Николай Семенович Тихонов Вечный транзит. Избранное

– Кулак он, значит, – сказал Степанов, – мы теперь войну будем с ними вести, чтоб не прятали…

У Струнке были желтые, как заржавленные, глаза и рыжие волосы. Он по горло был налит злостью. Когда она вскипала, он бил жену и батраков и скот.

Сейчас Струнке выбежал на двор, громко ругаясь, с охотничьим ружьем в руках. Две черные собаки, бешено лая, кружились у его ног.

Молчаливый батрак вышел с вилами из сарая и смотрел исподлобья. Жена Струнке стояла в дверях дома и осматривала пришельцев недружелюбно. У нее было равнодушное, холодное лицо, и она немного косила одним глазом.

– Драуги, драуги (друзья, друзья), – сказал Степанов, слезая с лошади.

– Драуги, – говорил Струнке, плюя в сторону, – парауй вело (чорт побери) таких друзей.

Однако он отозвал собак и прислонился к стенке.

– От вацешей (немцев) бежишь?

– Домой еду, – отвечал Степанов, – сено есть? Овес есть?

Стпунке завертелся как ошпаренный:

– Нав никас, нав никас, ничего нет, ни крошки, обыщи, если не веришь…

Он говорил по-русски, перевирая ударения и непрерывно ругаясь, – обыщи, обыщи…

Димка подмигнул ему и повел солдат за овсом и сеном. Латышка шла за ними и плакала от страха. Хорошо прятал Струнке, и, если бы не Димка, ничего не отыскали бы солдаты. А теперь они стали сгибаться под охапками сухого сена, уже утратившего запахи лугов. Потом зашуршал ссыпаемый золотой овес. Лошади ржали на дворе от нетерпения.

Запылал костер. Над костром выросли почернелые чайники и котелки. Лошади у сарая под навесом хрустели зубами, перетирая овес и тряся торбами. Оружие, положенное на седла, блестело тревожным блеском.

Струнке то садился на крыльце, скребя желтой рукой грудь, то бегал по двору, качая головой, грозя куда-то в сторону кулаками.

Солдаты следили за ним с насмешливостью усталых людей, которых ждет скорый ужин.

– Бегай, Струнке, по струнке, – сказал один, беря чайник и бросая в него черный кубик плиточного чая, – не все же нам бегать. И чего человек зря носится…

Но Струнке носился не зря. Он выслеживал Димку. Димка был хитер и ловок, но сейчас трусил. Ему было всего четырнадцать лет, и он умел бить из рогатки ворон, ловить белок, работать как взрослый и легко переносил побои. Но такое дело, как сегодня, он совершил впервые. Никогда еще так не желтел его хозяин от ярости и так не рвались с цепей собаки.

И он сидел у костра рядом со Степановым и думал: прав он или не прав? Наконец, сомнения совершенно переполнили его, и тогда он спросил:

– Задаст мне теперь Струнке?

– Обязательно задаст, – сказал добродушный – со шрамом на подбородке, – как же не задать – столько добра даром ушло.

– Не посмеет он ни черта, – прервал его Степанов, – Димка правильный парень. Тут у людей ни куска, лошади не жрали, а он сидит на сене собакой.

– Так и у нас ведь все так сидят, – упорствовал солдат со шрамом, – в России-то.

– Не будут сидеть, – отрезал Степанов, – мы отучим – дай вернуться.

– Значит, я верно сделал? – спросил Димка. Ему нравились эти чужие, запорошенные снегом люди, увешанные оружием и не боявшиеся ни капли Струнке. – Без меня вы бы ничего не отыскали. Запрятано-то как было…

– Что и говорить – молодец-огурец, – засмеялись солдаты, – парень не ворона.

Димка загордился. Он так загордился, что не мог сидеть больше. Ему нужно было размахивать руками и ногами, Он вскочил и побежал по двору. Тени от костра хватались за его длинные в драных чулках ноги и перебегали через заплатанные сапоги.

За углом он наткнулся на Струнке.

В руках латыша темнела палка. Он поднял ее над Димкиной головой, шипя от ярости, но мальчик был увертлив. Он наклонился, нырнул в снег и побежал от палки, пущенной ему вслед. Палка догнала и обожгла ему спину и плечи. Глаза Димки заволокло слезами.

– Я тебя не так, я тебя не так еще, – шипел Струнке, догоняя его, но Димка уже снова сидел среди солдат. Он не сказал им ни слова. Он глотал слезы и сжимал кулаки. Солдаты дали ему котелок с кашей. Иногда Димка оглядывался, не подкрадывается ли Струнке, но латыш исчез.

