Николай Прокофьев Неандерталец Выжить любой ценой

Я сел рядом с ним, и мы продолжили урок «родной речи». Так мы просидели с час. Я показывал на предметы, он пытался их назвать на своем языке, я учил его русским словам. Это было похоже на урок иностранного языка с очень буйным учеником, который мог случайно оторвать тебе голову, если ты будешь ему слишком надоедать. Солнце опускалось все ниже, и нас начала одолевать мошка. Я пытался отгонять их веткой, но их было слишком много. Грох сидел с закрытыми глазами, его лицо блестело от пота. Ему было плохо. Я видел, как вздымается его грудь. Наконец настырная мошкара окончательно нас доконала, и мы снова переместились в пещеру. Перед этим я сделал несколько ходок в степь и натаскал оттуда сухого рогоза, соорудив нам вполне комфортабельные лежаки.

— Нужен огонь, — сказал я сам себе. — Дым отгонит мух. И согреет воду. И... вообще, огонь — это цивилизация.

Я снова вышел из пещеры и огляделся. Здесь было топливо для костра, было место, где можно развести его незаметно для возможных врагов. Дело было за малым — развести огонь. Я не умел, но у меня был инструктор, и я очень надеялся, что Грох умеет.

На улице я подобрал два сухих камня. Кремень и что-то похожее на пирит или просто твердый кварц. Рядом лежала сухая труха из сердцевины гнилой ивы, которую я тоже заготовил заранее.

Я вернулся в пещеру и начал бить камнем о камень.

Клац-клац-клац!

Искр не было. Труха не загоралась. Я бил сильнее. Пальцы сбил в кровь.

— Да гори ты! — заорал я, ударив со всей силы.

Камень раскололся. Острый осколок впился мне в палец. Кровь капнула на труху.

Я замер. Грох открыл один глаз. Он смотрел на мою возню с выражением снисходительного превосходства учителя, смотрящего на двоечника.

Он что-то хмыкнул. Потом медленно поднял руку и показал на камень, лежащий на полу пещеры.

— Что, Грох, — огрызнулся я, засовывая пораненный палец в рот. — Поменять камень? Я не понимаю.

Я взял камни, на которые показал Грох. Действительно, кремень и что-то похожее на пирит. Попробовал снова. И тут я заметил мелкие искорки, проскакивающие между камнями после ударов, и начал бить с удвоенной силой, но все равно ничего не выходило — труха была слишком рыхлой. Я слишком сильно на нее дул. Да и вообще, руки мои росли не из того места. Глядя на мои мучения, Грох не выдержал и, опираясь на руки, подполз к месту предполагаемого кострища.

Он аккуратно сложил пух рогоза, добавил сухой мох. Взял у меня из рук камень и ударил. Бил он не так сильно, как я, и как-то вскользь. Искр от удара было больше, и они получались более яркими. Я начал дуть на мох. Он снова ударил. Искра упала в центр. Я перестал дуть и начал аккуратно поддувать — разгорался уголек.

Серый дымок потянулся вверх.

— Есть! — я подпрыгнул (насколько позволял потолок пещеры). — Победа!

Я поднес к угольку сухие листья тростника. Пламя лизнуло их с жадностью голодного пса.

Я развел небольшой костерок прямо около входа в пещеру.

Дым пошел густой, едкий. Грох сморщился, закашлялся, но мухи начали отступать.

— Вот так, — сказал я, грея руки над огнем. — Мы теперь цивилизованные люди. У нас есть огонь.

Грох смотрел на пламя. В его глазах отражались пляшущие язычки. Он смотрел на огонь не как на физическое явление, а как на живое существо. С благоговением.

— Аг, — сказал он тихо.

— Огонь, — поправил я. — Огонь, Грох. Он наш.

Следующие два дня слились в одно монотонное, изматывающее дежурство. Моя жизнь превратилась в замкнутый цикл: добыча воды, поиск топлива для костра, поиск еды, уход за пациентом.

Грох шел на поправку мучительно медленно. Первые сутки он практически не спал — его лихорадило. Рана на ноге, которую я забинтовал полосками гетра, начала гноиться. В мире без антибиотиков любой нарыв мог стать смертным приговором.

Я сидел над ним, меняя повязки. Мне пришлось снять с убитых на поляне остатки кожаных ремешков. Да, мне пришлось туда вернуться, к обглоданным костям, чтобы найти хоть что-то полезное. Я промывал рану водой, прикладывал новые порции жеваной полыни. Мои руки, привыкшие к клавиатуре и мышке, теперь были постоянно покрыты грязью, засохшей кровью и соком растений.

— Потерпи, начальник, — бормотал я, меняя повязку на его раздувшейся, горячей голени. — Сейчас неприятно, зато потом ходить будешь. Ну, или на костылях скакать.

Грох в ответ лишь скалился и издавал тот самый звук «Хххха», который я уже научился понимать как «Больно, но я терплю».

На третий день ему стало хуже. Жар усилился. Он бредил. Лежа в нашей «комфортабельной палате», он вдруг начинал что-то громко и гортанно выкрикивать, обращаясь к невидимым собеседникам. Он хмурился, размахивал руками, будто держал копье, и тогда я испуганно прижимался к каменной стене, боясь, что он случайно заденет меня.

