Николай Прокофьев Неандерталец Выжить любой ценой

— Соберись, Данила, — хрипло сказал я своему отражению. — Ты менеджер. Ты решаешь проблемы. Просто реши и эту.

Проблема была в том, что в моей базе данных не было инструкции «Что делать, если ты попал в каменный век». Или куда хуже.

Я присел на валун, снял с пальца серебряное кольцо и в который уже раз за прошедшие сутки прочитал надпись: «Господи, спаси и сохрани мя». Интересно, сработала моя вчерашняя молитва или просто так совпало? Как бы там ни было, но жизнь вроде как налаживается? Я никогда не относил себя к верующим, но сейчас, пытаясь осмыслить события последних суток, понимал, что есть все-таки что-то в мире, что пока не могут объяснить ученые. Что-то сверхъестественное, необъяснимое. Бог это или что-то другое, я не знаю, но сейчас мне вспомнились строки песни Егора Летова:

«Светило солнышко, и ночью и днем,

Не бывает атеистов в окопах под огнем».

Вот тебе, Данила, солнышко, вот и сам Данила – атеист. Осталось найти огонь и окопы. Хотя… Окопы все же не надо, а вот огонь – очень хотелось бы. Привычное прикосновение металла успокаивало. Я крутил кольцо в пальцах, и мысли сами собой потекли в прошлое.

Я вспомнил бабушкин музей. Запах старой бумаги и пыльных экспонатов. Её кабинет в глубине здания краеведческого музея в Печоре. Я сидел там после школы, делая уроки под тихое бормотание старой смотрительницы.

— Данила, смотри, — она часто подзывала меня к витринам. — Это скребок. Им чистили шкуры три тысячи лет назад. А это — наконечник стрелы. Смотри, как тонко сколот. Это не просто камень, это труд и жизнь человека.

Тогда мне было скучно. Я кивал, глядя на мятые билетики и черепки, мечтая поскорее убежать играть в футбол. Мне казалось, что этот мир мертв и не имеет ко мне никакого отношения. Экскурсии для стариков.

Дед был другим. До выхода на пенсию он был археологом, человеком земли. Я хорошо помню, как гостил летом на каникулах в их деревенском доме. Большеголовый, с грубыми руками, он пах табаком и костром.

— Неандерталец не был тупым, Данила, — говорил он мне как-то, помешивая чай на нашем кухонном столе, в нашей квартире. Спорил с отцом, который считал древних людей всего лишь разновидностью животных. — Они пережили ледниковый период! Они умели жалеть своих стариков, они хоронили своих мертвых с цветами. У них была душа. Просто мир тогда был другим. Жестоким, но честным.

— Да брось, пап, — отвечал отец. — Выжили сильнейшие. Сапиенсы их сожрали.

Дед только усмехался в усы и подмигивал мне: «Запомни, внучек. Выживает не сильнейший. Выживает тот, кто умеет приспосабливаться. И у кого есть огонь».

Сейчас, сидя на холодном камне неизвестно где и когда, я проклинал себя за то, что не слушал внимательнее. За то, что пропускал мимо ушей рассказы про виды кремня, про то, как отличить съедобный корень от ядовитого, про стоянки древних людей на Печоре. Я вспомнил его рассказ про «мамонтовую степь» — бескрайние пастбища, простиравшиеся от Европы до Аляски.

— Печора была одним из центров, — говорил дед. — У нас находили стоянки, которым сорок тысяч лет. Люди жили здесь всегда, Данила. Это земля предков.