– Хорошо, – вдруг сказал он, – я запомню, я запомню, – и он вернул ложку солдату. Солдат обтер ее о снег и сунул за сапог.

Потом поили лошадей, назначали часовых и укладывались спать на сене в большой хуторской комнате, где было жарко и запах холодной амуниции смешивался с запахом пота и тяжелых сапог.

Струнке высунул из своей комнаты нос, посмотрел, как устраивались солдаты, и исчез, пробормотав:

– Ла вбакар – чтоб вам сдохнуть к утру.

Потом остались на улице часовой и лошади, и ветер стал забрасывать снегом костер. Огни в доме потухли. Храп пошел бродить от стены к стене.

На заре, только что жена Струнке вышла посмотреть коров в хлеву, легкая тень скользнула в комнату. Струнке еще спал. Он и во сне ворчал, мычал и шипел. Он и во сне злился – толстые, красные руки его разметались по сторонам. Над ним в шкафу лежал начатый окорок, а над окороком на полку был втиснут большой мешок белой муки, который он сам привез из Пернова. Он берег этот мешок, как самого себя.

Димка секунду всматривался в спящего. Димкина спина еще помнила удар. Он открыл шкаф, и перед ним в мутной полутьме забелел мешок с замечательной мукой. Тогда он приподнялся и изо всей силы ударил в мешок ножом и дернул нож книзу. Белой лентой упала на латыша мука, просыпалась на живот, завалилась за рубаху, ослепила глаза. Он вскочил, ничего не понимая. Протянутая рука ударилась о раскрытую дверцу. Мука все сыпалась. Чем яростнее потрясал он шкаф, тем сильнее лились белые мягкие потоки. Латыш думал, что это он видит во сне. Но, вглядевшись, он вскочил с постели и побежал в соседнюю комнату.

Кое-кто из солдат проснулся, приподнялся на локтях, и грохот дружного хохота опрокинул латыша. Перед солдатами стояла такая дикая и смешная фигура, залепленная белым, махавшая в воздухе руками, что нельзя было не смеяться.

Латыш невероятно обругался и захлопнул дверь. Он стал одеваться, злобно торопясь. Он вытаскивал, одеваясь, ножи из стола и пробовал их лезвия. Все они казались ему недостаточно острыми. Потом он шмыгнул во двор.

Когда Степанов вышел на двор, умылся снегом и сунул руку в карман за платком, он нащупал записку. На листе, вырванном из его же полевой книжки, значилось:

«Я буду вас ждать у той же тропинки, Димка, а то он меня теперь убьет».

Степанов усмехнулся. Мальчишка ему нравился. Когда все лошади были поседланы, он сказал солдату со шрамом:

– Мальчишку мы увезем с собой – молчи в тряпку пока – вдвоем в седле сладишь как-нибудь?

– Сладим, а то нет, – отвечал солдат, – дошлый жук какой, а…

Отряд выехал за ворота. Лай собак и рев латыша и плач его жены долго слышался в отдалении.

Из-за той же самой мачтовой сосны, как и вчера, вышел Димка. Теперь он был не один. Он вел в поводу рослую, темную лошадь. Вместо седла на ней красовался вчетверо сложенный половик. Он вскочил на лошадь и повис на животе, подобрался и сел верхом.

– Вот и я, – сказал Димка.

– Где лошадь-то спер? – загалдели солдаты.

– Чего с ней делать будешь?

– Я-то? А вам какое дело? Я теперь с вами. Я тоже большевик, – он пустил в ход последнее объяснение.

Солдаты глядели вопросительно на Степанова.

– Пусть покатается, – сказал тот, – только слезь-ка. Переседлать надо. Этаким студентом далеко не уедешь. Дай-ка я тебе справлю! И он сам переседлал ему лошадь, пожертвовав своим потником и несколькими ремнями.

– А ты знаешь, куда мы едем-то?

– Куда?

– Домой.

– Правильно, – смеялись солдаты.

Они ехали уже несколько дней по людным местам. Им встречались помещичьи усадьбы с выбитыми стеклами, со сломанными гипсовыми оленями в парках, с порванными книгами, лежавшими грудами на погасших кострах, ибо здесь проходила отступавшая армия.

Им встречались чистенькие домики крестьян с каменными сараями, в них зимовали сельские машины, им попадались срубленные рощи, каждый пень которых был занумерован, иногда по дороге шли беженцы в одиночку, иногда – целыми обозами.

Димка ехал теперь рядом со Степановым. Ему раздобыли в одном обозе седло, и он был одет в шинель, перетянутую солдатским поясом и подрезанную. Он просил и винтовку, но Степанов не дал.

