Полная версия:
Никита Ушаков Жнец
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я не отступаю. Отступать я разучился давно – ещё там, за кромкой.
Отступать некуда и физически: за мной верстак, за верстаком стена, и стена эта ощущается через лопатки, хотя я к ней не прикоснулся. Именно это и нужно: когда идти некуда, голова перестаёт думать о побеге и начинает думать о следующем ударе.
Я беру её прямо в движении, не дожидаясь, пока сдохнет, – и это ошибка, я понимаю это сразу. Тварь ранга С – это не глоток ледяной воды. Это ведро, опрокинутое в горло.
Сила хлещет внутрь волной. Не тонко и холодно, как с мелкими, – сразу, горячо и широко, как будто кто-то проломил перегородку, за которой стояло давление. Чужая память разворачивается во весь рост – серая равнина, две луны, низкое небо не нашего мира, запах земли, в которой нет железа, только сухой камень и чужая трава, которой у нас нет имени. Чей-то приказ на языке, которого я не знаю, но вдруг понимаю, – и приказ этот звучит как «найди», как «веди», как «не останавливайся», – и кто-то говорит его твари, которая только что была у моих ног, – и голосов внутри становится не на один больше, а на десяток, и все они кричат разом, каждый о своём, о той равнине, о гнезде, о ком-то, кто ждал и теперь не дождётся, – и я уже не помню, который из них мой, и есть ли он вообще, и как меня–
– Захар!
Сёма. Он не убежал. Стоит на ступенях, белый, с трясущимся фонариком, и зовёт меня по имени. Голос ломается на последнем слоге – не от страха, уже после страха, когда страх отхлынул и осталось только имя, потому что ничего другого не осталось.
Имя. Моё. Я хватаюсь за него, как за выступ над пропастью. Захар Морев. Двадцать шесть. Этот голос – мой, потому что только мне есть дело до лопоухого пацана, которого я велел отправить домой.
Чужой ор внутри отступает. Не уходит – отступает. Оседает на дно, ждать.
Тварь у моих ног рассыпается серой трухой. Тихо, без финального удара, без рывка – просто рассыпается, словно держалась только на том, что я ещё не взял, и когда я взял – держаться стало не на чем. Пыль оседает на мои колени, на рукоять ножа, на пол вокруг. В кулаке остаётся ядро – маленькое, как у всех С, плотное и тяжёлое, будто слиток металла, которого не бывает. Тёплое. Пульсирует под пальцами – раз, другой, третий – и затихает. Через десять секунд оно уже просто камень. Тёмный, без блеска. Ничего общего с теми кусками пустоты, что дают Е.
Отклик щёлкает в голове сухо и обморочно:
*Принято. На пределе.*
Я стою на четвереньках в трухе и собственной крови и впервые за полгода по-настоящему боюсь. Не твари. Себя. Того, что в следующий раз имени может не хватить.
Я держался на имени. Захар Морев, двадцать шесть. Это уже немного – два слова и цифра. Я не знаю, как долго они будут держать.
Я убрал ядро во внутренний карман, к сердцу. Потом проверил пальцами бок: кожа цела, кровь поверхностная – тварь прошла вскользь, не разрезала, только содрала. Рукав мокрый выше локтя: либо задело шире, чем казалось, либо я приложился о верстак, когда уходил. Жить буду. Ближайшее время – точно.
Встал. Медленно, в два приёма, придерживаясь рукой за стену, пока рёбра выясняли отношения с этим решением. Выдохнул. Обтёр нож о край комбеза, убрал. Вытер лицо. Посмотрел на ладонь.
– Ты живой, – выдохнул Сёма, скатываясь по ступеням. – Я думал, всё. Я хотел убежать, честно хотел. А потом не смог.
Он уже стоял передо мной – фонарик всё ещё дрожал в руке, хотя держал он его двумя руками – и смотрел на меня тем особым взглядом, которым смотрят, когда только что ждали самого плохого и не дождались. Не облегчение. Что-то более сложное. Я с этим взглядом знаком.
– Дурак, – сказал я. – В следующий раз беги.
– А ты побежишь?
