Ниваса – На лестничной клетке

Встреча

Аня вышла на лестничную клетку в девять вечера. Мать пришла с ночной смены в семь утра, сразу рухнула спать и сейчас храпела за стеной.

Достала почти полную пачку «Примы», которую украла сегодня утром, пока мать мылась. Зажигалка не работала, только щелкала, не выдавая даже маленькой искорки.

- Дать прикурить?

Она вздрогнула. Не слышала, как дверь наверху открылась, как кто-то спустился.

Парень, сосед сверху, она видела его пару раз. Он был высокий, худой, с темными волосами которые немного закрывали глаза. Сейчас он стоял в двух шагах и смотрел на нее.

Протянул зажигалку. Дешевую, пластиковую, с потрескавшимся рисунком мотоцикла.

Аня наклонилась, прикурила. Первая затяжка обожгла горло, она закашлялась, хотя очень старалась не подавать вида, что она не умеет курить, стыдно.

- Первый раз? - спросил он. Без насмешки.

- Второй, - соврала.

Он кивнул, достал свои сигареты. «Беломор». Прикурил, затянулся глубоко. Курил молча, глядя в грязное окно. На улице шел дождь, по стеклу стекали грязные потоки.

Стояли рядом, не ближе метра и когда тишина начала давить, он резко оборвал ее:

- Твоя мать орет каждый вечер, - сказал он через минуту. - Слышно через потолок.

Аня почувствовала знакомый стыд. - Твоя тоже.

- У меня не мать, а отец. Когда пьяный.

- А когда не пьяный?

- Не бывает такого.

Она посмотрела на него. Лицо резкое, скулы выпирают. Глаза темные, под ними синяки усталости. Как у нее в зеркале по утрам.

- Почему здесь куришь? - спросила. - На улице бы.

- Погоду видела? Холод собачий. Да и местные напрягают, мне алкашей и дома хватает.

Он был прав. Во дворе каждый вечер собиралась компания, пили, курили, орали. Аня их обходила.

- А ты почему здесь? - спросил он.

- Мать спит. Если проснется будет скандал.

- За сигареты?

- За все. За то, что дышу не так, не так хожу, не так одеваюсь, за то что просто существую.

Он кивнул, как будто понял. - У меня отец тоже, как придет пьяный, ищет к чему придраться. Тапки не так стоят. Вода из крана капает. Любая мелочь выводит из себя.

Аня докурила, бросила окурок в пустую банку из-под кофе на подоконнике. Он сделал то же.

- Спасибо за прикурить, - сказала, уже поворачиваясь к двери.

- Подожди.

Она остановилась.

- Как зовут?

- Аня.

- Макс.

Она и без него это знала, все в подъезде знали друг друга в лицо, но имен обычно не называли. Это было лишним.

- Учусь в сорок втором колледже, - сказал он. - На окраине. Ты?

- В тридцать восьмом В центре.

- Далеко ездить.

- На автобусе сорок минут, но если пробки, то час.

- А после него?

- Фиг знает, может на курсы пойду, может еще поступлю куда-нибудь.

- Круто. А я... - он затянулся, выпустил дым. - Я после уроков работаю. Разгружаю фуры.

- Неофициально можно?

- Можно, если договориться, все равно платят в конверте. Тыщу в день, иногда полторы.

Аня посмотрела на его руки. Крупные, с ссадинами, грязью под ногтями. Ее руки были тонкими, бледными ,она училась стричь на манекенах, красить волосы.

- Зачем работаешь? - спросила.

- Семью кормить надо. Отец пьет, зарплату почти всю пропивает. Мать на двух работах ,днем кассиром, ночкой уборщицей. Сестра инвалид, лекарства очень дорогие.

- У меня отец сбежал, - выпалила Аня. Сама не поняла, зачем. - Когда мне было пять. Сказал, за хлебом пошел и не вернулся.- нервно хихикнула, как будто сказала что-то забавное.

Макс кивнул.- Зато мой мудак дома, бухает, иногда и руку поднимает, так что может и хорошо что твой сбежал.

- Мать говорит, он к другой ушел. Молодой и красивой.

- А твоя мама что?

