нюта Весенняя Нить ветра

От автора

ВНИМАНИЕ!!!! Эта книга предназначена для читателей старше 18 лет!!!

В этой истории содержатся вымышленные сцены эротического характера, включающие магические практики близости, описание физического и эмоционального насилия (в контексте рабства), а также темы, связанные с травмой, властью и психологической зависимостью.

Автор не романтизирует насилие, неравные отношения или принуждение.

Все сцены служат для раскрытия персонажей, их внутренней трансформации и сюжетной логике мира, где магия, тело и желание переплетены в единую систему.

Если перечисленные темы могут вызвать у вас дискомфорт — пожалуйста, позаботьтесь о себе и отложите эту историю до лучшего момента.

Глава 1. Пыль на ветру

Она пришла в себя не от боли и не от холода, а от запаха мокрой шерсти, прелых листьев, железа и ещё чего-то сладкого, приторного, как забродивший мёд. Этот сладкий аромат лез в ноздри, смешивался с тошнотой и не давал продохнуть.

Анна открыла глаза.

Над ней качалось небо — чужое, неестественно зелёное, будто кто-то вымыл его кислотой. Две бледные, жирные луны висели низко, и между ними, как царапина на стекле, тянулась тонкая нить фиолетового сияния.

Она попыталась сесть и врезалась затылком в прутья.

Клетка.

Деревянная, скреплённая серебряными кольцами, она висела на толстой ветке, покачиваясь от каждого её движения. Внизу — грязь, осколки скорлупы, чьи-то кости. И запах. Всё тот же сладкий, тошнотный запах, который шёл не откуда-то снаружи, а от неё самой.

Анна опустила взгляд.

Руки. Тонкие, смуглые, с длинными узловатыми пальцами. Не её руки. На запястьях — серебряные браслеты, слишком тугие, впившиеся в кожу. На плечах — рваная серая ткань, похожая на мешковину, а под ней ничего.

— Очнулась, зверушка?

Голос раздался снизу. Мужской, ленивый, с присвистом на гласных.

Из темноты выступила фигура — не человек. Слишком высокий, слишком прямой, с ушами, уходящими вверх, как лепестки лилий. Эльф. Она узнала бы эти черты где угодно — длинное бледное лицо, глаза без белков, одни светящиеся радужки, цветом похожие на старый янтарь.

— Меня зовут Каэлис, — он улыбнулся, и улыбка не затронула глаз. — Я твой продавец.

Он наклонился, и клетка качнулась. Анна вцепилась в прутья, чувствуя, как дерево скользит под мокрыми ладонями.

— Где я? — Голос сорвался — хриплый, низкий, не её. — Что вы со мной сделали?

— С тобой? — Каэлис прищурился. — Ничего. С телом, которое тебе досталось, — почти всё. Предыдущая хозяйка не любила кормить своих игрушек, но ты, я смотрю, живучая.

Он постучал ногтем по пруту. Ноготь был длинный, заострённый, тёмный, как обсидиан.

— У тебя есть имя, зверушка?

Анна молчала, пытаясь собрать мысли в одно целое.

Тело...

Досталось тело...

Значит, она не просто проснулась в другом месте — она проснулась в другой шкуре. И эта шкура была избита, исхудала, на рёбрах — синяки, на бёдрах — следы от укусов, уже старые, пожелтевшие.

— Анна, — выдавила она наконец. — Меня зовут Анна.

— Анна, — продавец произнёс это имя так, будто пробовал его на вкус, и скривился. — Слишком просто. Для эльфийского уха, как удар камня по стеклу. Но ничего, твой новый хозяин переименует тебя. Или не переименует, если ты умрёшь раньше.

— Какой ещё хозяин?

— Аукцион начинается через час, — Каэлис кивнул куда-то в сторону. — Ты — лот номер семнадцать. Полукровка, сохранившая человеческий цикл. Для коллекционеров это… деликатес.

Он сказал это с таким же лицемерным удовольствием, с каким говорят «трюфель» или «выдержанное вино».

Анна попыталась дышать глубже, но сладкий запах только усилился, и она поняла, откуда он. От неё. От её запястий, от шеи, от внутренней стороны бёдер. Её натёрли маслом — густым, янтарным, с запахом мёда и разложения.

— Чтобы скрыть запах страха, — пояснил Каэлис, заметив её отвращение. — Эльфы не выносят запаха страха. Он для них как… как для тебя — запах гниющего мяса. А без масла ты бы провоняла всю площадь. И никто бы тебя не купил.

