Никита Ушаков Жнец

Глава 6. Первый из тех

К «Берлоге» я вышел в начале восьмого утра.

Улица после ночи ещё не продышалась. Мостовая мокрая – дождь прошёл часа в три, я слышал, как он идёт. Фонарь над входом горел, хотя давно рассвело. Не выключили. Или забыли, что вообще бывает день, – с этой публики станется. Я встал в подворотне напротив, спиной к стене, и смотрел на дверь. Деревянная. Медведь, выжженный на фанере, и лак сверху облупился. «Берлога». Буква «Г» на вывеске мигала – не в такт ничему, просто мигала.

Бары для охотников среднего звена все одинаковые, в каком районе ни возьми. Я давно не удивляюсь. Матрица с рангами в витрине, мусор у порога, и запах – его даже закрытая дверь не держит. Запах всегда один и тот же набор: вчерашнее пиво, табак, что-то жареное. Жарили с вечера, есть это уже нельзя. И поверх всего – озон от дешёвого сканера на входе. Знакомо до тошноты. Полгода назад я тут ел кашу, через столик от Лютого, и слушал, как он травит про какую-то зачистку. Там у него каждая секунда была своя и на счету, и ни одной потери на нём не висело. Врать умел, этого не отнимешь. А как охотник – так себе был Лютый. Зато рассказчик.

Ядро ранга В лежало во внутреннем кармане, слева. Там, где у живого сердце. Пульсировать оно перестало – в первые дни после забора ещё отдавало толчками, теперь остыло, тихое и плотное, камень камнем. Но вес держало. Даже не вес – что-то другое. Не знаю, как назвать. Уверенность, наверное: как ни повернись дело, а мне есть что выложить на стол.

Я зашёл.

Внутри – ровно то, что я и ждал. Столиков пять-шесть заняты, утренние охотники говорили вполголоса. Так говорят, когда впереди смена, а сил на лишний шум нет. Над стойкой – матрица: ромбы рангов, открытые секторы, даты закрытий, всё как положено. Хозяин глянул на меня, сверил с чем-то у себя внутри и отвернулся. Молча. Нет лицензии – нет и здрасте. Правила тут простые.

Лютого я нашёл там же, где и держал его все полгода в голове. В том самом баре, где своим наливают в долг, а таким, как я, не нальют и за наличные.

Сидел спиной к двери. То ли от самоуверенности, то ли просто обернуться не сообразил – у Лютого одно от другого поди отличи. За полгода раздобрел: плечи шире, щёки тяжелее, постригся недавно. Жилось ему хорошо. Никаких тебе неудобных последствий. Группа сгинула в аномалии – бывает. Снаряга утрачена – бывает. Стакан перед ним стоял не первый с утра. По локтю понятно, как разложен на столешнице.

На запястье поблёскивал мой старый сканер-маяк. Тот, что я брал с собой в «Глухарь». Дорогая штука. Откалибрована под меня – без перепрошивки не продать, и в пункте сдачи такую без вопросов не примут. По описи – утрачена вместе с телом охотника Морева. По факту – вот она, на руке у того, кто это тело в глубину и спровадил. Спровадил и не помешал.

Я сел напротив.

Лютый оторвал взгляд от стакана. И я в третий раз за два дня увидел, как живой встречает покойника. Понял он сразу – что не здороваться я пришёл.

– Морев, – выдавил он. – Ты же… тебя же списали.

– Списан. Знаю. Читал.

Вокруг шёл обычный гул «Берлоги». Чей-то кашель, стакан звякнул за соседним столом, из колонки – что-то без слов и почти без ритма. Такое ставят, когда нужен шум, а не музыка. А в нашем углу стало тихо.

Дальше можно было по-простому. Велизар подсказал бы, куда ударить, чтобы Лютый не поднялся. Быстро. Только быстро – это подарок, а его Лютый не заслужил. Наряд он не подписывал, нет. Он хуже сделал: стоял рядом, всё видел – и смолчал. Когда меня заперли в секторе, который уводил в смертельную глубину, Лютый отвёл глаза. И забрал мой сканер.

Так что бить я не стал. Я заговорил.

– Хороший маяк, – я кивнул на его запястье.

Он руку со стола убрал. Поздно уже.

– Да ты не дёргайся. Слушай. Раз уж ты теперь по этой части…

– По какой я части, Морев, я же…

– Дай договорю. Тема есть. По-тихому.

Маяк на его запястье мигнул – входящее. Лютый скосил глаза, смахнул не глядя. Не до того ему стало.

– Я с той стороны принёс кое-что, чего в реестре нет, – сказал я. – Ядро. Большое. Сбыть не могу – я покойник, меня в любой конторе развернут. А ты можешь. Пополам.

Ни словом не соврал. И смотрел, как в нём страх сцепился с жадностью. Сначала брови к переносице, взгляд тяжелее – страх, понятное дело. А потом рот приоткрылся сам собой, голова чуть вперёд подалась. Тело уже к деньгам тянется, а голова ещё думает. Ну, жадность и пересилила. У таких всегда пересиливает.

