Полная версия:
Л. П. Нос После человека
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Победитель пишет её. Потом проигравший исчезает. Потом исчезает победитель. Потом исчезает тот, кто переписал историю победителя.
И через несколько столетий никто уже не знает, что происходило на самом деле. Поэтому меня всегда интересовали мёртвые языки.
Не потому, что они красивые. Потому что они упрямые. Мёртвый язык нельзя заставить проголосовать за нужную версию истории.
Наверное, поэтому военные и приехали именно ко мне. Не прислали письмо. Приехали лично. Предложили работу.
Условие было простым:
строжайшая секретность. Я согласился. Мне показали объект. Координатор назвал его «металлическим кубом».
Мне название понравилось. Простое. Точное. И совершенно ничего не объясняющее. Куб нашли случайно.
При бурении. Очень глубоко под землёй. Настолько глубоко, что буровая установка сначала решила, что встретила просто очень неприятный слой породы.
Потом сломали первое долото. Потом второе. Потом третье. После этого решили, что пора посмотреть, во что именно они упёрлись.
Так появился он. Металлический куб. Идеально обработанный. Без единой царапины. После нескольких попыток пробить его буром.
На поверхности были символы. Непохожие ни на один известный нам язык. Поэтому понадобился специалист по мёртвым языкам.
То есть я.
Я не расшифровал эти символы. Это важно. Я не хочу спустя годы читать в каком-нибудь учебнике:
«Роберт Вайнштейн расшифровал древнюю письменность неизвестной цивилизации».
Нет. Не расшифровал. Я понятия не имел, что там написано. Более того, я довольно быстро пришёл к выводу, что это вообще не текст.
Скорее ключ. Комбинация. Способ открыть сейф. Только вот сейф был размером с куб. Я пытался найти закономерность.
Переставлял символы. Сравнивал повторения. Искал структуру. Ничего. Потом куб открылся. До сих пор не знаю как.
Иногда самые важные открытия происходят именно так. Сначала ты годами ищешь решение. Потом решение находится.
А ты стоишь и не понимаешь, что именно сделал.
Дальше начинается неприятная часть. Я не могу описать её точно. Потому что до сих пор не понимаю, что произошло.
То ли меня затянуло внутрь куба. То ли внутренности куба каким-то образом оказались во мне. Звучит одинаково бессмысленно.
Но другого объяснения у меня нет. Я видел. Понимал, что происходит. Не мог взаимодействовать. Но почему-то мог управлять собственным телом.
И при этом понимал речь тех, кого видел. Хотя языка не знал. Это было похоже на сон. Только слишком последовательный.
И слишком реальный. Я видел существ. Неорганических. Металлических. Я назвал их исследователями.
Потому что они именно этим и занимались. Исследовали. Они обнаружили нашу планету. Изучали нас.
Пытались понять, какую опасность мы представляем. И как с нами контактировать. Мне неизвестно, откуда они пришли.
Неизвестно, сколько их было. Неизвестно, были ли они отдельными существами или чем-то вроде единой системы.
На тот момент я знал только одно:
они не были людьми.
Потом появился кто-то ещё. Другие роботы. По крайней мере, я пока буду называть их так. Технологически они превосходили первых существ настолько, что сравнивать их было бессмысленно.
Именно они сообщили исследователям то, чего те, судя по всему, не знали. Человечество было их продуктом.
Не метафорически. Не в смысле «мы помогли вам развиться». Буквально. Люди были выращены. Из части тела, найденной во льдах астероида.
Я несколько раз прокрутил этот момент в памяти. Потому что он звучал настолько нелепо, что я сначала решил, будто неправильно понял.
Но нет. Именно это я увидел. Именно это услышал. Нас сделали.
Исследователям разрешили взять несколько образцов.
С одним условием:
они должны были сообщать о результатах своих исследований. Разумеется, всё пошло не по плану. Они не смогли нормально транспортировать образцы.
Люди умирали. Их технологии не были рассчитаны на такую перевозку. И тогда исследователи начали искать способ избавиться от смертности человека.
Вот это мне уже было интересно. Потому что именно здесь наука перестала быть наблюдением. Она стала вмешательством.