«Земля предков», — горько подумал я. Получается, дед был прав. Я сейчас в самом центре этой теории, только без лопаты, без карты и без горячего чая из термоса. Я встал. Я замерз, я голоден, но хныкать времени нет. Если дед говорил про стоянки, значит, люди здесь есть. Понять бы еще, где это «здесь». На Африку совсем не похоже. Но кто его знает, какой климат был в Африке неизвестное мне количество тысячелетий назад. Может, там в это время как раз шел очередной ледниковый период. А может, сейчас просто разгар зимы, и поэтому так холодно по ночам? Или в Африке наоборот: зимой жарко, а летом холодно? Или это в Австралии? А я-то где? Да, в истории и географии у меня явно были пробелы, и интернета, чтобы проверить свои знания, под рукой не было. Не следует сбрасывать со счетов версию о параллельном мире. Оставался еще небольшой шанс, что это все же история, которую рисует мне мой больной мозг, пока я нахожусь в коме, но верилось именно в этот расклад мне все меньше и меньше. А может, я действительно умер, и это на самом деле чистилище? Или как там оно называется? И тогда, где-то тут есть река Стикс, через которую Харон должен будет перевезти меня на другой берег? Но, если я не путаю, Харону нужно было заплатить монету, а денег у меня с собой не было. У меня вообще ничего не было, не считая серебряного кольца. Но его я не отдам ни за какие блага мира. Сегодня это единственное, что у меня осталось от прошлой жизни, единственное, за что цепляется мой разум и что связывает меня с прошлым, не давая окончательно свихнуться и впасть в уныние. «Господи, спаси и сохрани мя, аминь!» Идем дальше.

Я шел уже час, и эйфория от находки воды быстро сменилась тихой, нарастающей ненавистью к собственной обуви. Бутсы — величайшее изобретение человечества для ровного газона, здесь, среди камней и вязкой глины, оказались орудием пытки. Шипы, которые должны были вгрызаться в землю, теперь забились глиной, мокрым песком и мелкими камешками. Каждый шаг отдавался неприятным скрежетом, а потом и болью — жесткая стелька не амортизировала удары о скрытые в траве камни. Мне казалось, что мои ступни превратились в одну сплошную гематому, пальцы немели, а потом начало саднить пятку.

— Гениально, Данила, — пробормотал я, сплевывая вязкую слюну. — Ты выжил после клинической смерти, чтобы умереть от сепсиса из-за натертой пятки.

Я присел на камень, с трудом стянул бутсу. Носок промок насквозь и сбился в комок. Я стянул его. Ступня была красной и распухшей, а на мизинце зрела водянка размером с горошину. Я снял и вторую бутсу тоже. Гетры можно было выжимать. В сердцах я стянул и их, скомкал вместе и швырнул мокрый комок ткани в сторону. Он упал в траву и исчез. О том, чтобы попробовать идти босиком, не было и речи — острые стебли ковыля резали кожу, как бритва, а ледяная земля обжигала, как огонь. Пришлось, подбирать из травы свои гетры, потом, кряхтя, как старик, натягивать их обратно и с силой втискивать ногу в бутсу. При их покупке был вариант заплатить побольше и взять другую модель со съемными шипами, но я решил сэкономить и взял вот эти. Тоже недешёвые, кстати. Сэкономил, блин. Сейчас мог бы по крайней мере выкрутить шипы, и идти стало бы легче. Я не стал зашнуровывать бутсы и продолжил путь, ставя ногу аккуратно и передвигаясь не спеша. Тише едешь – дальше будешь, вспомнилась мне еще одна народная мудрость. Сейчас я в полной мере осознал глубину этих простых слов. Теперь каждый шаг был напоминанием: здесь нет удобств. Здесь боль — это норма.

Где-то с час спустя я снова остановился и сел на камень, чтобы немного передохнуть. Футболка высохла, но стала жесткой от пота и пыли. Гетры сползли, обнажив исцарапанные голени. Я попытался сглотнуть и поморщился — горло было сухим, как пергамент. Жажда, которую так удачно удалось заглушить утром, вновь напомнила о себе в полный голос. Голова гудела, словно с похмелья, только вместо алкогольной интоксикации причиной был стресс и голод. Я снова стянул с ног бутсы и гетры и разложил последние на нагретом солнцем камне. Пусть хоть немного просохнут. День перевалил за половину. Солнце, повисшее низко над горизонтом, слепило глаза. Я продирался через заросли кустарника, метя в сторону какой-то возвышенности, когда вдруг замер. В десяти метрах от меня, за кустом карликовой березы, стояло что-то огромное и серое. Сначала я подумал, что это валун, но «валун» вдруг с шумом выдохнул воздух.