- В больнице работает уборщицей, обычно у нее ночные смены. Приходит утром, спит до вечера, потом встает и сразу скандал. Что я ничего не делаю. Что я ее обкрадываю. Что я...

Она замолчала. Слишком много сказала.

- Понимаю, - сказал он. - У меня мать тоже, устает и срывается. На отца конечно орать боится, поэтому орет на меня, ну или на сестру.

- А сестра сколько лет?

- Десять, у нее ДЦП, не ходит и говорит плохо. За ней ухаживать надо постоянно.

- И ты помогаешь?

- Кто еще? Мать на работе, отец пьяный. Я кормлю, переодеваю, лекарства даю.

Он сказал это так, как будто это было нормально. В шестнадцать лет работать, ухаживать за инвалидом-сестрой, терпеть пьяного отца.

- Жалко, - сказала она.

- Чего?

- Тебя. Тяжело.

- Не надо жалеть. Все так живут. Кто-то лучше, кто-то хуже.

Он докурил, бросил окурок. Посмотрел на нее. - Завтра придешь?

- Если мать не проснется.

- Я буду. Обычно после десяти выхожу. Когда отец засыпает.

- А если не заснет?

- Тогда не выйду или выйду позже.

Она кивнула. - Ладно.

- Спокойной ночи, Аня.

- Спокойной.

Аня вернулась в квартиру. Тишина, доносился только храп из спальни матери.

Однокомнатная хрущевка из двадцати восьми квадратов. Прихожая - два метра на метр, со сломанной вешалкой и вечной лужей на полу от мокрой обуви.

Кухня шесть квадратов, на ней старая газовая плита с отваливающейся эмалью, холодильник «Ока» который гудел как трактор, на столе грязная тарелка, кружка с остатками чая, пачка дешевых сигарет.

В комнате диван-кровать, где спит Аня, рядом кровать матери, на которой она сейчас и спала. Старый телевизор «Рубин» на тумбочке, книжная полка с учебниками и тремя потрепанными романами, которые мать когда-то купила в переходе, на стене убогие обои в цветочек, у окна стол, за которым Аня делает уроки. Пол линолеумный, в трещинах. У двери дыра, заклеенная скотчем.

Аня сняла куртку, повесила на спинку стула. Села на диван. Включила телевизор, без звука картинка рябила и она быстро выключила, от греха подальше.

Легла, укрылась старым колючим пледом, он пах пылью и старым домом.

Аня закрыла глаза, слушая храп матери. Вспомнила его голос, низкий, немного хриплый и руки - крупные, в ссадинах.

«Завтра придешь?»

«Если мать не проснется».

Она попробовала улыбнуться, улыбка получилась кривой и натянутой.

Легла спать.

Макс поднялся на этаж выше, вставил ключ в замочную скважину, он всегда поворачивался туго, был старый и заедал.

Квартира такая же обшарпанная, но двухкомнатная, в прихожей стояла груда обуви: отцовские рваные ботинки, материны стоптанные туфли, его кроссовки, детские ботиночки сестры.

Всегда стоял странный запах, смесь старой еды, лекарств, табака и чего-то кислого.

Он прошел на кухню. Мать сидела за столом, пила чай, лицо было серое от усталости.

- Где был? - спросила тихо.

- На лестнице. Курил.

- Опять куришь. Легкие испортишь.

- Уже нечего портить.

Мать вздохнула. - Отец в комнате. Спит.

- Пьяный?

- А когда по-другому?

Макс кивнул. Открыл холодильник. Пусто. Полпачки масла, банка соленых огурцов, пакет молока.

- Есть что-нибудь?

- В кастрюле остался суп.

Он налил суп в тарелку, противный, овощной и жидкий. Молча сел за стол и начал есть.

- В школе как? - спросила мать.

- Нормально.

- Уроки сделал?

- Сделаю завтра утром.

- Макс... - мать посмотрела на него. Глаза красные. - Ты не должен... Я знаю, тяжело. Работа, уроки, Света...

- Ничего, мам. Все нормально.

- Нет, не нормально. Ты должен учиться. Должен...