Он наклонился ближе.

– Покажи.

Я показал. На секунду, под столом, расстегнул молнию ровно настолько. Ядро в полумраке под столешницей – тёмно-багровое, тяжёлое, и внутри тлеет что-то тусклое, вполнакала. Хватило. У Лютого глаза загорелись, по-настоящему, щёки порозовели, сглотнул он и руку потянул – и сам же одёрнул. Соображение у него всё-таки осталось.

Я застегнул молнию.

Бар этот я выбрал не потому, что мне тут не наливают. Всё ради другого. Три камеры – над стойкой, у аварийного выхода и в углу под вентиляцией – чтобы они сняли, как лицензированный охотник «Стяга» Лютый разглядывает под столом запрещённый артефакт. Из закрытой аномалии. Из той самой, где «погибла» его группа.

Дальше я не делал ничего. За меня работала его же жадность.

Два дня надо было чем-то занять. Себя занять – хотя чем займёшь человека без адреса, без имени в живых системах, без денег на что-то приличное. Ночевал там, где вопросов не задают. Ел с уличных точек. Ходил по городу, глядел, как оно тут всё устроено на поверхности, пока меня не было.

Да ничего особенного. Конторы по сбыту ядер – те же таблицы рангов в витринах. Очереди в регистратуру Министерства не короче, чем были. Охотники с гильдейскими нашивками, и лица, если приглядеться, тоже почти прежние. Только вот когда смотришь снизу и сбоку, а не изнутри, – детали читаются по-другому.

Велизар молчал. Он умеет молчать, когда делать нечего.

На второй день Лютый вышел на связь. Не напрямую – оставил слово в условленном месте, по той схеме, что я ему втолковал вполголоса за третьим стаканом, пока он в уме уже делил деньги. Покупатель нашёлся. Встреча послезавтра. Адрес, время.

Я убрал сообщение и пошёл спать.

Через два дня Лютый притащил покупателя.

Я стоял у кромки склада, где кирпичная стена давала тень, и смотрел. Покупатель приехал на двух машинах. Шесть человек – многовато охраны для рядовой сделки. Значит, ядро шло не перекупщику. Выше. Люди Грача, сдаётся мне, – наверняка я не знал, но выправка у конвоиров была особая. Такую на рынке не купишь.

Лютый суетился. Даже отсюда заметно – руками машет, улыбается чересчур широко, маяк на запястье поправляет, вроде как невзначай. Неловко человеку – вот он и трогает то, что на нём надето. Нервный продавец. Такой торопится сделку закрыть, лишь бы поскорее.

Старший у покупателей был из неприметных. Невысокий, куртка хорошая, и никакой суеты в движениях. Взял ядро, повертел в руках. И отсюда было видно, как у него дрогнуло лицо. На секунду. Почти незаметно – но дрогнуло. Сообразил, поди, что за штуку ему поднесли.

А потом приехали ещё две машины. Не Грачовские.

Лютого брали умело. Без крика, без ствола в лицо – двое сзади подхватили под локти, и всё. Грачовский дёрнулся было, поймал взгляд следователя в сером. Секунду они друг друга мерили. Отступил человек Грача. Умный. Ядро при задержании выпало, так и лежало на земле, – его следователь подобрал, завернул в тряпку, убрал в сумку. Как вещдок, которому знают цену. Аккуратно.

Взяли на сделке Лютого. Не меня – меня там и не было, покойников на такое не зовут. Его взяли: за оборот запрещённого ресурса, за сокрытие обстоятельств гибели группы, за маяк, что числится утраченным. Гильдия отреклась от него в тот же час. Публично, чтобы самим не запачкаться. «Стяг» воров не держит.

*Осталось за кадром.* Лютый сидел в комнате для задержанных, тряс руками и твердил следователю одно: «Меня подставили, это Морев, он живой, он сам мне…» Следователь слушал без выражения, записывал. И по лицу его читалось только одно: чем больше правды выкладывал Лютый, тем безумнее это звучало со стороны.

Я навестил его до перевода в изолятор. Минуту, через стекло.

В коридоре для посещений пахло хлоркой и нагретым пластиком. Казённый запах, один и тот же – что в изоляторах, что в больницах, по всему городу одинаковый. Свет флуоресцентный, тени от него нет, и лица толком не разглядишь. За двое суток Лютый будто усох. Плечи сгорблены, руки сцеплены на коленях, голова вниз. Как будто из него половину воздуха выпустили.

Он поднял голову, когда я сел напротив. Узнал. И в глазах было что-то, на что долго смотреть не хочется.

– За что, – прохрипел он. – Я же ничего не делал.

– Вот именно, – сказал я. – Ничего. Стоял и смотрел. Запомни на будущее: я тоже теперь умею стоять и смотреть.

Сломало его не угрозой – спокойствием в голосе сломало.

Он долго молчал. Смотрел не на меня – в стекло. Потом поднял глаза.