Я не ответил. Посмотрел на него. Руки у него не тряслись уже – только фонарик всё ещё жил своей жизнью, дёргался на треть оборота туда-сюда. Лицо белое, но не растерянное. Он думал. Четырнадцать лет, и думал уже в этом подвале, а не после.
Я смотрел на пол рядом с трухой. Среди серой пыли, в которой только что была тварь, лежала маленькая железка. Оплавленная по краю – грубо, как будто её несли в спешке и задели что-то горячее. Я нагнулся, поднял двумя пальцами, поднёс к свету фонарика.
Чуть тяжелее, чем должна быть. Нижняя поверхность шершавая, в насечках, – это крепёж, её к чему-то цепляли. Оплавленный край свежий: пластиковый предохранитель сгорел в горячке разлома, когда тварь прошла. Я перевернул её. На обратной стороне – мелкое тиснение в три строки, которое прочитать уже нельзя. Выгорело.
Метка-наводчик. Такие вешают на тварей, чтобы вести их по запаху цели. Дорогая штука. Не для расселёнки. Не для расходников.
Я разложил по полочкам.
Раз: С-ранговых тварей не бывает в маленьких давно закрытых форточках. Значит, кто-то открыл форточку заново. Открыть форточку – это Знак, и не самый слабый. Г-ранг как минимум, скорее Б. Это деньги, и деньги немалые, и человек, который их тратит на проверку списанного Е-шки в чужом подвале, знает, что делает.
Два: метку вешают ДО выпуска, и она ведёт зверя к запаху цели. Для этого нужен образец. Значит, у них есть что-то моё: вещь, кровь, след. Значит, они были достаточно близко, чтобы взять его, – а я не заметил. Это хуже первого.
Три: они выбрали расселёнку. Место без камер, без свидетелей, без счётчика трупов. Не рынок, не улица, не двор. Если бы хотели убить – выбрали бы место, где у меня нет пространства. Здесь пространство было. Тесное, но было. Значит, не убить. Посмотреть.
Кто-то загнал в этот подвал тварь ранга С и навёл её на меня. Не чтобы убить – С против расселёнки убивает всех, а они выбрали место, где никто не считает трупы. Чтобы посмотреть. Проверить, правда ли списанный Е-шка по прозвищу Жнец заходит один и выходит один. Правда ли он – больше, чем буква в реестре.
Теперь они знают: правда.
Хуже всего было то, что это меняло план. Не ломало – меняло. Я собирался подниматься тихо: одна расселёнка, другая расселёнка, маленькие ядра, нулевой след, никакой репутации. Пока они не знают, что я есть, – я строю. Пока я строю, они не мешают. Это была хорошая схема.
Теперь они знают. Значит, нейтральной территории больше нет.
Я сжал оплавленную метку в кулаке. Металл был ещё тёплый. Плохо. Я хотел подниматься тихо. А меня уже нашли – раньше, чем я нашёл их.
«Кто-то очень терпелив, – сказал Велизар. – И очень богат. Это худший враг из всех».
Глава 6. Первый из тех
К «Берлоге» я вышел в начале восьмого утра.
Улица ещё не продышалась после ночи. Мостовая влажная – дождь прошёл часа в три, я слышал его под трубой. Фонарь над входом горел, хотя рассвело: кто-то не выключил, или просто забыли, что бывает день. Я постоял в подворотне напротив, спиной к стене, и смотрел на дверь. Деревянная, с выжженным медведем на листе фанеры под облупившимся лаком. «Берлога». Буква «Г» на вывеске мигала не в такт ничему.
Бары для охотников среднего звена выглядят одинаково во всех районах города. Это не случайно – это жанр. Лицензионная матрица с рангами в витрине, мусор у порога, запах изнутри, который не исчезает даже с закрытой дверью. Запах этот составной: вчерашнее пиво, табак, что-то жареное, что жарилось ещё с вечера и давно перестало быть едой, и фоном – озон от дешёвого сканера при входе. Знакомо до тошноты. Полгода назад ел здесь кашу через столик от Лютого и слушал, как он рассказывает историю зачистки, в которой ему принадлежала каждая секунда и ни одна потеря. Лютый умел рассказывать о чужом как о своём. Это было его главным профессиональным навыком – не охота, а история про охоту.