- Должен что? - он положил ложку. - Поступить в институт? На какие деньги? Ты на двух работах, отец пьет, Свете лекарства нужны каждый месяц. Кто будет деньги зарабатывать?

Мать опустила глаза. - Прости.

- Не надо извиняться.

Он допил суп, помыл тарелку. - Света спит?

- Спит. Дала ей лекарство.

- Хорошо.

Он прошел в комнату. Комната разделена шифоньером пополам. С одной стороны - его угол: раскладушка, тумбочка, полка с книгами. С другой - сестра: кровать с бортиками, столик с лекарствами, игрушки, которые ее мало интересновали.

Света спала. Дыхание ровное, но тяжелое, бледное лицо, скрюченные ручки.

Макс сел на свою кровать, дырявые носки бросил в угол.

Лег. Потолок в трещинах. Над кроватью пятно от протечки. В прошлом году их залили соседи сверху ,так и не отремонтировали.

Он закрыл глаза. Вспомнил ее. Аня. Худенькая, бледная. Сигарету держала неумело. Кашляла.

Из-за шифоньера послышался стон Светы. Он встал и подошел. Девочка ворочалась во сне, он поправил одеяло, погладил по голове.

- Спи, Светик. Все хорошо.

Она успокоилась. Он вернулся на кровать.

За стеной захрапел отец. Громко, с присвистом.

«Завтра придешь?»

«Я буду».

Он заснул.

На следующий день Аня вышла в десять. Он уже был там.

- Привет, - сказал он. - Я думал, не придешь.

- Почему?

- Мать могла проснуться.

- Спит, как убитая.

Он кивнул, достал сигареты. - Беломор. Хочешь?

- У меня свои есть.

- Бери, у меня две пачки.

Она взяла. «Беломор» был крепче. Первая затяжка ударила в голову.

- Сильные, - сказала, кашлянув.

- Зато на дольше хватает, они дешевые.

Курили молча. Дождь все шел.

- В шараге как? - спросил он.

- Нормально. Скучно. У тебя?

- Тоже. Учусь плохо. На работе устаю, на парах сплю.

- А что после что хочешь?

- Не знаю, пойду туда куда возьмут. Может, на стройку. Или дальше грузчиком. А ты?

- Парикмахером. В Москву хочу. Говорят, там деньги хорошие.

- Одна поедешь?

- А с кем? Мать не поедет. Друзей нет.

- Почему нет?

- Не знаю. Не складывается. Девочки меня не особо принимают. Про одежду говорят, про мальчиков. У меня одежда старая, с чужого плеча, мальчиков нет.

- А почему нет?

Она посмотрела на него. - Ты много вопросов задаешь.

- Просто интересно.

- Не знаю. Не нравлюсь никому, наверное.

- Врешь. Ты красивая.

Она почувствовала, как щеки горят. - Не говори глупостей.

- Это не глупость. Правда.

Помолчали. Сигареты догорали.

- А у тебя девушка есть? - спросила она.

- Нет. Когда я? Работа, сестра, пары...

- А хотел бы?

- Не знаю. Наверное. Но кто захочет? У меня ничего нет. Квартира разваленная, отец пьяный, сестра инвалид...

- Может, кому-то будет все равно.

- Вряд ли.

Он бросил окурок. - Завтра придешь?

- Приду.

- Хорошо.

Так и началось.

Они встречались каждый вечер. Иногда молча курили. Иногда говорили о школе, о работе, о соседях.

Однажды он принес две банки пива. - С фуры стащил. Водитель спал, я взял.

- А если заметит?

- Не заметит, их там дохера.

Она никогда не пила, но банку взяла. Пиво было теплым, горьким. Сморщилась.

- Гадость.

- Зато бесплатно и можно отвлечься.

Выпили, сидя на холодных ступеньках, алкоголь ударил в голову , говорили больше обычного.

- Вчера отец пришел пьяный, - сказал Макс. - Разбил тарелку об стену, кричал, что жизнь дерьмо, все мы дерьмо, испортили ему жизнь.

- А что ты делал?

- Сидел в комнате с сестрой. Она плакала, ее нервируют громкие звуки, успокаивал.

- А мать?

- На работе была в ночную.