— Мне плевать, купят меня или нет, — прошептала Анна.

— Правда? — эльф наклонил голову. — Тогда, может, расскажешь, что ты чувствуешь прямо сейчас?

Она хотела сказать «ничего». Хотела соврать, но тело предало её: грудь тяжело вздымалась, соски затвердели от холодного ночного воздуха, а между ног пульсировало что-то липкое и горячее, не имеющее отношения ни к страху, ни к желанию.

Масло.

Чертова эльфийская дрянь, которой её намазали, работала. Она чувствовала каждую царапину на своём теле, каждый шрам, каждый синяк — и в этом было странное, почти сладкое томление.

Каэлис улыбнулся шире.

— Вижу, вижу. Масло цветущей ивы — дорогая вещь. Оно не просто скрывает запахи. Оно заставляет тело хотеть. Само по себе. Без причины. Даже если мозг говорит «нет», кожа говорит «да».

Он отступил в темноту, и спустя мгновение клетка дёрнулась, её начали поднимать выше, к ветвям, к двум лунам, к этой дурацкой фиолетовой нити, разрезающей небо.

— Прощай, Анна, — донёсся снизу его голос. — Удачи тебе. Эльфы не любят людей, а те, кто любят, делают это слишком сильно. И это гораздо страшнее.

Клетка остановилась на высоте трёх человеческих ростов. Анна сжалась в комок, обхватив колени руками, и впервые за всё время позволила себе заплакать. Слёзы были горячими и пахли мёдом, потому что даже их впитало в себя проклятое масло.

Она плакала не от страха, а от того, что уже не понимала, кто она, а её тело — это чужое, избитое, натёртое сладкой дрянью тело — откликалось на прикосновение ветра, на скольжение ткани по коже, даже на собственные слёзы.

Оно хотело, наплевав на то, чего пытался хотеть разум.

Глава 2. Покупатель с холодными глазами

Аукцион начался с крика.

Не с удара молотка, не с барабана — с крика. Короткого, влажного, оборвавшегося так же внезапно, как и начался. Анна не видела, что происходило внизу, но звук этот ввинтился в неё, как сверло, и остался там, чтобы дрожать где-то под рёбрами.

Клетка раскачивалась. Каждое движение подвеса отзывалось на её коже новым прикосновением воздуха, и каждый раз тело вздрагивало, потому что масло цветущей ивы не высыхало. Оно жило, дышало и превращало обычный ветер в чьи-то пальцы, а шорох листьев — в чужой шёпот.

— Лот седьмой. Рабыня из южных болот. Умеет читать по звёздам…

— Лот девятый. Носительница старой крови. Бесплодна, но красива…

— Лот двенадцатый. Человек-самец. Годен для тяжёлой работы и…

Голос аукциониста — высокий, бесполый, похожий на пение флейты — перечислял товар равнодушно и сладко. Торг шёл на языке, которого Анна не знала, но каким-то образом понимала каждое слово. Новое тело знало этот язык. Новое тело вообще знало много чего, что её старый мозг отказывался принимать.

«Полукровка», — сказал продавец.

Значит, где-то в жилах этой исхудавшей, в синяках, натёртой маслом девицы текла и эльфийская кровь. Достаточно, чтобы понимать их речь, но недостаточно, чтобы считаться своей.

— Лот семнадцать.

Анна вздрогнула.

Клетку дёрнули вниз — резко, так, что она стукнулась виском о прут. В глазах потемнело, а когда зрение вернулось, она увидела их.

Площадь. Круглую, вымощенную белым камнем, с высокими деревьями по краям. Ветви сплетались над головами в живой купол, сквозь который сочился свет двух лун. Внизу стояли эльфы — десятки, сотни эльфов — все такие же высокие, прямые, с глазами без белков.

Они смотрели на неё не как на человека, а как на вещь, которая вдруг зашевелилась. Как на книгу с вырванными страницами. Как на цветок, выросший на помойке — с отвращением и тайным любопытством одновременно.

— Полукровка женского пола, — голос аукциониста зазвучал громче. — Возраст — около восьмидесяти циклов по человеческому счёту. Сохранён человеческий цикл размножения. Годна для… специфических целей.

В толпе прошёлся шёпот. Анна уловила слово «грязь» и слово «забава», а ещё одно слово, которое новое тело перевело как «сажающая пустоту». Она не поняла, что это значит, но от одного звука мурашки побежали по рукам.