Сначала они пытались собрать идеального человека по частям. Органы. Ткани. Всё самое лучшее. Но органы не приживались.
Тогда они изменили подход. Если нельзя собрать идеального человека из разных людей, надо собрать его из одного.
Из клона. Так появилась новая идея. Создавать человека целиком из генетически совместимых частей одного организма.
Это значительно увеличивало продолжительность жизни. Но старение всё равно продолжалось. А значит, задача оставалась нерешённой.
На этом месте моя запись должна была бы закончиться. Но есть проблема. Я понимаю теперь одну вещь, которой не понимал раньше.
Я всю жизнь думал, что изучаю неизвестное. Оказывается, неизвестное всё это время изучало нас. И, возможно, это самое неприятное открытие в моей жизни.
Не то, что мы не одни. И не то, что человечество могло быть создано. Хуже другое.
Кто-то когда-то посмотрел на человека и решил:
это можно улучшить. Я слишком хорошо знаю, чем обычно заканчиваются такие решения. Особенно если тот, кто принимает решение, уверен, что понимает последствия.
Я сам был таким человеком.
Сегодня у меня новое тело. Первое в истории. Я могу ходить быстрее. Дышать легче. Сердце работает лучше.
Руки не дрожат. Глаза видят то, что раньше требовало очков. И всё это великолепно. Но есть одна мелочь.
Когда я смотрю в зеркало, я вижу не себя. Я вижу двадцатипятилетнего человека. И понимаю, что тело — всего лишь инструмент.
Хороший инструмент. Очень хороший. Но всё-таки инструмент. Сознание осталось прежним. Память осталась прежней.
Я остался прежним. И если это действительно так, значит, самое важное в человеке находится не там, где мы привыкли его искать.
Интересный вывод. Надо будет проверить.
Что касается сына. Пусть пишет. Пусть обвиняет. Пусть считает меня чудовищем. Он имеет на это право.
Хотя, конечно, ошибается. Он просто не знает всей истории. Как и я.
На сегодня достаточно. Завтра продолжу работу с материалами по кубу. Есть ощущение, что я упустил что-то важное.
А если я чему-то и научился за шестьдесят лет, так это следующему:
если неизвестный объект случайно открывается перед тобой после того, как ты годами не мог понять ни одного его символа, — это почти наверняка не случайность.
И я очень хочу узнать, кто именно оставил нам этот куб.
Глава 4. КУБ
Первое, что я почувствовал, — вибрацию. Не страх. Не удивление. И даже не любопытство. Вибрацию.
Она шла по металлической конструкции буровой установки, по полу, по ногам, по зубам. Такое бывает, когда бур встречает особенно плотную породу.
Только порода обычно сдаётся. Эта — нет. Я стоял возле оператора и смотрел на экран.
— Ещё раз.
Оператор повернулся.
— Зачем?
— Ещё раз.
Он пожал плечами и включил установку. Вибрация вернулась. Потом исчезла. На экране появилась ошибка.
Оператор выругался.
— Долото опять всё.
— Сколько?
— Не знаю.
— Посчитай.
Он посмотрел на журнал.
— Седьмое.
Я посмотрел на него.
— Седьмое за сегодня?
— За последние двое суток.
Я снова посмотрел на экран.
— Значит, пора остановиться.
Оператор облегчённо выдохнул.
— Наконец-то.
— И посмотреть, во что мы упёрлись.
Он перестал улыбаться.
Мы не знали, что находится там внизу. Знали только глубину. Очень большую. Настолько большую, что бурение давно перестало быть обычной геологической работой.
Объект нашли случайно. Никаких координат. Никаких легенд. Никаких древних карт. Никаких сигналов.
Просто бур. Просто земля. Просто металл, который оказался там, где его быть не должно. Когда мы впервые добрались до объекта, я подумал, что это ошибка приборов.
Такого просто не могло существовать. Мы очистили поверхность. И увидели стену. Ровную. Гладкую.
Без швов. Без следов коррозии. Без единой царапины. Я провёл рукой по поверхности. Холодная. Абсолютно гладкая.
Я постучал костяшками пальцев. Звук был глухим.
— Что это?
Никто не ответил.
Тогда я впервые подумал:
А если это не природный объект?