– Тяжела еще – погоди подрастешь, а так еще себя прострелишь…

Они ехали и разговаривали:

– А батька есть у тебя?

– Батьки нету. Помер батька. А мать – прачка. Стирать ходит. Сестренка есть. В городской школе. 10 лет ей. А ты большевик вправду?

– Большевик.

– А что мы делать будем? Драться?

– Драться. Наши в Питере верх взяли – мы им на помощь идем. Чтоб больше войны не было никакой – ни с турком, ни с немцем, ни с кем.

Димка понимал туго.

– А много вас – большевиков?

– Здесь не так чтобы. А в Питере, в Москве – тьма. И тебя научим…

– А что такое большевик – солдат?

– Дурень, всякий большевик, кто по-нашему думает, – немудрыми словами пробовал объяснить Димке Степанов. – Во-первых – чтобы мир был у всех, чтобы хозяев ни у кого над душой не стояло, чтобы всем жилось свободно…

– Вот это здорово, – согласился Димка, – а то все работай, куда ни иди, все работай, иначе жрать не дают.

– Так и тогда работать придется – для себя только. Тебя Струнке за что кормил – даром?

– Как даром? Я ему в 5 часов вставал и свиней кормил, и коров кормил, и дрова таскал, и двор убирал, и комнаты мел, и все… Он дерется только, чорт лесной…

Спина у Димки зачесалась при этих словах.

Степанов хотел ему что-то ответить, но тут из соседней рощи раздались крики, побежали выстрел за выстрелом – пули провизжали над головами отряда.

Люди схватились за винтовки. По дороге, спотыкаясь, спешили латыши и русские и кричали: вацеши, вацеши, немцы – спасайся…

– Откуда здесь немцы? – подумал Степанов. По его знаку солдаты спешились и залегли в кусты. Паника вокруг продолжалась. Простучала лошадь с телегой без кучера, несколько испуганных женщин промчались галопом, из рощи показался солдат, бежавший запыхаясь, таща на спине большой и тяжелый мешок. Он спотыкался, ежеминутно теряя равновесие и все же не расставаясь с мешком.

Пальба прекратилась. Солдат с рябым, потным лицом и сивой бородкой поравнялся с кустами, где залегли кавалеристы.

– Брось мешок-то, Дурова голова, – закричал Степанов.

– Бежать легче ведь без мешка-то…

Солдат остановился, снял мешок, отдышался и вытряхнул из мешка на снег большие стенные часы. Несмотря на неудобное положение, часы еще шли. Какое-то кряхтение сопровождало стрелки, но стрелки ползли.

Его обступили солдаты.

– Ишь, позарился, – говорили они, – больно жаден ты видно…

– Это верное слово, – отвечал беглец, – жадны мы немного. Очень уж вещь фартовая – зачем пропадать…

– Да куда же ты с ней денешься? Ведь в свою губернию не донесешь. Три месяца, поди, бежать надо.

– Это верно. Зачем в губернию? На рынок можно. Солдаты захохотали.

– Немцы там, что ли, были?

– Какие немцы? Зачем немцы? Это товарищи по мне палили. Жалко, что я вот унес вещь хорошую. Да обсчитался – до места, вижу, теперь никак не донести…

– Ну и ну! – вмешался Степанов. – Бить тебя надо, балда…

– Не балда я, – серьезно отвечал солдат. – Козел – наша фамилия. А что жаден я – так мы Козлы все жадные с измалетства. А часы хорошие…

Он посмотрел на них и вдруг ударил ногой. Часы задребезжали умоляюще. Он ударил еще раз. Часы развалились.

– Чего ты – ополоумел?

– Да чтоб никому не оставить. А то что: я тащил, а другой пользоваться будет.

Степанов выругался.

Солдаты уже сели на коней.

К вечеру они пришли в большое, занятое пехотой имение.

Лай собак, звон оружия, дым кухонь, нестройный крик висел по обе стороны дороги.

Димка родился в большом городе. Его с детства окружали четыре высоких стены. Стены становились ему на дороге, куда бы он ни шел. От этого он часто плакал и чувствовал себя очень маленьким. Потом он подрос и стал играть с другими мальчишками в палочку-воровочку и казаки-разбойники. На черных узких лестницах в глубине душных дворов, между каретным сараем и помойной ямой, играть было невесело. Тогда выбегали на улицу и бегали взапуски, пересекая улицу между извозчиков и телег.