Торг начался.

Кто-то назвал цену — мешок серебра. Другой — два. Третий — три и добавил что-то про «попробовать на развод». Каждый раз, когда называлась новая сумма, Анна чувствовала, как прутья клетки начинают светиться. Магия. Они проверяли её. Сканировали. Чужие ментальные щупы скользили по её телу, задерживаясь на груди, на бёдрах, на том месте между ног, которое до сих пор пульсировало от масла.

— Пять мешков.

Голос прозвучал слева, близко. Анна повернула голову и увидела его впервые.

Он стоял отдельно от других, ближе к помосту, и в нём не было той ленивой грации, которая делала остальных эльфов похожими на танцующих змей.

Он стоял прямо, почти жёстко, сложив руки на груди. Светлая кожа отливала голубизной в лунном свете. Волосы — белые, не седые, а именно белые, как первый снег, были стянуты в низкий узел, открывая уши: длинные, острые, с тонкой россыпью золотых колец по краю хряща.

Но главное — глаза.

У всех эльфов на площади глаза светились янтарём, медом, старым золотом. У него же они были цвета холодной стали — серые, почти белые, без единой искры тепла. И когда они встретились со взглядом Анны, она почувствовала то же, что чувствуешь, когда ныряешь в ледяную воду: перехватило дыхание, и всё внутри сжалось.

— Шесть мешков, — сказал кто-то справа.

— Семь.

— Десять.

Торг пошёл быстрее. Эльф с холодными глазами не повышал голоса, но каждый раз, когда кто-то перебивал его цену, он называл новую — на один мешок больше, не глядя на соперников.

— Двенадцать.

— Тринадцать.

— Пятнадцать.

Наступила тишина. Аукционист повторил цену трижды. Никто больше не поднял руки.

— Лот семнадцать продан, — пропела флейта. — Покупатель — Тириэль из дома Падающих Листьев.

Тириэль…

Анна попробовала его имя на вкус — слишком мягкое, слишком скользкое для её человеческого языка. Оно ассоциировалось с ледяной водой и чем-то старым, как корни тех деревьев, что росли над площадью.

Он не подошёл к клетке. Не улыбнулся. Не сделал того, чего она подсознательно ждала — не окинул её плоть оценивающим взглядом, не усмехнулся, не облизнулся. Вместо этого он повернулся и ушёл в темноту между деревьями, а клетка дёрнулась и поплыла следом, будто её тянула невидимая нить.

Они двигались долго. Анна перестала считать время. Две луны сменили положение, фиолетовая нить в небе истончилась и исчезла, а затем впереди показался дом.

Он был живым.

Анна поняла это не сразу. Сначала она увидела стволы — огромные, в обхват десяти человек — которые росли не врозь, а вместе, сплетаясь в стены, перекрытия, арки. Между ними пульсировал тёплый золотистый свет, похожий на дыхание.

Когда клетка подплыла ближе, она поняла: свет идёт не от факелов. Он идёт от самой древесины. Дом дышал и жил. Открывал перед ними свои ветви, как руки, и закрывал за их спиной, как дверь.

Внутри было тепло и пахло сырой корой, мёдом и ещё чем-то — очень знакомым, очень старым, от чего внутри заныло пустое, голодное место.

Запах её собственной крови. Только в сотню раз слаще.

Клетка остановилась в круглом зале, посыпанном сухими листьями. Тириэль уже ждал там — стоял у стены, закинув одну руку за спину, и смотрел на неё так, будто она была не живым человеком, а чертежом, который предстояло расшифровать.

— Выйди, — скомандовал он.

Голос у него оказался низким, почти человеческим. Никакого пения, никакой флейты. Просто звук — сухой и ровный, как шорох гравия под ногами.

Анна не пошевелилась. То ли от страха, то ли от упрямства.

Тириэль сделал шаг к клетке. Потом второй. На третьем он оказался так близко, что она увидела каждую трещинку на его губах, каждую светлую ресницу, каждый тонкий шрам на костяшках пальцев.

— Я сказал: выйди, — повторил он. — Или мне зайти за тобой?

Он не прикасался к прутьям. Вообще не прикасался ни к чему, но клетка — эта дурацкая деревянная клетка, скреплённая серебром — начала раскрываться, как цветок. Прутья расходились в стороны, не скрипя, не треща, а будто тая.

Опора под ногами Анны стал полом. Настоящим, твёрдым, из живого корня.