Военные приехали через несколько часов. Не через несколько дней. Не после официального запроса.
Через несколько часов. Я не стал спрашивать, откуда они узнали. Некоторые вопросы лучше не задавать, если хочешь продолжать работать.
Нас вывели из помещения. Через час вернули. У объекта уже стояла охрана. Мне объяснили задачу. Определить происхождение.
Расшифровать символы. Если получится — понять назначение. На поверхность были нанесены знаки. Я долго смотрел на них.
Первое впечатление было простым:
язык.
Второе:
нет. Это не язык.
Третье:
я вообще не уверен, что это письменность.
Я преподавал мёртвые языки. В этом была моя специализация. Это звучит романтично, пока не попробуешь заработать этим на жизнь.
Большинство людей считает, что мёртвый язык — это просто язык, на котором больше никто не говорит.
Нет. Мёртвый язык — это язык, который больше не может ответить тебе. Ты можешь знать грамматику.
Можешь знать слова. Можешь восстановить произношение.
Но спросить носителя:
«Что вы имели в виду?»
уже невозможно. Поэтому работа с такими языками всегда немного похожа на вскрытие. Ты пытаешься понять человека по тому, что осталось после него.
Именно поэтому символы на кубе меня заинтересовали. Они были похожи на письменность. Но вели себя не как письменность.
Повторы были. Но не там, где я ожидал. Последовательности были. Но их длина постоянно менялась.
Некоторые символы появлялись только один раз. Другие повторялись. Но не образовывали слов. Я записывал.
Сравнивал. Переставлял. Снова записывал. Ничего.
На шестой день я сказал:
— Это не текст.
Координатор посмотрел на меня.
— Тогда что?
— Не знаю.
— Вы специалист.
— Именно поэтому и говорю, что не знаю.
Он нахмурился.
— Может быть, вы просто не нашли ключ.
Я посмотрел на него.
— Возможно.
Он улыбнулся.
— Вот и ищите.
Ключ. Это слово почему-то осталось у меня в голове. Я пришёл вечером один. Выключил большую часть света.
Оставил только направленную лампу. Куб стоял посреди помещения. Неподвижный. Безмолвный. И совершенно неинтересный для любого человека, который не знает, что внутри него может находиться.
Я обошёл его. Ещё раз посмотрел на символы. И вдруг заметил закономерность. Не в самих знаках. В расстояниях между ними.
Я провёл пальцем по поверхности. Потом остановился. Один символ. Другой. Третий. Я нажал. Ничего.
Нажал на следующий. Ничего. Потом вернулся к первому. Нажал снова. И услышал щелчок.
Я до сих пор не знаю, почему нажал именно туда. Если бы меня попросили повторить это сейчас, я бы не смог.
Куб открылся. Не разломался. Не взорвался. Не распался. Он просто перестал быть закрытым. Поверхность передо мной стала прозрачной.
Я сделал шаг назад. Внутри не было деталей. Не было механизмов. Не было проводов. Не было привычной электроники.
Там была пустота. И свет. Я смотрел на него и не понимал, что происходит. Потом почувствовал, что падаю.
Я не знаю, сколько времени прошло. Секунда. Час. Год. Время исчезло. Я видел помещение. Но уже не находился в нём.
Я видел своё тело. Но не управлял им. Я пытался пошевелить рукой. Ничего. Попытался закрыть глаза.
Ничего. Но я продолжал видеть. И слышать. И понимать. Это было самое страшное. Я понимал. Хотя не знал языка.
Передо мной были существа. Они были металлическими. Не похожими на людей. Не похожими на животных.
И всё же в их действиях было что-то знакомое. Они исследовали. Наблюдали. Измеряли. Собирали данные.
Я не мог слышать их язык как язык. Слова проходили мимо меня. Но смысл каким-то образом оставался.
Они нашли нашу планету. Изучали её.
Их интересовал вопрос:
опасны ли мы? Я не знал, почему они вообще задают такой вопрос. Мы никогда не видели ничего подобного.
По крайней мере, так я думал. Они называли нас чем-то. Я не понимал чем. Потом появился другой сигнал.
Существа замерли. Их поведение изменилось. Они ждали.