Аня вздохнула. - У меня вчера мать обвинила, что я у нее деньги украла. Пятьсот рублей. Кричала, что я воровка, что я ее обкрадываю.

- А ты брала?

- Нет. Она сама, наверное, на водку потратила или потеряла.

- И что сделала?

- Орала, плакала, потом легла спать. Утром встала как будто нихуя и не случилось.

- Классика.

Он допил пиво, смял банку. - Интересно, они когда-нибудь понимают, что мы все слышим? Все эти скандалы, все эти слезы?

- Думаю им все равно. Мы для них просто... ну, есть и есть, типо как мебель.

- Да.

Помолчали. Пиво ударило в голову. Аня почувствовала легкое головокружение.

- Холодно, - сказала она.

- Да. Отопление еще не дали.

Она дрожала в тонкой кофте. Макс посмотрел на нее, снял свой худи.

- Надень.

- А ты?

- Я в футболке посижу. Не долго же.

Накинул ей на плечи. Худи был большой, пах табаком и его потом.

- Спасибо.

- Не за что.

Стояли близко. Очень близко. Она слышала его дыхание. Видела, как двигается его горло, когда он глотает.

- Аня...

- Что?

Он не ответил. Просто наклонился и поцеловал ее.

Губы сухие, шершавые. Вкус пива, табака. Она не отстранилась. Стояла неподвижно, потом сама приподнялась на цыпочках, ответила на поцелуй.

Длилось несколько секунд. Потом он отошел.

- Извини. Я не хотел...

- Я знаю.

- Просто...

- Я знаю.

В его глазах было смятение, страх, желание. То же, что чувствовала она.

- Завтра? - спросил он, голос снова стал хриплым.

- Завтра.

Аня вернулась в квартиру. Мать все еще спала. Она сняла его худи, повесила, приблизилась поближе и понюхала ткань. Губы начали гореть, а в голове кружилось от пива и от поцелуя. Села за стол и открыла учебник. Химия… Формулы плыли перед глазами.

Закрыла учебник, легла, тупо смотрела в потолок.

«Завтра».

Макс поднялся в квартиру. Отец сидел на кухне, пил чай, странно что не водку, но глаза уже были мутные.

- Где был? - спросил хрипло.

- На лестнице.

- Курил?

- Да.

- Маленький еще курить.

Макс промолчал. Прошел в комнату. Света спала, мать сидела рядом, шила что-то.

- Все хорошо? - спросила тихо.

- Да.

- Кто это был? На лестнице?

- Соседка снизу.

- Аня?

- Да.

Мать кивнула. - Хорошая девочка. Тихоня. Мать у нее... тяжелая.

- Я знаю.

Он разделся, лег на кровать. Губы все еще чувствовали прикосновение ее губ. Мягких, чуть дрожащих.

«Завтра».

Из кухни донесся голос отца: - Чай холодный! Кто чай заваривал? Холодный!

Макс закрыл глаза и зажал уши подушкой.

Наш маленький мир

На следующее утро Аня проснулась от привычного звука - мать хлопала дверцами шкафов на кухне, гремя посудой и бормоча что-то себе под нос, что всегда означало плохое настроение и готовящийся скандал. Солнце, пробивавшееся сквозь грязное окно, отбрасывало на потолок бледные пятна, а за стеной уже доносились голоса соседей, начинавших свой день с перебранки из-за очереди в ванную. Аня потянулась, чувствуя во рту горький привкус вчерашнего пива и сигарет, и на мгновение закрыла глаза, вспоминая вчерашний поцелуй на холодной лестничной клетке, его губы, шершавые от мороза и табака, и то, как дрожали ее собственные руки, когда она ответила ему.

- Аня, вставай уже! - донесся из кухни резкий голос матери. - Опять проспишь, в заведение свое опоздаешь, а мне потом из-за тебя отчитываться!

Она встала, натягивая на себя старый халат, потертый на локтях и пахнущий стиральным порошком, который мать покупала самым дешевым, экономя каждую копейку. В ванной, где облупилась краска с потолка и подтекал кран, она умылась холодной водой, глядя на свое отражение в потрескавшемся зеркале - бледное лицо, темные круги под глазами, следы усталости, которые уже стали привычными.

