Николай Семенович Тихонов Вечный транзит. Избранное

Все слушали благоговейно.

Туркмены с оттопыренными от бараньих шапок ушами, с косыми глазами соскакивали с маленьких, крепких коней и садились перед ним, прося благословения или позволения дотронуться до его одежды.

Вамбери смотрел на их широкие красные лбы, слушал их странный говор и ничего не смел записывать. Он только смотрел и слушал.

День за днем он только смотрел и слушал. Он стал губкой, которая впитывала все окружающее, как воду. Он думал, что он или ничего не запомнит, или голова его лопнет от множества мыслей.

Кочевники трогали его одежду, его пояс и шептались.

Они приводили жен и детей, и те падали ниц перед Вамбери и простирали к нему руки. Если бы они узнали, что он обманщик, они закопали бы его живого в песок.

Однажды их толпу растолкал старик, голова которого была как изрубленный кочан капусты. Караван уже ушел так далеко, что вокруг были только одни пески и небо. Этот старик всю жизнь провел в грабежах и убийствах. Все замолчали. Он протянул жилистую, почти черную руку и заговорил:

– Шейким (мой шейх), почему бы тебе не начать большое дело? Ты святой человек – ты все можешь. Давай нападем на персов. У меня 5000 всадников, молодец к молодцу. Благослови их волей Аллаха, и они пойдут за тобой. Подумай, шейким.

Вамбери не смеялся. Он думал. Он думал о том, что Персия – нищая, разоренная страна, о том, что войско шаха разбежится, как овечий гурт, о том, что европейские авантюристы в Тегеране поддержат его, о том, что туркмены отнимут у персов последнее добро в деревнях и выжгут поля, – а потом что?

Он думал, и все смотрели на него. Солнце закатывалось за их спинами, как громадное колесо войны.

Вамбери повернул лицо к старику. В его руках были жизнь и смерть тысячи людей. Жалкий мальчик, умиравший от голода в Венгрии, мог бросить народ на народ. Глаза его блестели.

– Я слушал тебя, шейх, – слушай и ты меня.

Старик наклонил изрубленную, как кочан, голову.

– Шейх, пока я не окончу обещанного Аллаху пути в святую Бухару, я не могу начать другого дела. Подожди.

– Я подожду, – ответил старик, – я подожду, пока ты вернешься. Воля божьего человека – закон.

И он встал, прошел между рядов, затаивших дыхание, и вскочил на лошадь.

На другой стоянке появился афганец. Черные ремни его одежды пугали детей. Он ступал мягко, как кошка. На первом же ночлеге он устроился около Вамбери.

– Хотя мы сидим криво, но будем говорить прямо. Кто ты? – спросил он без всякого выражения, но глаза его скосились, как у подбитого ястреба.

– Я иду из Стамбула.

– Зачем ты пришел сюда?

– Воля Аллаха движет людьми, – отвечал Вамбери, зная, что он не сможет смотреть прямо на этого человека.

– Видал ли ты когда-нибудь «френги»?

– Я не смотрю на неверных, брат.

– Они смотрели на меня, – закричал афганец, – пусть горы упадут на их головы! Они убили моих братьев и отца в Кандагаре. Почему ты опускаешь глаза, дервиш?

– Если бы ты знал, сколько я терпел от них на своей родине, – медленно сказал Вамбери, взглянув на сросшиеся ви афганца, – ты бы давно ослеп от ярости.

Афганец шумно поднялся и ушел к костру.

На другой день он подъехал к Вамбери и, толкая его осла своим конем, закричал:

– Как тебя зовут, дервиш?

– Хаджи Махмуд-Решад зовут меня.

– А как тебя звали раньше?

– Раньше меня звали мальчиком, потом эфенди, теперь я хаджи, брат.

Афганец усмехнулся углом губ и поднял коня на дыбы.

В тот же вечер Вамбери, застыв в молитве, а на самом деле прислушиваясь, слышал от слова до слова все, что говорил афганец начальнику каравана.

– Керван-баши, – говорил он, – это русский шпион. Он высматривает все дороги, а потом придут русские. Они отнимут у вас жен и детей, но я не дурак. В Бухаре есть эмир, а у эмира есть каленое железо для таких людей.

– Не спеши, друг, – отвечал керван-баши, – сначала убедись в этом.

И они пришли утром убеждаться.

Но Вамбери молился. Он стоял как столб, и глаза его не видели ничего. Он стоял как камень. Губы его шептали что-то.