Шерстистый носорог.

Он стоял боком, похожий на танк, обшитый драным войлоком. Клочья бурой шерсти свисали с боков, а на носу тускло блестел гигантский рог, стертый у основания. Он был слеп. Мутные, белесые глаза смотрели в никуда, но уши, похожие на блюдца, поворачивались, ловя каждый шорох.

Я стоял не дыша. Из передач Discovery я знал, что эти звери злобны, непредсказуемы и при этом почти ничего не видят. Он почуял меня. Или услышал, как бьется мое сердце. Носорог повернул голову в мою сторону и издал низкий, урчащий звук, от которого вибрация пошла по ногам вверх. Он бил ногой о землю. Классический признак агрессии.

— Тихо, дружище, — прошептал я одними губами. — Я просто прохожий. Мясо жесткое, невкусное. Вегетарианец я.

Он фыркнул, и в следующий момент его огромная туша пришла в движение. Он не бежал — он летел, сметая кусты, целясь рогом туда, где я стоял. Инстинкты сработали быстрее мысли. Футбол. Левый фланг, защитник летит в подкате. Я не побежал назад — он бы догнал за три секунды. Я сделал шаг в сторону и вперед, резкий рывок корпусом, финт. Тень зверя пронеслась в полуметре от меня, обдав смрадом немыслимой вони и горячим дыханием. Рог чиркнул по коре чахлой березки, сдирая кору, как бумагу. Носорог пронесся мимо, не успев затормозить. Он развернулся с удивительной для его массы скоростью. Но мне хватило этих секунд. Я рванул к одинокой лиственнице, стоявшей в стороне. Она была повыше и явно покрепче березки, у которой я остановился на привал. Прыжок, руки цепляются за нижнюю ветку, ноги болтаются в воздухе. Никогда не считал себя опытным древолазом, но страх, адреналин и жажда жить творят чудеса. Я сам не понял, как залетел наверх, практически на самую верхушку. Мог подняться и еще выше, но тогда был риск, что ствол не выдержит моего веса и просто обломится, отправив меня вниз, туда, откуда я всеми силами стремился уйти.

Снизу раздался удар. Дерево содрогнулось. Ветка, на которой я висел, угрожающе затрещала. Я подтянулся выше, усаживаясь верхом, и только тогда посмотрел вниз. Носорог стоял у ствола. Он не уходил. Он тёрся боком о кору, глядя на меня своими мертвыми глазами, и ждал. Он знал, что я никуда не денусь.

— Ну вот, — сказал я, обнимая ствол замерзшими руками. — Вот он, мой новый дом. Из «окна» открывается живописный вид на…? На что? Мне показалось, что вдали, чуть левее выбранного мною направления, синела и отблескивала на солнце вода. Похоже, там была какая-то река. Снова, со страшной силой, захотелось пить. А еще я узнал, что хвоя лиственницы вполне съедобная и совсем не такая жесткая, как у ели или сосны. Она имеет кисловатый вкус и чем-то напоминает щавель, так что с натяжкой можно сказать, что в ожидании, когда уйдет чудовище, я не терял времени даром и немного подкрепился. Я просидел на дереве часа два, пока носорог, наконец, не потерял ко мне интерес и не удалился в степь тяжелой рысцой. Спускаться на землю было страшно, но смысла сидеть здесь дальше не было. Слезал я в несколько раз дольше, чем забирался наверх. Я же был босиком и, видимо, при подъёме хорошо разодрал и так измученные ноги о жесткую кору дерева. По счастью, мои гетры и бутсы не заинтересовали зверя, и за время моего отсутствия они успели немного высохнуть. Морщась от боли, я снова надел их на ноги и продолжил движение, слегка скорректировав маршрут в сторону увиденной мною с дерева воды.