«Ты красивая, когда не хмуришься», - вспомнились его слова, и она попыталась улыбнуться, но получилось как-то неестественно, криво.

За завтраком, состоящим из чая с дешевым печеньем и куска вчерашнего хлеба, мать, не глядя на нее, сказала: - Деньги на проезд дала вчера, не потеряй, а то пешком пойдешь. - Голос был сухим, отстраненным, как будто она разговаривала не с дочерью, а с кем-то посторонним, случайно зашедшим на кухню.

- Не потеряю, - тихо ответила Аня, чувствуя, как внутри все сжимается от привычного напряжения, ожидая, что вот-вот начнется - упреки, крики, слезы.

Но мать лишь кивнула, допила чай и встала, собираясь на работу, надевая свой старый плащ, из кармана которого торчала пачка сигарет. - Вечером еды не жди, сама что-нибудь сделай, у меня ночная смена, - бросила она на ходу, уже выходя из квартиры, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в окнах.

Аня осталась одна в тишине, которая после ухода матери казалась особенно гулкой, наполненной лишь тиканьем старых часов на кухне и отдаленным гулом города за окном. Она собрала учебники в потрепанный рюкзак, надела куртку, уже тонкую на локтях, и вышла из квартиры, спускаясь по лестнице, где в воздухе еще витал запах вчерашних сигарет, смешанный с сыростью и чем-то затхлым.

Тем временем наверху Макс уже был на ногах с шести утра, помогая матери собрать сестру в специальную школу, куда ту возили на автобусе для детей-инвалидов. Света, сидя в инвалидной коляске, смотрела на него большими глазами, в которых отражалась и доверчивость, и постоянная боль, ставшая уже частью ее существования, а он, аккуратно поправляя ей одеяло и проверяя, взяты ли все лекарства, чувствовал привычную тяжесть ответственности, давившую на плечи, как мешок с цементом.

- Все готово, мам, - сказал он, откатывая коляску к двери, в то время как мать, торопливо доедая бутерброд и поправляя растрепанные волосы, кивала, уже думая о предстоящем рабочем дне, который продлится до позднего вечера.

Отец, как обычно, храпел в соседней комнате, не просыпаясь даже от шума, и Макс, проходя мимо, на мгновение задержался у двери, глядя на его спящую фигуру, разметавшуюся на кровати в нелепой позе, и почувствовал знакомую смесь жалости и злости, которая годами копилась внутри, не находя выхода.

Выведя сестру на улицу и усадив в специальный автобус, который подъехал, скрипя тормозами, он пошел в колледж, засунув руки в карманы и опустив голову, чтобы ветер, холодный и пронизывающий, не бил в лицо. По дороге он встретил пару однокурсников, которые, увидев его, кивнули коротко, без слов, все в их районе знали его ситуацию, и это знание создавало невидимую стену, отделявшую его от остальных, делая его одновременно и своим, и чужим.

Пары шли своим чередом - скучные, монотонные, заполненные голосами учителей, звучавшими как отдаленное жужжание, и шелестом страниц учебников. Макс сидел за последней партой, глядя в окно, где за стеклом медленно плыли серые облака, и думал о вчерашнем вечере, о том, как неожиданно мягкими оказались ее губы, и о том, что сегодня они снова увидятся на лестничной клетке, в этом их общем убежище от всего мира.

Аня тоже с трудом сосредотачивалась на занятиях, перебирая в памяти вчерашние события, как драгоценные камни, которые боялась потерять. На перемене, сидя в углу коридора и глядя, как другие девочки весело болтают, перебирая друг у друга волосы и обсуждая новых мальчиков, она чувствовала себя невидимкой, призраком, которого никто не замечает и которому нет места в их ярком, шумном мире.

Преподаватель литературы, заметив ее рассеянность, спросила: - Аня, ты с нами? - и она, вздрогнув, кивнула, чувствуя, как краснеет от смущения, и снова уткнулась в учебник, где строки стихов сливались в неразборчивые линии.