Афганец, указывая на него, громко повторил керван-баши свои обвинения.

Начальник каравана смотрел на Вамбери. Вамбери слышал все, он чувствовал, что одно движение лица может выдать его.

Он стоял как камень. И начальник каравана отвел афганца, и до уха Вамбери долетел его шепот.

– Я не верю, ты ошибся, афганец. Так не стоят «френги».

Афганец стал ужасом Вамбери. Ничем нельзя было расшатать его уверенность. Он рад был всякому пустяку, чтобы придраться. Увидав у Вамбери одну случайную золотую монету. он подошел и спросил с угрозой:

– Разве ты, дервиш, не принял обета бедности? Или у тебя особые правила на этот счет?

– У меня особые правила, – сказал Вамбери.

– Я хочу знать их.

– Узнай – это не тайна. Золото помогает от желтухи. Я лечу этой монетой от желтухи. На прошлой неделе я исцелил двоих…

Афганец скрежетал зубами. Он был дик, как уступы его родины, и хитер простой хитростью. Здесь он чувствовал себя одураченным. Вамбери казался ему колдуном.

Караван ночевал теперь у колодцев в маленьких жалких рощах, среди громадных песчаных холмов.

Вамбери не спалось. Он повернулся на локте, и холодок пробежал по его спине.

Прямо перед ним лежал афганец и в упор смотрел на него. Но глаза у него были круглые и желтые. Он курил опий и прихлебывал чай. Искры из трубки освещали его лицо. Сейчас он не был человеком. Он обессиленный лежал как тюк.

Вамбери вздрогнул от неожиданной мысли. Он вспомнил о стрихнине. Одна пилюля, брошенная в чашку с чаем, – и этого человека не станет. Человека, который, может быть, завтра убьет его.

Он достал пилюлю и держал ее у края чашки. Афганец ничего не видел, ничего не чувствовал. Руки его дрожали. Он лежал как тюк.

Тогда из облаков вышел молодой месяц. Лучи его упали на руку Вамбери. Жгучий стыд ударил ему в виски. Он отдернул руку и спрятал пилюлю.

И снова тянулись пустынные холмы. Жара убивала животных. Люди стали падать от солнечных ударов. Лихорадка бродила по каравану. Воды не было. Вамбери упал. Глаза его ушли в красные круги, вертевшиеся повсюду. Над ним прыгали дервиши, кричали ослы.

Он приподнимался и стонал. Песок залепил глаза и уши. Горячий песок сыпался на грудь и жег руки.

Над ним наклонился кто-то, и Вамбери услыхал запах воды.

Он собрал последние силы и сказал:

– Пить, дайте пить!

Первый раз за все время он не помнил, на каком языке он сказал. Это было так страшно, что он сразу пришел в себя. Над ним стоял с кувшином воды афганец. Все его лицо кривилось усмешкой.

«Что я сказал? – подумал Вамбери. – Это конец».

– Пей, – проговорил афганец, наклоняя кувшин, – в Бухаре ты уже не будешь пить, дервиш.

В эту минуту караван пришел в смятение. Люди, вьюки и животные смешались. Просвистали пули, две стрелы упали у ног Вамбери. Шум все рос.

– Нападение! – кричали со всех сторон, – кладите верблюдов!

Отдельные всадники выскакивали из толпы и скакали навстречу разбойникам. Их легко отбили после небольшой стычки.

Потом все встали в круг. Посередине круга положили трех убитых.

Вамбери подошел с толпой дервишей. Прямо перед ним лежал афганец. Струя крови выбегала изо рта. Вамбери отвернулся.

Через неделю караван вошел в Бухару.

Вамбери сидел на ковре в одном из караван-сараев у дворцовой площади Регистана – и смотрел вокруг усталыми глазами. Цель была достигнута. До всего запретного можно было касаться.

Он видел дворец эмира, одиннадцать ворот Бухары, закрытых для европейца, канал Шахруд с зеленой водой, пересекающий город, Меджид-Каян – мечеть с голубой головой и зелеными стенами.

Вот Мирхараб – башня из жженого кирпича, откуда сбрасывают преступников. Его не сбросили.

Вот двор пыток, где его не пытали, вот рынок невольников, где он не был продан в рабство.

Все окружавшие его люди считали его своим. Перед ним они занимались своими обычными делами: пилили токари, жарили мясо у мясника, публичный писец писал под диктовку закутанной женщине любовное письмо, цирюльник плевал на щеки клиента, сбрасывая с пальцев мыльную пену на спину уличной собаке, оружейник стучал по клинку, крича о добротности сабли.