В такие моменты я чувствовал себя абсолютно беспомощным. Что я мог сделать? Позвонить в «Скорую»? Вызвать врача на дом? У меня был только страх и растерянность.

— Грох! — я тряс его за плечо, когда он слишком сильно начинал биться в конвульсиях. — Грох, проснись! Ты мне тут умирать не вздумай! Нам с тобой еще этот мир захватывать.

Сколько бы я ни читал раньше книг о попаданцах — все там было легко и просто. Герой без проблем добывал еду, внедрял прогрессивные новинки, покорял сердце принцессы и богател в свое удовольствие. У меня, почему-то, было совсем не так. Даже накормить себя и слегка поломанного аборигена было для меня проблемой, не говоря уже о гигиене и всем остальном. А пресловутое прогрессорство? Ну что я мог здесь изобрести? Порох? Электричество? Письменность? Колесо? Секрета пороха я не знал, электричество мне было тоже известно в основном как пользователю чайника, которого здесь нет. Колесо изобрести я мог, но нафиг оно мне сейчас нужно? Да и не факт, что в каких-то племенах оно уже не изобретено. А обрабатывать камень и добывать огонь любой абориген может гораздо лучше меня.

Так думал я, днем за днем ухаживая за раненым и молясь, чтобы он не оставил меня здесь одного. Я уже успел привыкнуть к этому парню. Грох открывал мутные глаза, смотрел сквозь меня и снова проваливался в небытие. Мне стало страшно по-настоящему. Я вдруг осознал, что привязался к этому неуклюжему, вонючему шкафу. Он был моим якорем в этом безумном мире. Если он умрет, я останусь совсем один. Один на один с «Высокими», с гиенами, с холодом. На восьмой день к вечеру жар спал. Грох открыл глаза, и в них наконец появилась осмысленность. Он глубоко вдохнул и посмотрел на меня. Я сидел рядом, грязный, измученный, с кругами под глазами.

— Дыан, — прохрипел он. — Пить.

Я вскочил, схватил бутсу и побежал к реке за водой. Он пил долго, жадно. Потом откинулся назад и долго смотрел на меня, не отрываясь.

— Грох... жить, — сказал он с трудом, подбирая слова. — Грох... сильный.

— Конечно, жить, идиот, — огрызнулся я, утирая нос. — Конечно, жить. А то я тут с ума сойду от скуки.

Он неожиданно улыбнулся. Это была жутковатая улыбка — желтые зубы, массивная челюсть, но в ней было столько искренней благодарности, что мне стало не по себе.

Кризис миновал. Грох пошел на поправку.

Теперь, когда ему не угрожала немедленная смерть, он начал проявлять характер. Он превратился в требовательного, капризного пациента.

— Дан! Еда! — он стучал кулаком по земле.

— Сейчас, сейчас, — ворчал я, поднимаясь. — Сию минуту, Ваше Высочество.

Я сделал Гроху второй костыль, и мы стали выходить из пещеры, с каждым днем отходя все дальше и дальше. Грох научился вполне быстро передвигаться на костылях, не прибегая к моей помощи.

Он учил меня. Несмотря на сломанную ногу, его мозг работал четко. Он учил меня и словам, и навыкам. Он показывал жестом: «Копай тут». Я копал, находил съедобные корни. Он показывал: «Сломай так». Я ломал, получая сухие ветки для костра.

Однажды он потребовал мой кремневый нож — тот самый острый скол, который я подобрал на поляне.

— Дай, — он протянул руку.

Я заколебался.

— Не бойся, — буркнул он, угадывая мои мысли. — Делать надо.

Он взял камень, осмотрел его, презрительно хмыкнул. Потом попросил принести ему другой булыжник, побольше. И начал работу.

Я сидел рядом, завороженно наблюдая. Его толстые, короткие пальцы двигались с невероятной точностью и скоростью. Удар. Еще удар. Осколок отлетает. Он поворачивал камень, находил нужный угол.

Через полчаса у него в руках был новый нож. Более правильной формы, с острой, режущей кромкой.

— На, — он протянул мне нож. — Твой.

Я взял камень. Он идеально лежал в руке. Рукоять была естественным образом утолщена, лезвие было острым и опасным.

— Спасибо, Грох, — сказал я искренне. — Это... это хороший подарок.

Он кивнул, довольный произведенным эффектом.

— Завтра... ходить, — сказал он, кивнув на свою ногу.

— Ходить, ходить, — кивнул я. — Мы с тобой и так каждый день ходим.

— Нет, — он помотал головой. — Враги... близко. Надо... идти.

Он указал на запад, туда, где скрылись «Высокие».

— Они вернутся? — спросил я шепотом.

— Да, — кивнул Грох. — Искать. Мертвых... нет. Грох... нет. Они искать будут.

Меня прошибло холодным потом. Я думал, мы в безопасности. Я думал, у нас есть время отлежаться, набраться сил. А оказывается, мы все это время сидели в ожидании казни.

— Куда идти? — спросил я.

Грох показал на скалы, виднеющиеся вдали. На юг.

— Туда. Люди. Мой... род.

— Далеко? — спросил я.

— Далеко, — согласился он. — Два... три... много солнце.

— Черт, — я выругался. — Ты идти не можешь.

— Грох сильный, — сказал он просто. — Дыан сильный. Ты сильный... Дыан.