После пар, вместо того чтобы идти домой, она зашла в библиотеку, где было тихо и пахло старыми книгами, и села у окна, перелистывая журнал о парикмахерском искусстве, мечтая о том дне, когда она сможет уехать отсюда, в большой город, где все будет по-другому.

Но мечты развеивались, как дым, когда она выходила на улицу и видела знакомые серые дома, разбитые дороги, мусор во дворах, и понимала, что этот мир, этот город, эта жизнь держат ее в своих цепких объятиях, не отпуская.

Вечером, вернувшись домой, Аня обнаружила, что мать уже ушла на работу, оставив на столе записку: «Купи хлеба, деньги на тумбочке». Она взяла несколько потрепанных купюр, спустилась в магазин на первом этаже, где продавщица, женщина с усталым лицом, молча протянула ей батон, даже не глядя в глаза.

Поднимаясь обратно по лестнице, она услышала шаги сверху и, подняв голову, увидела Макса, который спускался навстречу, держа в руках мусорный пакет.

- Привет, - сказал он, остановившись, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, знакомое.

- Привет, - ответила она, чувствуя, как неожиданно забилось сердце, будто вырвавшись на свободу после долгого заточения.

- Вечером выйдешь? - спросил он, сбрасывая пакет в мусорный бак, стоявший в углу площадки.

- Выйду, - кивнула она. - После десяти.

- Я буду ждать.

Он прошел мимо, слегка коснувшись ее плеча, и это мимолетное прикосновение оставило на коже ощущение тепла, продержавшееся несколько секунд, пока она стояла, глядя ему вслед, а потом медленно пошла в свою квартиру, где снова ждала тишина и одиночество.

Вечер наступил медленно, как всегда в ноябре, когда темнеет рано и город погружается в сумерки, зажигая тусклые фонари, отбрасывающие на асфальт бледные круги света. Аня, закончив делать заданное и поужинав тем, что нашлось в холодильнике, вареной картошкой и котлетой, оставшейся с прошлого дня, - вышла ровно в десять, как и договорились.

Макс уже был там, прислонившись к стене и куря, и дым от его сигареты вился в холодном воздухе, создавая причудливые узоры, которые растворялись в полумраке.

- Не замерзла? - спросил он, увидев ее, и в его голосе прозвучала забота, к которой она уже успела привыкнуть за эти несколько дней.

- Нет, нормально, - ответила она, хотя на самом деле дрожала от холода, но не хотела показывать это, не желая выглядеть жалкой.

Он протянул ей свою куртку, и она, не сопротивляясь, накинула ее на плечи, чувствуя, как тепло его тела, оставшееся в ткани, согревает ее, проникая сквозь тонкую кофту.

- Как день прошел? - спросил он, закуривая новую сигарету, и она, глядя на его профиль, освещенный тусклым светом лампочки, висящей под потолком, рассказала о колледже, о библиотеке, о своих мечтах стать парикмахером, а он слушал внимательно, не перебивая, лишь иногда кивая, как будто каждое ее слово было важно.

Потом настала его очередь, и он рассказал о том, как провел день, пары, работа, сестра, отец, и в его рассказе не было жалоб, лишь констатация фактов, сухих и безрадостных, как будто он уже смирился с этой жизнью, принял ее как данность.

- А ты не устаешь? - спросила она тихо, глядя на его руки, лежащие на коленях, крупные, сильные, но уже покрытые шрамами и ссадинами от постоянной работы.

- Устаю, - признался он, и в его глазах на мгновение мелькнула уязвимость, которую он обычно тщательно скрывал. - Но что поделать? Надо жить.

Они помолчали, слушая, как за стеной кто-то включил телевизор, и доносились обрывки какой-то передачи, смех, музыка, звучавшие как эхо из другого мира, чужого и недоступного.

- Знаешь, - сказала она вдруг, - иногда мне кажется, что мы с тобой как эти сигареты. Горим быстро, оставляя после себя только пепел и дым.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то глубокое, понимающее. - Может, и так. Но пока горим, мы греем друг друга.

Он снова поцеловал ее, на этот раз медленнее, нежнее, как будто боясь спугнуть хрупкость момента, и она, закрыв глаза, ответила ему, чувствуя, как внутри что-то тает, оттаивает после долгой зимы.