– Это не я придумал, – зачастил он. – Наряд на «Глухарь»… то есть подписал-то Кистенёв, да. Но он только подмахнул. Не его это воля была, понимаешь. Тебя в тот сектор загнали не снизу. Бумага пришла сверху. Из Министерства, с пометкой.

Он оглянулся на дверь за спиной, хотя там никого.

– Я гриф видел. Своими глазами. Морев, я гриф видел!

– Какой гриф.

Лютый назвал.

Я не шевельнулся. Сидел, слушал, как в коридоре ровно, без пауз, гудит вентиляция, как за стеклом Лютый переводит дух после сказанного. Снаружи – ничего. А внутри я считал.

Кистенёв был не вершиной. Раньше я это допускал – так, одним из вариантов. Теперь знал наверняка. Над бухгалтером стоял кто-то в сером здании на набережной. Кто-то, для кого списать охотника – не строка в смете, а пункт в плане. И не ради выгоды даже. По какому-то умыслу, который мне ещё предстояло понять.

Это другое.

Я встал, не прощаясь. Прошёл по коридору под тем же флуоресцентным светом, мимо дежурного, через дверь – на улицу.

На улице дул апрельский ветер. Холодный, мелкий, с реки – тянуло водой и мокрым городским камнем. Я поднял воротник, пошёл. Не спеша. Торопиться некуда, да и не от кого. Следующая остановка не на карте, адреса у неё нет – доберусь, когда доберусь. Раньше всё равно не выйдет, как ни старайся.

И вот тут до меня дошло, окончательно: счёт мой куда глубже, чем я прикидывал. Там, внизу, ещё копать и копать.

Одну галочку в списке я поставил. Только вот пока я тут разбирался, список, похоже, сам подрос ещё на пункт-другой.

Глава 7. Наблюдатель

Из расселёнки я выходил через дырку в заборе, потому что так правильнее. Официальный выход вёл к дороге, где горел фонарь и можно было рассмотреть лицо. Моё лицо рассматривать было незачем – я ещё числился мёртвым, а покойники светиться не должны.

Бывший жилой дом девятиэтажкой стоял на краю переселённого квартала, окнами на реку. Одно время здесь нарыл гнездо мелкий Разлом – шестого подвала хватило месяц, потом выгорело, – но запах остался: горелый кирпич, мокрая штукатурка и то, что я называю «изнанкой». У каждой аномалии есть свой след в воздухе, его не вымоешь и не перекроешь ремонтом. Люди не чуют. Я чую. Ещё одно бесплатное приобретение из тех, о которых меня не спрашивали.

Я шёл сюда по наводке Велизара – в угловой квартире на третьем жил человек, знавший, кто подписал наряд. Не сам человек, конечно. Квартира. В ней было кое-что полезное, и я его взял. Не спрашивайте подробностей. Я сам себе даю слово раза три в неделю, что некоторые вещи не считаются, если делаешь их по необходимости.

Серая машина ждала меня у выхода из расселёнки.

Не у дырки в заборе. У официального выхода. Про дырку, значит, не знали – уже хорошо. А вот маршрут вычислили – уже плохо. Я остановился, смотрел. Двигатель не работал, стекло со стороны водителя опущено сантиметра на два, не больше – видно, чтобы дым от сигареты выходил, а не чтобы со мной трепаться. Номер московский, серия министерская – такие не гоняют и не спешат, куда бы ни ехали. У них другая арифметика: сами назначают время встречи.

Покойнику полезно знать, кто им интересуется.

Я мог обойти. Квартал знал как пять пальцев плюс ещё несколько, позаимствованных у одного из тех, кто живёт внутри меня, – он жил здесь лет тридцать назад, когда застройка была другая, но подвалы остались те же. Мог уйти огородами, и через десять минут следили бы за призраком.

Не пошёл.

Велизар во мне неслышно и выразительно промолчал. Это его способ сказать, что я принял правильное решение.

Я подошёл к машине с правой стороны – там сидит не тот, кто крутит баранку, а тот, кто отдаёт команды. Стекло опустилось раньше, чем я постучал. Меня ждали.

– Садитесь, Захар Игоревич. Поговорим, пока вы ещё интересный.

Человек внутри был немолодой, сухой, с руками, лежавшими на коленях – не на руле. Руки – первое, на что я смотрю, тут уж привычка. Оружия не видно, пальцы не дрожат, не сжимаются – в общем, не та мелкая суета, которую выдаёт человек перед враньём. Просто руки, которые за жизнь много чего сделали и которым уже незачем это кому-то доказывать. Костюм на нём был серо-синий, неприметный, из тех, что стоят дороже крикливых, – не новый, зато сидел точно по плечам, а это, честно говоря, ценится больше марки. На приборной панели лежало открытым удостоверение Министерства по делам Разломов – специально, чтобы я его заметил раньше, чем прочитал. Не случайно. Отдел без вывески. Таких отделов в официальной структуре три, а работающих – два с половиной. Я знал про полтора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.