День клонился к вечеру. Солнце, уже не такое злое, как в зените, золотило верхушки трав. Ветер стих, и степь замерла в ожидании. Я шел уже несколько часов, стараясь держаться возвышенностей, чтобы осмотреться. Ноги стер до мозолей, голод сосал под ложечкой, но страх отступил, сменившись упрямой злостью.

Я поднялся на очередной холм, поросший чахлым кустарником, и замер.

Впереди, километрах в трех, в небо вонзался каменный палец.

Одинокий, мощный останец, резко выделяющийся на фоне пологих склонов. Он был похож на перст, указующий в небо, или на зловещий тотем древнего бога. Я узнал его мгновенно. Я знал его с детства. Мы ездили туда на пикник, когда мне было двенадцать. Мы забирались на скалу, находящуюся рядом, чтобы посмотреть на закат.

— Чертов Палец... — прошептал я.

Это была знаменитая скала в Печорском крае. Точный адрес: Республика Коми, Печорский район. Рядом должна быть река. Печора. Великая северная река. Я ускорил шаг, почти побежал, скатываясь по склону. Я вышел к небольшой лощине, прорезающей ландшафт. И действительно, вдали, за деревьями, блеснула вода. Река была. Но это была не та спокойная судоходная Печора, которую я знал по туристическим буклетам. Она была другой. Берега не обрывались в воду, а плавно переходили в широкую пойму, заросшую осокой. Вода была темной, тяжелой, и по ней плыли льдины. Не весенний ледоход, а отдельные, старые льдины, застрявшие в заводях. На другом берегу виднелись сопки, совершенно дикие, без единой просеки или столба линии электропередач. Но самое главное было не в реке. А в том, что я увидел на другом берегу.

Нет, там не стоял современный поселок, где были дома, школа и магазин «Пятерочка». И не старинный замок, уходящий своими шпилями высоко в небо, и не корабль пришельцев. Даже не пытайтесь угадать, что именно я увидел. На одном из холмов чернело что-то огромное, шевелящееся. Я прищурился, напрягая зрение.

Стадо.

Оно двигалось медленно, как темная лавина. Я не мог разглядеть детали с такого расстояния, но размеры животных не оставляли сомнений. Это были не коровы и не лоси. Бугры на спинах, длинные хоботы, поднятые к небу... Один из зверей затрубил. Звук донесся сюда, с другого берега, низкий и вибрирующий, от которого у меня внутри что-то сжалось.

Это были мамонты. Не один, не два, не пять или десять. Целое стадо древних, давным-давно вымерших мамонтов. Только вот выглядели они живее всех живых.

Я стоял и смотрел на это стадо, на реку, в которой сложно было узнать ту Печору, к которой привык я, и на каменный останец «Чертов палец», который, напротив, совсем не изменился. Сомнений не могло быть никаких. Это был он. Я слишком хорошо знал это место. Я знал, где я. Я был дома. В Печорском крае, в двух часах езды от своего дома, от бабушкиной квартиры, от офиса «СеверТранса». Но, как говорил Петьке его боевой командир в одном анекдоте: был один нюанс. Здесь был не мой год, и даже не мой век. Я стоял на берегу реки, которую знал, но в мире, который был настолько давно, что о некоторых моментах того времени оставалось лишь предполагать и строить гипотезы.

— Дед был прав, — сказал я в пустоту, чувствуя, как по щекам текут слезы — от страха, от ужаса или от дикой, всепоглощающей тоски по дому. — Земля предков.

Я снял с пальца кольцо и сжал его в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. По крайней мере, теперь я знал, где искать воду и где прятаться. Я знал эти скалы. Я знал этот лес. Я стоял и плакал, глядя на солнечный закат.