Ядро ранга В лежало у меня во внутреннем кармане, слева, там, где у нормального человека бьётся сердце. Оно не пульсировало уже, как тогда, сразу после забора, – остыло за эти дни, стало тихим и плотным, как булыжник. Но вес держало. Хороший вес, правильный: не тот, что оттягивает карман, а тот, что напоминает – у тебя есть что положить на стол.
Я зашёл.
Внутри было то, что я и ждал. Пять-шесть столиков заняты, утренние охотники говорили негромко – как говорят люди, у которых впереди смена и сил на лишний шум нет. Над стойкой висела стандартная лицензионная матрица: ромбы рангов, открытые секторы, даты закрытий. Хозяин за стойкой взглянул на меня, сверил с чем-то внутренним и молча отвернулся. Без лицензии – без приветствия. У таких заведений простые правила.
Лютого я нашёл там же, где оставил полгода назад в мыслях, – в том самом баре, где наливают в долг тем, у кого есть лицензия, и не наливают таким, как я.
Он сидел спиной к двери. Самоуверенность или глупость – у Лютого это всегда было одно и то же. Поправился за полгода – плечи шире, щёки тяжелее, стрижка свежая. Жизнь у него шла хорошо. Никаких неудобных последствий: группа погибла в аномалии – бывает, оборудование утрачено – бывает. Стакан перед ним был не первый с утра, это видно по тому, как расслаблен локоть на столешнице.
На запястье у него поблёскивал мой старый сканер-маяк, тот, что я брал в «Глухарь». Дорогая вещь. Калиброванная под меня, без перепрошивки её не продашь и в пункте сдачи не примут без вопросов. По описи – утрачена вместе с телом охотника Морева. По факту – на руке у того, кто это тело отправил умирать и не помешал.
Я сел напротив.
Лютый поднял глаза от стакана, и я в третий раз за два дня посмотрел, как живой человек видит покойника.
Разница между разами всегда одна и та же, но каждый раз другая. Техник из бригады запечатывания смотрел с испугом – чистым, незамешанным, как у человека, который ещё не успел подумать. Следователь в регистратуре смотрел со скукой профессионала: всякого навидался. Лютый смотрел иначе. Лютый смотрел как человек, который точно знает, что покойник пришёл не здороваться.
– Морев, – выдавил он. – Ты же…
– Списан. Знаю. Я читал.
Вокруг нашего угла продолжался обычный гул «Берлоги»: чей-то кашель, позвякивание стакана у соседнего стола, музыка из колонки – что-то без слов и почти без ритма, такое ставят, когда хотят шум, а не музыку. В нашем углу стало тихо.
Дальше можно было сделать просто. Велизар подсказал бы куда бить, чтобы Лютый не встал. Но быстро – это подарок, а Лютый подарка не заслужил. Он не подписывал наряд. Он сделал хуже: он был рядом, всё видел и промолчал. Когда меня заперли в секторе, который вёл в смертельную глубину, Лютый отвёл глаза и забрал мой сканер. Молчание – это тоже подпись. Просто её труднее предъявить в суде.
Поэтому я не стал бить. Я заговорил.
– Хороший маяк, – кивнул я на его запястье. – Слушай, раз уж ты теперь по этой части. Есть тема. По-тихому. Я с той стороны принёс кое-что, чего в реестре нет. Ядро. Большое. Сбыть не могу – я покойник. А ты можешь. Пополам.
Я не соврал ни словом. Ядро ранга В правда лежало у меня в кармане. Сбыть его я правда не мог – без лицензии, без статуса, без имени в живых регистрах. А Лютый правда был жаден – жаднее, чем труслив, а это говорит о человеке всё.
Я смотрел, как в нём борются страх и алчность. Это интересное зрелище, если уже насмотрелся на людей и не ждёшь от них сюрпризов. Страх стягивал лицо к переносице – давил брови, делал взгляд тяжёлым. Алчность его расслабляла – чуть приоткрывала рот, подавала голову вперёд, как будто тело уже тянулось к деньгам, пока голова ещё думала. Алчность победила, как всегда победит, если цифра достаточно большая.