Она стояла перед ним — голая под рваной мешковиной, в синяках, с браслетами на запястьях, пахнущая мёдом и страхом — и чувствовала, как масло цветущей ивы продолжает свою работу. Её соски встали от холода, а может, не от холода. Между ног стало влажно, и она не могла это контролировать.

Тириэль медленно, очень медленно опустил взгляд.

Сначала на её губы. Потом на шею. Потом на ключицы, которые торчали слишком остро, потому что прошлая хозяйка не кормила свою игрушку. Потом на грудь, и здесь его взгляд задержался на долю секунды дольше.

Он не улыбнулся. Не дрогнул. Ни один мускул на его лице не выдал ни интереса, ни отвращения.

— Разденься, — сказал он.

— Я… — Анна сглотнула, в горле пересохло. — Я уже почти раздета.

— Сними эту тряпку с себя.

Это был не приказ, а утверждение факта. Он не ждал, что она ослушается, и не готовился наказывать за неповиновение, потому что он просто не рассматривал вариант, в котором она может сказать «нет».

Анна подумала о том, чтобы ударить его. Вцепиться в эти бледные глаза, расцарапать это белое лицо. Но тело не слушалось. Не потому, что боялось, а потому, что масло на коже при малейшем движении начинало петь, и каждое её собственное прикосновение к собственному телу отзывалось короткой, сладкой вспышкой где-то внизу живота.

Она стянула мешковину через голову.

Ткань упала на пол. Она осталась стоять перед ним совершенно голая — худая, в синяках, с длинными узловатыми пальцами и с браслетами, которые вдруг показались единственным, что её прикрывает.

Тириэль осмотрел её так, как осматривают сломанный инструмент — без стыда, без возбуждения и без жалости.

— Твоё тело было в употреблении, — сказал он. — И с ним обращались плохо.

— Спасибо, что заметили, — голос Анны прозвучал хрипло и зло. — Я в курсе.

Он поднял на неё глаза. Холодные. Серые. Белые.

— В этом доме с ним будут обращаться хорошо потому что оно мне нужно. А нужные вещи я содержу в порядке.

— Вещи, — повторила Анна. — Я — вещь?

— Ты — лот семнадцать, — сказал Тириэль. — Купленный за пятнадцать мешков серебра. И если ты думаешь, что здесь ты человек, то тебя ждёт жестокое разочарование.

Он повернулся и пошёл к выходу из зала, не оглядываясь. У самого прохода остановился и бросил через плечо:

— Завтра на заре я начну тебя учить. Постарайся не умереть до утра. Мне будет жаль потерять вложение.

Стена живой древесины сомкнулась за его спиной.

Анна осталась одна — голая, дрожащая, натёртая маслом, с влажными бёдрами и с сердцем, которое колотилось где-то в горле.

Она опустилась на колени прямо на сухие листья, обхватила себя руками и почувствовала, как пальцы — её собственные пальцы на её собственной новой груди — вызывают ещё одну короткую, постыдную вспышку там, внизу.

Масло продолжало петь, и тело, предавшее её в первый раз, готовилось предать во второй.

Глава 3. Светящаяся пыльца

Она не умерла до утра.

Но была близка к этому — не от голода, не от ран, а от того, что масло цветущей ивы не выветривалось. Оно въелось в поры, смешалось с потом, с кровью из расцарапанного плеча, которое Анна поранила, пытаясь содрать эту субстанцию с себя, и теперь жило внутри неё, как второй слой кожи.

Анна не спала. Всю ночь она сидела на коленях в зале из живого дерева, обхватив себя руками, и чувствовала, как тело вибрирует. Буквально вибрирует — где-то на грани слышимости, как струна, на которую давят пальцем, но не отпускают. Каждый вдох отдавался пульсацией в сосках. Каждый выдох — коротким спазмом между ног.

К утру она научилась не двигаться.

Застыла, как каменное изваяние, и в этой неподвижности нашла странное, почти медитативное облегчение. Если не шевелиться — масло не поёт. Если не дышать слишком глубоко — тело не просит.

Она сидела и ждала.

Рассвет в этом мире был не золотым, а розовым. Свет сочился сквозь живые стены, окрашивая листья на полу в цвет сырого мяса, а когда первые лучи коснулись её кожи, масло вдруг перестало петь. Просто — раз — и тишина.

Анна выдохнула так глубоко, как не дышала всю ночь.

— Ты жива, — раздалось сбоку. — Удивительно.