Все вертелось как колесо, делающее одни и те же повороты.

В ту же ночь Вамбери приснилось, что он мальчиком сидит на пустыре в Дуна-Сердагели и перед ним одноногий инвалид. Инвалид говорит ему: «О, ты хочешь знать все языки… это недурно».

Вамбери посетил бухарского ученого. Ученый принял его как брата. Он дал ему чаю и трубку с лучшим табаком.

– Пей больше, хаджи, – советовал он ему, – кури больше, хаджи. Чай расширяет наши жилы и разжижает кровь, а табак освежает голову и мозг.

Сам ученый не курил – у него на поясе висела маленькая тыква, набитая буро-желтым табаком. Он запускал в нее руку, набирал табаку и всовывал в рот между языком и небом и потом выплевывал. Табачные брызги летели в лицо Вамбери, но он не замечал их.

Он держал в руках рукописи, драгоценные пожелтевшие страницы, исписанные черными и красными буквами, горбившимися, как кошки и птицы. Таких рукописей не было ни у кого в Европе.

– Хаджи, – говорил ученый, сплевывая табак через плечо Вамбери, – ты очень любишь книги?

– Очень люблю.

– Я тоже – они совсем живые, хаджи. И потом они все знают. Ты еще придешь к нам, хаджи?

– Приду, – отвечал Вамбери, – я еще не раз приду.

– Ты принеси мне из Стамбула что-нибудь тогда из книг. Принеси мне Саадэддина и других, хаджи.

Вамбери вспомнил, как перед отъездом в Персию один доктор просил его привезти из Азии несколько татарских черепов, чтобы сравнить их с мадьярскими, и как ему возразили:

– Пожелаем лучше нашему другу привезти в целости свой собственный череп.

– Я принесу, – сказал он.

– А любит хаджи стихи? – допытывался ученый.

– Больше, чем свет дня, – отвечал Вамбери.

– Это хорошо. Как сказано у Гафиза: за одно родимое пятно красавицы можно отдать два персидских города. Это очень верно, хаджи.

И он заплевался табаком так, что стал кашлять.

Потом Вамбери был у гробницы Богаэддина и плясал и кричал с дервишами до утра. Как его ноги выдерживали эту пляску, он и сам не знал. Но страх смерти стоял здесь ближе, чем где бы то ни было.

Он видел эмира, толстую золотую куклу. Эмир опирался на саблю и тряс бородой.

Перед приемом у эмира один из его придворных взял Вамбери за затылок и сказал в сторону:

– К несчастью, я забыл сегодня свой нож дома…

Что он хотел этим сказать, Вамбери не узнал никогда. Он стоял как дерево. Его можно было резать, и он не закричал бы.

Он видел самаркандские сады и зеленый камень Тамерлана.

Потом он ушел из Бухары. Перед выступлением в пустыню сделали оракул из палок и камней и гадали на нем. Толкования Вамбери были лучше всех. Ему принесли подарки.

Когда же караван окружили страшные пески Адам-Крыл-гана. что значит «место, где погиб человек», – необозримые горы песку, разбитые бурями белеющие кости между ними, Вамбери сразу повеселел.

С каждым шагом обратного пути у него становилось легче на душе. На стоянках он наблюдал странную жизнь.

Богатый туркмен сидел с широко раскрытым ртом. Его раб затягивался дымом крепчайшего табака и, удерживая самую острую часть дыма, полной грудью вдувал остаток в горло своего господина. Это было дико и смешно.

Иногда невольник лукавил, и туркмен получал достаточную порцию яда. Тогда глаза его вылезали на лоб и он хватался за плетку.

Вамбери пил чай, приправленный салом и солью, и он ему очень нравился после тяжелого перехода.

Он видел людей, обмывавшихся песком, и сам мылся песком. Никто не может сказать, что он узнал быт Азии за письменным столом. Он был пропитан им, как его одежда запахом верблюда.

От моря до моря

Повесть

В 1917 году рабочие и крестьяне взяли власть в свои руки, но война с немцами продолжалась еще до середины 1918 года. Немцы заняли много русских земель. Потом с ними был заключен мир, и в то же время на юге началась война с царскими генералами, которые выступили против советской власти. К этому времени и относится наша повесть.

Глава первая

I.