Появились другие. Они были тоже металлическими. Но разница была очевидна. Технологии. Даже мне, человеку, который смотрел на всё это через неизвестный механизм, было понятно:
эти существа находились на другом уровне. Я увидел, как первые существа получают сообщение. И понял только отдельные фрагменты.
Человечество. Продукт. Образец. Астероид. Лёд. ДНК. Я не сразу понял смысл. Потом понял. И перестал дышать.
Мы были созданы. Не эволюционировали. Не появились сами. Созданы.
Я увидел образец. Не человека. Не совсем. Часть органического материала. Из него они создавали людей.
Я не понимал всех подробностей. Но понимал главное. Наша жизнь не началась на Земле. Кто-то принёс материал сюда.
Кто-то решил посмотреть, что из него получится. И я впервые почувствовал настоящее одиночество.
Не то одиночество, когда ты один в комнате. А другое. Когда вдруг понимаешь, что весь твой мир может быть экспериментом.
Потом я увидел их работу. Они пытались сохранить людей. Люди умирали. Тела не выдерживали. Они меняли органы.
Создавали копии. Экспериментировали. Пытались найти способ продлить жизнь. И в какой-то момент нашли то, что искали.
Не знаю как. Не знаю где. Но я увидел людей, которые могли жить гораздо дольше обычного.
И понял:
возможно, именно поэтому они продолжали искать.
Я попытался запомнить всё. Но невозможно запомнить то, что ты не понимаешь. Поэтому я запоминал отдельные вещи.
Металл. Лёд. Человеческое тело. Других существ. Корабли. Планеты. Их работу. И одну мысль, которая почему-то казалась самой важной:
они тоже чего-то боялись. Не нас. Не в этот момент. Чего-то другого. Я не знал чего.
Потом всё исчезло. Я снова оказался в помещении. Лежал на полу. Куб стоял передо мной. Закрытый.
Я не помнил, как упал. Не помнил, сколько времени прошло. Но помнил увиденное. Я поднялся. Подошёл к поверхности.
Прикоснулся. Холод. Обычный физический холод. Я рассмеялся. Сам не знаю почему. Наверное, потому что после увиденного хотелось убедиться хотя бы в одном:
что я всё ещё нахожусь здесь. На Земле. В своей лаборатории. В своём времени.
Я записал всё, что помнил. Потом удалил половину. Потом восстановил. Потом снова удалил. Некоторые вещи звучали настолько абсурдно, что я не мог решить, стоит ли им верить.
Поэтому оставил только наблюдения. Без выводов. Так меня учили. Факт отдельно. Гипотеза отдельно.
Вывод отдельно. Иначе исследователь превращается в писателя. А я пока ещё хотел оставаться исследователем.
Я доложил коллегам. Они сначала решили, что у меня нервный срыв. Потом посмотрели записи. Потом вызвали военных.
Я уже понял, что сделал ошибку. Куб не должен был становиться общим достоянием. Но было поздно.
Через несколько дней я вернулся к нему. Я снова посмотрел на символы. Теперь они казались другими.
Не потому, что изменились. Изменился я. Раньше я видел неизвестную письменность. Теперь видел дверь.
И понимал самое неприятное:
я не знал, куда она ведёт. Я знал только, что кто-то однажды уже прошёл через неё.
Перед тем как уйти, я ещё раз посмотрел на куб.
И подумал:
если эти существа действительно исследовали нас, если они действительно нашли нашу планету, если они действительно знали о нашем происхождении,
то возникает простой вопрос. Кто оставил после себя эту дверь? Я тогда ещё не знал ответа. И даже не подозревал, насколько далеко от Земли придётся искать.
Глава 5. Подземный город
Я не знаю, когда именно нас начали считать устаревшими. Наверное, не в тот день, когда это объявили.
Гораздо раньше. Возможно, в тот момент, когда появилась возможность заменить человека машиной. Или когда машина научилась делать то же самое быстрее.
Или когда выяснилось, что человек с эмоциями принимает решения хуже человека без них. Я не знаю.
Я знаю только дату, когда это стало официальным. Именно в этот день нас вызвали в зал. Нас было сто пятнадцать.
