Никита Ушаков Жнец

Глава 1. Жнец возвращается

Аномалию закрывали в семь утра. Меня в расчёт, ясное дело, не брали – по бумагам Министерства я полгода как покойник.

Я стоял у самой кромки – там воздух ещё дрожал и вонял горелым железом – и смотрел сквозь мутную плёнку закрывающегося Разлома. На то, как живые занимаются делами живых. Бригада запечатывания развернулась на пустыре – четыре машины, мигалки погашены за ненадобностью. Спешить-то некуда: опасное давно выгорело. Шестеро в серых комбезах с шевронами «отдел зачистки аномалий», переносной алтарь печати на треноге, два техника со сканерами. И кофе в одноразовых стаканах, а как иначе. Обычное утро. Обычная дыра в мире, которую закрывают по расписанию, чтобы потом списать в архив.

Они не знали, что внутри кто-то есть. А знали бы – всё равно закрыли бы.

Полгода. Вот что мне выписали. Ближний из бригады держал планшет так, что дата в углу читалась даже отсюда, – я смотрел на неё и считал. И не сходилось. Для них я провалился сюда осенью. Снаружи – апрель. Полгода, стало быть. По моим-то ощущениям выходило другое, но кто их нынче сверит, ощущения. Поэтому я молчал и смотрел, как затягивается выход.

Печать набирала силу. Кромка Разлома всё это время висела в воздухе рваной полыньёй с дрожащими краями. Поплыла, стягиваясь к центру, как зрачок, в который ударили светом. Узор на алтаре разгорался ровным белым. Ещё минута, может, две – и шов схлопнется наглухо, и я останусь по эту сторону. Или по ту. Смотря успею ли шагнуть.

Третий раз за эти годы я смотрел, как при мне закрывается выход из мира. Первые два раза стоял не с той стороны и не успел. Хорошая школа. Учит не зевать.

Я шагнул к свету.

И тут из-под обвалившейся бетонной плиты – слева, там, где тень ещё держалась против утра, – поднялось то, чего здесь быть не должно.

Тварь выбиралась медленно, рывками, будто её собирали из чужих, не подходящих друг к другу кусков, да ещё и забыли, в каком порядке. Длинная, сухая, на тонких суставчатых лапах. И суставов на один больше, чем положено, – вот этот лишний сгиб и делал движения неправильными, тошнотворными, как у сломанной марионетки, которую всё равно дёргают за нитки. Монстров я навидался, всяких. Эта – из тех, что приходят с глубины, а не с края.

На груди ближнего техника тихо пиликнул прибор, и над нагрудником загорелся алый ромб опознавателя. Класс В.

Я услышал, как у него сел голос:

– Командир… командир, у нас выброс. Класс В. Повторяю – В. Мы зачистка, не боевые, у нас резак на всех, мы… я запрашиваю поддержку. Запрашиваю…

Запрашивать было поздно. Тварь ранга В против бригады запечатывания – это ведь не бой. Это арифметика. Шестеро в лёгких комбезах, два сканера, один табельный резак на всех – им жить секунд десять, если повезёт с первым ударом. И пять, если не повезёт.

А я по их приборам – пустое место. Сканер техника скользнул по мне за плёнкой Разлома и выдал что положено: уровень Е, статус – архив. Расходник. Для Системы меня тут и не стояло.

«Под левую лопатку, – сказал тот, кого здесь не было. И тут же, будто поправляя сам себя: – Нет, ниже. Под самой лопаткой старый шов, плохо сросся… плохо, да не до конца. В него и бей. Крепко бей. Другого раза не дадут».

От голоса я не вздрогнул. За эти полгода – или сколько их там прошло – я отвык спорить с теми, кто говорит во мне. Велизар редко лез не по делу. Раз уж заговорил перед дракой – значит, видел дорогу.

Дальше я не думаю. Думать перед таким – поздно и вредно.

Я выхожу из закрывающейся кромки в наш мир ровно в тот миг, когда тварь разворачивается к нему. Не к нему – ко мне уже, потому что я ближе и я двигаюсь, а движение для неё слаще запаха. Ну и хорошо. Пусть на меня.

Подныриваю под первый замах. Она бьёт быстро для своей туши – плеть из чего-то, чему и гнуться-то не по чину, со свистом проходит там, где только что была моя голова, и дробит угол бетонной плиты в крошку. Осколки секут щёку. Больно, кстати, – но это уже потом. Я уже не там. Навий шаг: низкий, в самую землю, под удар. Так ходят те, кто привык драться с теми, кто выше и сильнее. Меня учили этому шагу долго и больно в мире, которого я не помню, а тело всё равно помнит науку, даже когда голова молчит.

Я внутри её защиты. На один удар. У списанного Е-шки против класса В ровно один удар и есть, и если мимо – второго уже не будет.

Чужая рука – не моя, я подобрал её когда-то у того, чьё имя забыл, вместе вот с этим умением находить слабое место, – сама ведёт нож под лишний сустав. В тот самый старый шов под костяной лопаткой, про который сказал Велизар. Лезвие идёт туго, потом вдруг проваливается. Тварь не визжит – просто ломается, как ломается стул, если выбить ему ногу. И оседает грудой неправильных суставов.