Он наклонился ближе.
– Покажи.
Я показал. На секунду, под столом, расстегнув молнию кармана ровно настолько. Ядро ранга В в полумраке под столешницей – тёмно-багровое, тяжёлое, с тускловатым внутренним светом, как жар под золой, который кажется угасшим, но стоит поднести руку. Этого хватило: у Лютого загорелись глаза – по-настоящему, щёки порозовели, он машинально сглотнул и потянулся рукой – и сам остановил руку, потому что соображение у него всё-таки было.
Я застегнул молнию.
Этот бар я выбрал не за то, что мне тут не наливают. И всё это – чтобы три камеры бара – над стойкой, у аварийного выхода и в углу под вентиляцией – сняли, как лицензированный охотник «Стяга» Лютый разглядывает нелегальное ядро ранга В из закрытой аномалии. Той самой, где «погибла» его группа.
Дальше я ничего не делал. Дальше работала его собственная жадность.
Два дня я занял собой – насколько можно занять собой человека без адреса, без имени в живых системах и без денег на что-нибудь приличное. Ночевал там, где не задавали вопросов. Ел из уличных точек. Ходил по городу, смотрел, как устроена жизнь на поверхности, пока меня тут не было.
Ничего особенного. Те же конторы по сбыту ядер с лицензионными таблицами в витринах, те же очереди в регистратуру Министерства, те же охотники с нашивками гильдий, те же люди с теми же лицами. Просто когда смотришь снизу и сбоку, а не изнутри системы, детали читаются иначе. Я успел за эти дни прочитать много деталей.
Велизар молчал. Велизар умеет молчать, когда делать нечего, – это ценное умение для голоса в голове.
На второй день Лютый вышел на связь. Не напрямую – через оставленное в условленном месте слово, по той схеме, которую я ему тихонько объяснил за третьим стаканом в «Берлоге», пока он мысленно уже делил деньги. Покупатель нашёлся. Встреча послезавтра, адрес и время.
Я убрал сообщение и пошёл спать.
Через два дня Лютый притащил покупателя.
Я стоял у кромки склада, там, где кирпичная стена давала тень, и смотрел. Покупатель приехал в двух машинах – шесть человек, хорошая охрана для рядовой сделки. Значит, ядро шло не перекупщику. Значит, наверх. Люди Грача – я не знал этого наверняка, но у конвоиров была та особая выправка, которую не купишь на рынке.
Лютый суетился. Я видел это даже отсюда – по тому, как жестикулировал, как слишком широко улыбался, как поправлял маяк на запястье будто невзначай. Когда человеку неловко, он трогает украшения. Нервный продавец торопится закрыть сделку.
Старший из покупателей был невысоким, в хорошей куртке, двигался без суеты. Взял ядро в руки, повертел. Я видел отсюда, как изменилось его лицо – на секунду, почти незаметно, но изменилось. Человек, который понял, что держит.
Потом приехали ещё две машины. Не Грачовские.
Лютого взяли так, как берут аккуратно: не с криком, не с оружием в лицо, а двое сзади под локти – и всё. Грачовский человек дёрнулся, встретился глазами со следователем в сером, и они секунду мерялись, и человек Грача отступил. Умный. Ядро, выпавшее при задержании, осталось лежать на земле, его подобрал следователь, завернул в ткань и убрал в сумку. Аккуратно, как вещдок, которому знают цену.
На сделке Лютого взяли. Не меня – меня там не было, покойников на сделки не зовут. Взяли его: за оборот запрещённого ресурса, за сокрытие обстоятельств гибели группы, за маяк, числящийся утраченным. Гильдия от него отреклась в тот же час, публично, чтобы не запачкаться. «Стяг» не держит воров.