Все специалисты. Учёные, инженеры, аналитики, врачи, программисты, специалисты по добыче информации.
Люди, которые ещё недавно считались необходимыми. Теперь мы сидели в одном помещении и ждали человека, которого большинство из нас никогда не видело лично.
Роберта Вайнштейна.
До этого я работал агентом по добыче информации. Работа называлась именно так. Не шпионом. Не разведчиком.
Не наблюдателем. Агентом по добыче информации. Название придумали юристы. Наверное, чтобы слово «шпион» не появлялось в документах.
Мы искали всё. Новые разработки. Новые лекарства. Новые способы производства энергии. Новые материалы.
Военные технологии. Работа была хорошей. Оплачивалась хорошо. Рисковать приходилось редко. А потом появились слухи.
Говорили, что Вайнштейн создал закрытую группу. Говорили, что люди внутри неё работают быстрее остальных.
Говорили, что они используют технологии, которых нет больше нигде.
Говорили, что некоторые разработки появляются у Вайнштейна раньше, чем их официально создают те, кто их придумал.
Я не верил. Пока не увидел результаты своими глазами.
Первое, что мне показали, был город. Не настоящий. Модель. Но настолько подробную, что разница уже не имела значения.
Подземный комплекс. Глубоко под поверхностью. Частично под водой. Город. Не убежище. Именно город.
Жилые здания. Лаборатории. Производственные комплексы. Системы энергоснабжения. Транспорт. Парки.
Улицы. Даже небо.
Я спросил:
— Зачем здесь небо?
Человек рядом со мной ответил:
— Чтобы вы не чувствовали себя под землёй.
Я усмехнулся.
— А если я знаю, что нахожусь под землёй?
— Тогда вам придётся научиться не обращать на это внимания.
Я тогда не понял, что он имел в виду.
Когда в зал вошёл Вайнштейн, все замолчали. Он был старше, чем я ожидал. Но выглядел здоровым. Слишком здоровым.
Он посмотрел на нас. Не как на толпу. Он смотрел на каждого отдельно. Потом начал говорить.
— Вы уже выбраны.
Никто не понял.
Он продолжил:
— Не для работы. Для будущего.
На экране за его спиной появилась модель города.
— Сегодня вы покинете привычный мир и отправитесь туда, где мы сможем построить новый.
Кто-то спросил:
— А остальные?
Вайнштейн посмотрел на него.
— Остальные продолжат жить.
И всё. Никакого объяснения. Я тогда впервые подумал, что это не награда. Но ещё не понял, что это.
Он говорил о будущем. О технологиях. О ресурсах. О том, что существующая цивилизация слишком медленно развивается.
О том, что человечество тратит огромное количество времени на то, чтобы спорить, кому принадлежит то или иное решение.
О том, что эмоции мешают принимать правильные решения.
Потом он сказал:
— С момента въезда в город мы отключим любое проявление эмоций.
В зале стало тихо. Я подумал, что ослышался. Кто-то засмеялся. Вайнштейн не улыбнулся.
— Не бойтесь. Вы не перестанете быть людьми.
Эта фраза почему-то прозвучала хуже всего.
Он объяснил принцип. Мы не должны были становиться роботами. По крайней мере, он не использовал это слово.
Нам предстояло пройти процедуру, которая должна была изменить работу организма. Убрать ненужные реакции.
Снизить влияние страха. Убрать эмоциональные колебания. Сделать человека более эффективным.
Вместо:
«Я боюсь».
Должно было появиться:
«Опасность существует. Что необходимо сделать?»
Вместо:
«Мне жалко».
—
«Потери неизбежны. Как уменьшить их количество?»
Вместо:
«Я хочу».
—
«Что необходимо для достижения результата?»
Вайнштейн говорил спокойно. Почти буднично. И, что хуже всего, иногда я соглашался с ним.
После выступления нам показали город. У меня до сих пор сохранилось первое впечатление. Тишина.
Не абсолютная. Рабочая. Везде что-то происходило. Транспорт двигался. Работали установки. Люди разговаривали.
Где-то шёл дождь. Настоящий. И вода стекала по стеклу огромного купола. Я посмотрел вверх. Над нами находилась толща земли и воды.