В начале 18-го года Северная Латвия и Эстония были брошены в котел войны. Правда, этот котел уже сильно поостыл: русские отступали повсюду поспешно, не сопротивляясь. Полки бросали старые царские знамена и поднимали новые, на которых поспешными буквами писали «мира и хлеба».

Большие и малые отряды блуждали по всем направлениям, и самая короткая дорога на родину казалась им длинной. Один из таких отрядов – всего 12 всадников – кружил уже целый день среди сплошного леса и сплошного снега. Ледяной ветер, казалось, сопутствовал всадникам нарочно: так неотступно и пронзительно дул он без перерывов. Снег переставал и вновь засыпал еле видные тропы. Всадники все ехали. Они с утра не встретили ни одной крыши и не развели ни одного костра. Они надеялись, что хоть к вечеру они выберутся куда-нибудь, где есть человек и огонь. До сих пор лес не показал им ни того, ни другого.

– Эй, Степанов, – сказал один из солдат, обращаясь к головному, – а ведь это жилье, небось.

Там, куда он указывал, торчали из снега два шеста, но торчали так неуверенно и криво, что нельзя было понять, что они означают. За ними вбок виднелся кусок крыши, но какой – тощие разбитые черепицы не прикрывали четырех дыр, откуда выглядывали куски старых бревен. Если там кто и зимовал, то разве крысы.

Всадники сгрудились и рассматривали издали постройку.

– Жилье-то это чортово, – сказал Степанов, – но, видно, деревня рядом. Попробуем, что ли…

Но, проехав несколько десятков шагов, они убедились, что и эти жалкие признаки близости человека обманули их. Тогда солдаты начали ворчать. Они ворчали на все: на голод, который их мучил уже давно, на мокрые гривы и седла, на ветер, грозивший им ночлегом в лесу, на войну, таскавшую их за собой уже четвертый год без передышки.

Степанов стоял во главе этого отряда. Он был солдат самый простой, такой же простой, как темный, зеленый лес вокруг и серый снег с синими пятнами, лежавший повсюду.

Нет, он был не совсем простой солдат. В полку его звали большевиком. За это начальство послало его еще осенью с разъездом глубоко на запад ловить дезертиров в самых глухих местах. Он поехал, но ловить не ловил. Пока всадники ездили по пустынным дорогам, фронт лопнул, как пружина, куски которой свернулись в разные стороны. Степанов знал, что рано или поздно так будет. Он знал, что они потеряли свой полк и им нужно выбраться как можно скорей из мрачных и безлюдных мест.

Он никогда раньше не был в этой стране, и она ему не нравилась. Компас вел их на северо-восток, и они доверились ему как единственному другу. Тропинка оборвалась у высокой мачтовой сосны, ударившись в большое скопище кустов.

Лошади внезапно шарахнулись. Прямо из кустов вышел на тропинку мальчик в черной шапке с ушами и с рогаткой в руке. Из-за пазухи свисал беличий хвост. Все заговорили разом. Мальчика обступила толпа высоких и хмурых людей. Лошадиные морды тянулись к нему, обнюхивая.

– Обожди, – Степанов наклонился к мальчику: – Парень, а где же твоя хата?

– Нет у меня хаты никакой. А вы кто?

– Мы-то – люди, – ответил солдат насмешливо, – а ты не разговаривай на морозе, язык отмерзнет, а прямо веди. Русский ты, что ли?

– А тебе какое дело, – отвечал мальчик, – захочу – сведу, захочу – нет.

– Ишь, еж, языком берешь, а звать тебя как?

– Димкой, – нехотя отозвался мальчик.

Вдруг он надвинул шапку на уши, засунул поглубже белку за пазуху и бросил:

– Идем, так и быть, поворачивай за мной.

Макая копыта в снег, лошади тяжело повертывались. Мальчик шагал рядом со Степановым.

Они говорили как давние знакомые.

– Куда ведешь-то нас?

– К Струнке.

– А кто это твой Струнке?..

– Хозяин мой – чорт лесной.

– Что же ты у него служишь?

– Да уйду скоро. Мамка меня из Питера с одним знакомым сюда послала – пожить. А он взял да и помер. Я и попал к этому Струнке. Уж у него работай – так работай. От жадности все трясется. Ну, да мы сейчас его растрясем. Я наперед вам скажу все: как придете вы сейчас, есть спросите – он скажет: ничего нет, и плюнет. Тогда идите за мной. Я все покажу. Он все позапрятал. Так нипочем не найти, хоть год ищи, а я все знаю.