Когда он попал в леса – на хутор к знакомому латышу – этот больной старик так скоро умер, что он сам не помнит, как быстро очутился в плену у Струнке. Там он одичал, потому что убегал в лес, где научился лесной игре в дикари, но у него не было Теперь у него появился друг и была возможность новой, волнующей игры, а Димка был азартным мальчиком.

В имении толпилось много солдат, и, указывая на них Димке, Степанов заметил:

– Смотри да запомни – это твои враги, Димка…

И тут Димка увидал, что, действительно, они одеты по-другому, чем его спутники. Они носили на рукавах черные полосы, а на рукавах и папахах череп с белыми костями.

Димка вспомнил о пиратах капитана Моргана, о которых он прочел как-то в городе с большим упоением. Он искал глазами их знамя и нашел. Знамя тоже было черное с черепом и костями. Все было, как в рассказе, верно.

– Они разбойники, что ли? – спросил он. – Они нападут сейчас?

– Да, может, и нападут, – ответил Степанов и пошел в большой дом, стоявший посредине имения.

Димка никогда не скучал на новом месте. Он потерся между обозных и своих кавалеристов, привязавших лошадей в конюшне, разломанной и наполовину сожженной. Обозные шумели о разном.

– Иди, поищи вокруг – ничего нет, – говорил один, – все сожрали. Вон лошади конюшню съели с голоду. Все столбы обгрызли – она и рухнула. Столько народу-бездельников вокруг шляется – есть и не стало чего…

– А помнишь, как в Пруссии, – поддержал другой, – лошадей из цилиндров овсом кормили, пообедаешь, за скатерть дернешь – вся посуда на полу, а там не посуда, а фарфор, только брызги.

– То-то и есть. Все перебили – надо домой подаваться.

– А немец придет – он брат памятливый.

– А что немец – немец человек такой же.

– Своих надо по шапке, – вставил кавалерист, – а немцу дадим мир – тогда и жизнь будет.

Тут они загалдели все разом, и Димка ушел. Он долго не решался переступить старой тополевой аллеи, за которой начиналась страна людей с черными нашивками на рукавах.

Вдруг он увидел, что среди них стоит его недавний знакомец. Солдат, со странной фамилией Козел, таскавший на спине мешок с часами, продавал широкий пестрый ковер.

Тогда Димка решительно перешел границу. Когда он подошел к толкучке, торговля уже окончилась.

Ковер был куплен, и Козел отслюнивал на ладони керенки.

– Да, мало спросил, – сокрушенно говорил он. – Такой ковер – было б к дому ближе – себе дороже.

– Ну, не вопи, – прерывали его. – Сам-то почем покупал?

– За пять пальцев, – крикнул кто-то.

– А может за все 10? – обиделся Козел. – Оценщик нашелся.

Он спрятал деньги, вытащил из кармана большую булку и стал жевать ее желтыми, как у лошади, зубами. Тут он заметил Димку.

– Старшого ищешь, – сказал он сочувственно, – старшой в штаб пошел – вон туда, – указал он рукой на дом, и Димка двинулся дальше.

Козел остановил его:

– Иди со мной, малец, мне помощник нужен. Как я, значит, домой иду, а ты по всему виду – бездомный. Кантонист, что ли?.. А со мной пойдешь – торговать будем. Научу уму-разуму.

Димка не знал, что такое кантонист, но Козлу надо было ответить.

– Не хочу с тобой, – сказал он, – ты воевать не умеешь.

Солдаты кругом захохотали.

– Вот бы к нам в батальон смерти? – подходящий. Хочешь к нам, эй, вояка?.. – Они потрясали винтовками и были увешаны подсумками вдоль и поперек…

– А вы за кого?

– А ты за кого же? – спросил один. – Нет, постой, нечего наутек. А ты за кого же?

– Чего пристали, – крикнул он – за себя я, за Степанова – вот.

– А кто твой Степанов?

Но Димка не слушал. Он ловко ускользнул от них и направился к дому. У самого крыльца он натолкнулся на Степанова. Степанов спорил сразу с двумя.

На одном были погоны со звездами, а другой – затянул голову в белый башлык и громко ругался при каждом слове.

Степанов, серый от злости, тоже кричал, но сдержанно. Все трое размахивали руками.

Наконец, Степанов ушел в сторону конюшен.

– Большевики развелись, – крикнул ему вслед офицер, – всех приберем к рукам. Ты, брат, держись.

Человек в башлыке взял его за рукав и снизил голос:

– Его надо обезвредить. Сколько с ним человек?

– Подождите, капитан Рыкачев. Идемте-ка сюда…

Они вошли в дом.