*Осталось за кадром.* Лютый сидел в комнате для задержанных, тряс руками и повторял следователю: «Меня подставили, это Морев, он живой, он мне сам…» – и видел по лицу следователя, что звучит это ровно как бред человека, который попался и валит на покойника. Следователь слушал без выражения, записывал. Лютый говорил правду – и это была проблема, потому что чем больше правды он говорил, тем безумнее выглядел. Живой покойник, который сам пришёл предложить нелегальное ядро из аномалии, где погибла его группа, – это звучит как история человека, которому плохо с головой. Я заранее знал, что так и будет. Правда в устах вора весит меньше, чем молчание.
Я навестил его до перевода в изолятор. Минуту, через стекло.
В коридоре для посещений пахло хлоркой и нагретым пластиком – казённый запах, одинаковый в следственных изоляторах и больницах по всему городу. Флуоресцентный свет такой, что не оставляет тени и не даёт нормально смотреть на лица. За двое суток Лютый как будто стал меньше. Плечи ссутулены, руки сцеплены на коленях, голова опущена. Я знаю этот эффект: когда система начинает тебя перемалывать, первое, что уходит, – это объём. Человек делается плоским.
Он поднял голову, когда я сел напротив. Узнал. В глазах было что-то, на что не хочется долго смотреть.
– За что, – прохрипел он. – Я же ничего не делал.
– Вот именно, – сказал я. – Ничего. Стоял и смотрел. Запомни на будущее: я тоже теперь умею стоять и смотреть.
Он сломался не от угрозы. От спокойствия. Люди вроде Лютого готовы к ненависти – она понятна, она симметрична, с ней можно работать. Можно объяснить себе: он меня ненавидит, значит, я ему насолил, значит, это игра интересов, правила известны, выход существует. А когда тебя вычёркивают так же буднично, как когда-то вычеркнул сам, – это ломает иначе. Потому что это не игра интересов. Это зеркало.
Он долго молчал, глядя не на меня, а в стекло. Потом поднял глаза.
– Это не я придумал, – зачастил он. – Наряд на «Глухарь», тебя в тот сектор – это не Кистенёв. Кистенёв только подмахнул. Бумага пришла сверху, из Министерства, с пометкой. Я видел гриф. Морев, я видел гриф!
– Какой гриф.
Лютый назвал.
Я не двинулся. Сидел, слушал, как вентиляция в коридоре гудит ровно и без перерывов, как за стеклом Лютый переводит дыхание после того, что сказал. Снаружи ничего не изменилось. Внутри я считал.
Кистенёв был не вершина. Это я допускал – в дальнем углу плана, там, где живут предположения, которые не хочется проверять раньше времени. Допускал как вариант. Теперь знал как факт. Над бухгалтером стоял кто-то в сером здании на набережной, кто-то, кому списать охотника – не строка в смете, а строка в плане. Не выгода. Намерение.
Это другое.
Я встал, не прощаясь, и прошёл по коридору с флуоресцентным светом, мимо дежурного, через дверь, на улицу.
На улице был апрельский ветер – холодный, мелкий, с реки, с влажным запахом воды и городского камня. Я поднял воротник и пошёл. Не торопясь, потому что торопиться некуда и не от кого. Следующая остановка не на карте, у неё нет адреса, и прийти туда нельзя раньше, чем прийти.
И я впервые за эти дни почувствовал, как почва, на которой я строил свой счёт, уходит глубже, чем я думал.
Первая в списке галочка была поставлена. А список только что стал длиннее.
Глава 7. Наблюдатель
Из расселёнки я выходил через дырку в заборе, потому что так правильнее. Официальный выход вёл к дороге, где горел фонарь и можно было рассмотреть лицо. Моё лицо рассматривать было незачем – я ещё числился мёртвым, а покойники светиться не должны.
Бывший жилой дом девятиэтажкой стоял на краю переселённого квартала, окнами на реку. Одно время здесь нарыл гнездо мелкий Разлом – шестого подвала хватило месяц, потом выгорело, – но запах остался: горелый кирпич, мокрая штукатурка и то, что я называю «изнанкой». У каждой аномалии есть свой след в воздухе, его не вымоешь и не перекроешь ремонтом. Люди не чуют. Я чую. Ещё одно бесплатное приобретение из тех, о которых меня не спрашивали.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