Тириэль стоял в проходе, прислонившись плечом к стволу. На нём не было вчерашней тёмной одежды — только тонкая льняная рубашка, распахнутая на груди, и штаны из грубой кожи. Волосы распущены, белые, падают на плечи. Без узла, без колец в ушах он выглядел почти человеком.

Почти.

Глаза всё так же отливали холодной сталью.

— Ты знаешь, — сказал он, подходя ближе, — масло цветущей ивы убивает большинство полукровок за первую ночь. Не отравой. Желанием. Они просто… не выдерживают. Сердце останавливается на пике.

— Спасибо, что предупредил, — прошептала Анна. Губы ее треснули, во рту пересохло.

— Я не предупреждаю, а констатирую. — Он остановился в трёх шагах от неё, скрестил руки на груди. — Твоё тело оказалось сильнее, чем я думал. Это хорошо. Плохое тело не стоит того времени, которое я на него потрачу.

Он щёлкнул пальцами.

Откуда-то из-под пола, из живых корней, выползла плоская деревянная миска с водой и горсть каких-то тёмных ягод. Анна смотрела на еду, как зверёк, который забыл, что можно не только бояться, но и есть.

— Можешь взять, — разрешил Тириэль. — Я не травлю рабов. Отравленный раб — бесполезный раб.

— Я не рабыня, — сказала Анна, но ягоды уже были у неё во рту. Сладкие, терпкие, с горьковатым послевкусием. Вода — холодная, чистая, пахнущая мятой.

— Ты — рабыня, — поправил он спокойно. — Разница лишь в том, что большинство рабов здесь умирают от скуки, а ты умрёшь от чего-то другого, если не научишься слушаться.

Он подождал, пока она допьёт воду, потом сел на корточки напротив — так, что их глаза оказались на одном уровне.

Вблизи его лицо было не просто красивым. Оно было выточенным, словно кто-то с большой осторожностью и большой жестокостью вырезал каждую скулу, каждую линию челюсти из куска белого дерева.

— Слушай внимательно, — сказал Тириэль. — От того, что я сейчас скажу, зависит, сколько ты проживёшь. Возможно, месяц. Возможно, год. Возможно, всю жизнь, если повезёт.

Он вытянул руку ладонью вверх, и между пальцами замерцало — сначала просто воздух, дрожащий как марево над горячей землёй, потом что-то более плотное, золотистое, живое.

Пыльца.

Она струилась из его кожи, как дым из тлеющей ветки, и собиралась над ладонью в крошечное сияющее облачко.

— Это — светящаяся пыльца, — сказал Тириэль. — У эльфов она рождается в моменты истинного счастья. Или истинной боли. Или истинного наслаждения. Мы не различаем эти три вещи.

Облачко поднялось выше и рассыпалось на сотню мелких искр, каждая из которых горела ровным тёплым светом.

— Когда полукровка вроде тебя оказывается в эльфийском мире без защиты, её тело начинает угасать. Медленно. Неделя за неделей. Сначала пропадает аппетит. Потом — сон. Потом — желание жить. Через лунный цикл сердце останавливается.

— Звучит как… — Анна запнулась, подбирая слово. — Как проклятие.

— Как природа, — поправил Тириэль. — Вы, люди, дышите воздухом. Мы дышим пыльцой. Твоя человеческая половина не умеет её создавать, а твоя эльфийская половина не умеет без неё жить, поэтому ты умрёшь. Если только кто-то не будет давать тебе пыльцу извне.

Облачко над его ладонью сгустилось, стало плотнее, и Анна почувствовала запах. Сладкий, но не приторный, а тягучий, как карамель, с нотками корицы и ещё чего-то острого, похожего на гвоздику.

Запах ударил в ноздри и сразу отозвался в теле. Масло цветущей ивы, которое к утру затихло, вдруг проснулось с новой силой. Промежность стала влажной, соски — твёрдыми, а в животе завязался тугой, горячий узел.

— Прекрати, — выдохнула Анна.

— Не могу, — ответил Тириэль без тени улыбки. — Пыльца не подчиняется приказам. Она подчиняется чувствам.

— Твоим чувствам?

— Моим. И твоим тоже. — Он сжал пальцы, и облачко исчезло. Запах пропал. Тело Анны перестало дрожать, но горячий, липкий, требовательный осадок остался. — Чтобы дать тебе пыльцу, я должен чувствовать. А чтобы я чувствовал, ты должна чувствовать. Мы связаны теперь, лот семнадцать. Твоё тело откликается на моё. Моё — на твоё.