Необходимо было определиться с ночлегом, и я начал спускаться вниз. Минут тридцать спустя я нашел овраг — промоину, заросшую сухой травой. Спустившись на дно, я почувствовал себя чуть спокойнее: ветер здесь не дул так сильно. Трава здесь была ниже, чем в степи, но гуще. Я продирался сквозь заросли какой-то колючей дряни, которая цеплялась за гетры. Вдруг я заметил ярко-зеленые стрелки, пробивающиеся сквозь прошлогоднюю желтизну. Я опустился на колени. Лук. Дикий лук. Его резкий, слезоточивый запах ударил в нос так сильно, что я чуть не чихнул. Я дергал перья из земли жадно, не обращая внимания на грязь. Лук был горьким, жгучим, но это была пища. Я ел его, не очищая от земли, чувствуя, как сок раздражает горло. Желудок заурчал в знак протеста, но я продолжал жевать. Это не просто витамины. Это жизнь. Насытившись (если это можно так назвать) пучком дикого лука, я почувствовал, что силы совсем оставили меня. Голова затуманилась. К тому же, на дне оврага я обнаружил небольшой ручей, вода в котором была проточной и выглядела намного более чистой, чем та, которую мне приходилось пить ранее. Наступала ночь. Искать какое-то укрытие было уже поздно, и я решил остаться до утра здесь. По крайней мере, здесь не дует, и я не так сильно заметен издали. Но спокойствие было ложным. Как только стемнело, степь ожила. Снова, как и в прошлый раз, послышался вой. Далекий, тягучий, заставляющий кровь стыть в жилах. Волки? Или гиены? Я не знал, но звук был жутким. А потом началось шуршание. Вокруг оврага, наверху, что-то двигалось. Я слышал шорох лап по камням, тяжелое дыхание, хихиканье. Это не были люди. Это были звери, почуявшие легкую добычу. Мое воображение дорисовывало мне то, что я не видел, и от этого становилось еще страшнее… Я забился в самый угол оврага, под корни вывороченного дерева. В руках я сжимал увесистый камень — единственное оружие. Сердце колотилось в горле.

— Идите к черту, — прошептал я в темноту.

Вверху, на фоне неба, мелькнул силуэт. Глаза — два зеленых уголька — смотрели прямо на меня. Зверь оскалился, блеснули зубы. Я швырнул в него камень.

— Пошел! Пошел вон!

Камень ударился о землю. Зверь отскочил, но не ушел. Я увидел, что он был не один. Их было несколько. Они кружили наверху, спускаясь всё ниже, словно проверяя мою реакцию. Я набрал горсть мелких камней и начал кидать их вслепую, крича, пытаясь напугать их своим видом, голосом, чем угодно.

Всю ночь я просидел в этой яме, сжимая в руке другой камень, готовый ударить, если что-то прыгнет на меня. Я не сомкнул глаз. Холод пробирал до костей, но страх был сильнее холода. Только под утро, когда небо посерело, тени наверху растворились. Звери ушли, решив, видимо, что добыча слишком нервная и шумная.

Я выполз из оврага, дрожа всем телом. Я был жив. Но я понимал, что мне повезло. Второй раз природа не простит мне такой ошибки. Мне нужно было найти укрытие. Настоящее. И огонь. Я смог пережить уже две ночи в этом негостеприимном мире. Сегодня я начну искать людей. Если дед не врал про стоянки, они должны быть где-то здесь. Рядом с водой. Рядом со мной. Я напился из ручья и пошел к подножию Чертова Пальца. Там была небольшая пещера, которую я помнил по детству. Если она не занята кем-то, кто больше меня похож на хозяина этого мира, я сделаю её своим жилищем. Хотя бы на время. А потом я начну строить свою цивилизацию. С нуля. С одного серебряного кольца и футбольных бутс.