Димка последовал за ними. Оказалось, что попасть в канцелярию ничего не стоило. Но оставаться там без дела было нельзя. Поэтому Димка вкатился в комнату, очень быстро ее осмотрел и так же скоро выкатился, успев только поймать слова офицера:

– Пусть идет туда – Псков-то у немцев…

Задержавшись еще у двери, Димка видел, как капитан Рыкачев вынул книжку, что-то написал на листке, оторвал листок, положил его в желтый конверт, заклеил его и позвал вестового.

Вестовой дремал в углу. Сонными руками он взял пакет и сунул его за обшлаг. Димка упорно думал. Он знал, что это приказание, написанное на листке, касается Степанова. Такая же книжка была у Степанова – он сам видел.

Димка пошел за солдатом. Вестовой не спешил исполнять приказание. Он направился сначала к кухне, дымившей во дворе, и там стал требовать обеда.

Кашевар не хотел давать раньше времени.

– Да я вестовой, мне нужно идти сколько, – лениво оправдывался солдат, щупая рукав.

Когда он получил обед и полез в сапог за ложкой, обшлаг у него оттопырился, и желтый пакет ударил в глаза Димке.

Через минуту Димка удирал за кухню. Здесь между только что сваленных деревьев и обломков телег он присел и, легко расклеил конверт лучиной и стал читать украденный листок. Буквы плясали и выгибались, но он понял главное. Какой-то поручик будет что-то делать со всем отрядом Степанова. Что делать – он понять не мог. Такого слова он не знал. Он дважды прочел и не понял. Тогда он взял это слово на память, всунул бумажку в пакет и был снова около котла.

Солдат ел не торопясь, кончил, облизал ложку и тут оглянулся. У его ног лежал желтый конверт.

– Ишь ты, вывалился, – сказал он спокойно, взял пакет, сунул теперь уже в папаху и пошел за винтовкой.

Когда Димка пришел к кавалеристам, они тоже обедали. Он сел около Степанова, преисполненный необыкновенной гордости.

– Начальник, а начальник, – начал он.

Степанов взглянул на него насмешливо:

– Ну, что, разведчик, видел? Где шлялся? Не до тебя, брат.

– А может, и до меня. Скажи-ка, с кем ты лаялся давеча.

– С комитетчиками. Ты не поймешь: они царя нам хотят опять навязать.

Тут Димка нагнулся к уху Степанова.

– Скажи-ка, что за слово такое: ли-кви-ди-ро-вать…

– Что ликвидировать-то? Где ты нашел его?

– Не что, а тебя, Степанов, и нас с тобой. Так и сказано.

Тут Димка открыл ему весь свой секрет.

– Ну, а еще что слышал? – спросил Степанов, когда Димка кончил.

– Да что еще, – Димка стал вспоминать, – да еще говорили: Псков немцы забрали…

– Ага. – Степанов подозвал единственного в отряде латыша Лелупа, и они совещались.

Потом оба хлопнули Димку по плечу.

– Ты настоящий красногвардеец…

– Не ругайтесь, – обиделся Димка, – я столько узнал, а вы ругаетесь…

– Да это похвала, дурень. Теперь нет солдат больше. Есть Красная Гвардия из рабочих, понимаешь, и крестьян. Теперь все наше…

– И мое, значит…

– И твое. Только это крепко держать надо – уж так и быть, я тебе покажу, как стрелять, пока наши отдыхают.

И целый час учился Димка стрелять. Винтовка была тяжела, как целый пуд железа, и сначала он не мог удержать ее на весу.

К вечеру кавалеристы заседлали лошадей так быстро, что никто не успел оглянуться, и бросились галопом в лес. Димка кричал от страха, но скакал за Степановым, не отставая.

Через много часов они приехали к широкому замерзшему озеру. Другого берега не было видно. Синий туман подымался навстречу.

– Ну, товарищи, будем махать на ту сторону, – сказал Степанов.

Тут Лелуп подъехал к нему, и они обнялись.

– Значит, остаешься?

– Иначе нельзя, – отвечал латыш, – я тут пригожусь больше. Там вас хватит, а у нас людей мало, надо помочь своим.

– Ну, вали, – сказал Степанов, – доброго пути!

Лелуп остался в Латвии.

Когда, наконец, они добрались до железной дороги, Степанов, несмотря на все протесты Димки, подсадил его в поезд, и Димка покатил в Петербург. В вагоне все непрерывно шумели и спорили. Но Димку поразили только две вещи: то, что Степанов не солгал – действительно есть Квасная Гвардия – и что ею командует один человек, и его зовут Ленин.