— Я не просила об этой связи.

— Я тоже. — Его голос стал жёстче. — Но мой дом, моя земля, моя магия требуют от меня содержать то, что я купил. Если ты умрёшь, пыльца не вернётся ко мне. Она уйдёт в землю. А земля моего дома и так слишком голодна.

Он встал, отряхнул колени и отошёл к стене. Свет розового утра делал его тень длинной и острой, как лезвие.

— За лунный цикл ты должна получить три вспышки пыльцы. Достаточно сильные, чтобы твоё тело научилось дышать само. Если получишь — ошейник упадёт. Если нет — сердце остановится.

— Три вспышки чего? — переспросила Анна, хотя уже догадывалась.

— Ты знаешь, — ответил Тириэль. — Твоё тело знает. Ты провела всю ночь на грани одной из них. Масло цветущей ивы — это дешёвый, грубый заменитель. Светящаяся пыльца — чистое наслаждение. Оно не сжигает и не убивает. Оно заставляет жить.

Он помолчал.

— Но есть одна сложность.

— Конечно, есть, — прошептала Анна. — Какая?

— Эльфы не испытывают желания так, как люди, — сказал Тириэль. — Мы не берём. Мы принимаем. Мы не трогаем. Мы позволяем себя коснуться. Для нас близость — это магия, а не плоть. А ты — человек. Твоё тело хочет грубо, громко, по-звериному. И если ты навяжешь мне это своё хотение — связь порвётся. Ты умрёшь. Я останусь без части себя. Навсегда.

Он повернулся к ней лицом, и в серых глазах впервые мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Поэтому я буду тебя учить. Не тому, как нравиться эльфам, а тому, как не умереть от собственной природы. Ты должна научиться чувствовать по-нашему. Тихо. Глубоко. Без прикосновений.

— А если я не смогу?

Тириэль посмотрел на неё долго, очень долго, а потом сказал тихо, почти ласково, и от этой ласковости стало страшнее, чем от любого крика:

— Тогда ты умрёшь. А я буду смотреть и ничего не почувствую.

Он вышел из зала так же бесшумно, как вошёл.

Анна осталась сидеть на полу, в розовом рассветном свете, с мокрыми от воды губами и с телом, которое уже начало отсчёт.

Тридцать дней.

Три вспышки.

Она не знала, сможет ли ненавидеть его достаточно сильно, чтобы не захотеть. И боялась, что ответ — «нет».

Глава 4. Первая песня

Три дня он не приходил.

Анна считала их по свету — розовому на рассвете, белому в полдень, синему перед сном. Дом из живого дерева кормил её сам: из стен вырастали ягоды, орехи, тонкие лепёшки из коры, которые хрустели на зубах и пахли мёдом. Из пола бил родник — холодный, с привкусом железа.

Она ела, потому что тело хотело жить. Даже когда разум говорил: «А зачем?»

На четвёртый день масло цветущей ивы наконец выветрилось. Анна почувствовала это как облегчение, но и как потерю. Без этого сладкого, тянущего фона внутри стало пусто. Тело замолчало. Перестало вибрировать. Перестало просить.

Она впервые за все дни нормально выдохнула.

А потом поняла, что пустота — не лучше. В пустоте остались только страх и злость. И ещё одно, самое страшное — одиночество. Не то, к которому она привыкла в своей прошлой жизни, когда можно было включить сериал или позвонить подруге. А настоящее. Древнее. То, от которого у первобытных людей стыла кровь в жилах.

Здесь не было никого. Только деревья, которые дышали, стены, которые пульсировали, и тишина — такая плотная, что она давила на уши.

На пятый день Тириэль пришёл.

Анна спала на куче сухих листьев, которые натаскала в угол зала. Спала тревожно, вполглаза, и услышала его шаги за секунду до того, как он вошёл — лёгкие, почти неслышные, но воздух перед ним менялся. Становился плотнее. Холоднее.

— Вставай, — сказал он.

Она не открыла глаз. Может быть, если притвориться спящей, он уйдёт. Может быть, если не двигаться, этот кошмар рассыплется, как утренний туман.

— Я знаю, что ты не спишь, лот семнадцать. Твои ресницы дрожат.

Анна открыла глаза.

Он стоял в трёх шагах, одетый во всё чёрное — мягкая кожа, глухой ворот, рукава стянуты у запястий. Волосы снова собраны в узел, открывая уши с золотыми кольцами. Сегодня они казались длиннее. Или ей просто казалось.