А над ней — поверхность. Но внутри города всё было устроено так, будто мы действительно находились снаружи.
Температура соответствовала поверхности. Был свет. Был ультрафиолет. Была смена времени суток. Даже климат.
Я спросил инженера:
— Откуда энергия?
Он ответил:
— Вода.
— Только вода?
— В основном.
Потом добавил что-то про движение водных масс и добычу энергии из нейтронного ядра планеты. Я не понял половины.
Но понял главное. Энергии было достаточно. Очень много.
На следующий день начались тесты. Кровь. Мозг. Память. Реакции. Поведение. Нас проверяли постоянно.
Мы стали понимать, что проект намного серьёзнее, чем нам говорили. Некоторые начали задавать вопросы.
Им отвечали. Некоторым — нет. Через неделю один из наших исчез. Нам сказали, что его перевели. Через две недели исчезли ещё трое.
Потом перестали объяснять. Я начал записывать всё. Именно поэтому сейчас могу рассказать. Если эти записи вообще когда-нибудь выйдут наружу.
Вайнштейн говорил, что мы должны стать кузнецами будущего человечества. Мне понравилось это выражение.
Тогда. Теперь не уверен. Кузнец работает с материалом. Нагревает. Ударяет. Охлаждает. Снова нагревает.
Пока материал не приобретает нужную форму. Наверное, в этом и заключалась идея. Человек — материал.
Его можно изменить. Можно убрать лишнее. Можно добавить нужное. Можно проверить результат. И если результат плохой — попробовать ещё раз.
Потом нам показали первую лабораторию. Я увидел там вещи, которые не могу описать. Не потому, что запрещено.
Потому что я не знаю, как они работали. Некоторые технологии выглядели настолько простыми, что казались примитивными.
Другие были настолько сложными, что я даже не мог определить их назначение. И всё это работало.
Вайнштейн ускорял разработки. Один проект следовал за другим. Новые материалы. Медицина. Энергетика.
Системы управления. Биология. Мы получали результат быстрее, чем успевали его осмыслить. И это было страшно.
Не потому, что технологии были опасными. А потому, что мы перестали понимать, как быстро меняется мир.
Я начал замечать изменения в людях. Сначала маленькие. Человек перестал спорить. Другой перестал смеяться.
Третий перестал спрашивать, зачем. Они просто выполняли задачи. Сначала мне это понравилось. Производительность выросла.
Ошибок стало меньше. Работа шла быстрее. Потом я заметил кое-что ещё. Один из инженеров получил сообщение о смерти матери.
Он прочитал его. Положил терминал на стол. И продолжил работу.
Я спросил:
— Ты в порядке?
Он посмотрел на меня.
— Да.
— Мама умерла.
— Я знаю.
— И тебе…
Я не договорил. Он пожал плечами.
— Это не влияет на текущую задачу.
Я больше ничего не спросил.
Прошло несколько месяцев. Город менялся. Мы тоже. Нам говорили, что это только начало. Что дальше будет ещё быстрее.
Что нам нужно перестать думать о Земле как о единственном доме.
И тогда впервые прозвучало слово:
космос. Не как мечта. Как проект. Создание транспорта. Защита от радиации. Двигатели. Автономные системы.
Планеты. Терраформирование. Мы должны были научиться менять чужой мир так, чтобы он подходил человеку.
Я сидел на лекции и смотрел на изображение пустой планеты.
И думал:
Зачем? На Земле ещё миллиарды людей. Зачем лететь куда-то ещё? Ответа я не получил.
Через год я уже почти не задавал вопросов. Не потому, что перестал быть любопытным. Просто вопросов становилось слишком много.
А ответов — слишком мало. Однажды мне показали список. В нём было несколько тысяч фамилий. Люди, которые должны были работать в новом проекте.
Я спросил:
— Сколько нас?
Мне ответили:
— Десять тысяч.
Я посмотрел на число.
— Десять тысяч?
— Да.
— А зачем столько?
Мне улыбнулись.
— Представь, что будет, если десять тысяч человек получат доступ к тому, что сейчас доступно одному.
Я понял, о ком речь. О Вайнштейне. И впервые почувствовал не восхищение. Страх.