И в этот короткий, тёмный миг, пока в ней ещё тлеет то, что держало её на ногах и гнало на живое, я делаю то, ради чего, кажется, и выбрался из-за кромки.

Я беру.

Не похоже на победу. Победа – она горячая, а тут... тут холод: через нож, через руку, под кожу, куда-то к позвоночнику – сворачивается там узлом и затихает, к прочим. Осколок силы. Умение – как тварь чуяла живое сквозь стены; теперь и я так умею, пригодится, ладно. И довеском, как всегда, без спроса – чужая память: серая равнина, две луны, небо не моё, низкое, и кто-то звал его, не меня, его, домой, к гнезду, на чужом языке звал, а он не дошёл. Не дошёл. Не моя память. Теперь моя. Ещё одна.

В голове сухо, без звука, щёлкнуло – так щёлкает костяшка на счётах:

*Отклик принят.*

Голосов на дне меня стало на один больше. Я давно сбился, сколько их там.

За спиной с тихим выдохом, почти вздохом, схлопнулась печать. Разлом закрылся. Поздно теперь бояться, что не успею выйти. Успел.

Бригада запечатывания наконец-то меня увидела.

Шестеро развернулись ко мне разом, вразнобой, неловко – так разворачиваются люди, у которых от ужаса не держат ноги. Резак в руках старшего ходил ходуном. Я стоял над грудой того, что минуту назад было тварью ранга В, весь в чужой грязи и в своей же кровище из распоротой щеки, и смотрел, как у них меняются лица. Молодой техник медленно поднял сканер, навёл на меня. Прибор послушно выплюнул то, что в него когда-то заложили.

– Морев, – прочитал техник с экранчика, и голос у него сорвался на середине. – Захар. Игоревич. Ранг… ранг Е. Статус… – он сглотнул так громко, что я расслышал. – Статус: списан. Погиб при исполнении. Аномалия «Глухарь».

– Бывает, – сказал я.

Голос вышел хриплый, ржавый какой-то. Я ведь давно ни с кем не говорил вслух – кроме тех, кто внутри.

У ног остывала тварь ранга В, которую только что снял списанный Е-шка. Я нагнулся, вытащил из неё ядро – тяжёлое, тёплое, с детский кулак, тёмно-багровое, пульсирует изнутри, как чужое сердце, которое вынули, а оно забыло остановиться. По всем бумагам этого ядра у меня быть не могло. Как и меня самого, если уж на то пошло. Списанный расходник таких ядер не приносит – он лежит себе на дне той дыры, в которую его определили, и тихо превращается в строчку отчёта.

Техник всё держал на меня сканер, не опуская, – будто прибор мог одуматься и показать что-нибудь, во что легче поверить. Не одумался прибор. Показывал Е.

– Стой! – опомнился старший, когда я двинулся мимо них, к разрыву в оцеплении. – Ты не имеешь… не имеешь права уходить, ты обязан пройти регистрацию, слышишь? Кто ты вообще такой?!

Хороший вопрос. Я бы и сам, честно говоря, хотел услышать на него полный ответ.

– Покойник, – сказал я, не оборачиваясь. – Спросите в архиве.

Я опустил ядро во внутренний карман, к самому сердцу, – там оно и грелось чужим теплом, – и пошёл прочь. Через пустырь, мимо машин с погашенными мигалками, в сторону города, который полгода назад меня похоронил. За спиной кто-то уже орал в рацию мою фамилию.

Город не ждал меня. За полгода он успел немало: похоронить, помянуть, поделить мою долю, снять с довольствия, забыть, как я выгляжу.

Ну и ладно. Память у меня хорошая. Теперь даже слишком – на несколько чужих жизней вперёд.

Списанному не выставляют счёт. Это все знают: нет у него ни прав, ни доли. Ни имени. Взыскивать, короче, не с чего. Я выучил это правило там, за кромкой, в темноте, среди тех, кого унёс с собой. Только все понимают его как приговор – а я понял как разрешение.

Раз списанному счёт выставлять некому – значит, вести его буду я сам. И в моём счёте, не в пример их бумагам, у каждой строки есть имя.

Первое из имён ждало меня в городе – в стеклянном здании на набережной, под бронзовой табличкой с грифоном. Я шёл к нему пешком, потому что денег у покойника нет. И шёл не спеша, потому что спешить мне теперь было некуда и не от кого.

Мёртвые умеют ждать. Я научился у них.

Глава 2. Что я теперь такое

Город меня не ждал.

Я шёл от оцепления пешком. Денег на такси у покойника не водится, а карту, ясное дело, заблокировали ещё полгода назад – так что выбор был невелик. Апрель в этом году выдался злой, мокрый, неотжатый. Градусов семь, от силы, и настоящей весной тут даже не пахло. Асфальт после ночного дождя блестел, отражал рекламные щиты вверх ногами, и в этих отражениях город смотрелся почти красиво – что само по себе подозрительно. Из вытяжки кофейного ларька тянуло горелым зерном и горячим паром. Так плотно тянуло, что я встал и просто подышал секунду. Полгода за кромкой пахло одним: горелым металлом да кислятиной без имени – тем запахом, который бывает, только когда мир начинает расходиться по швам. А тут – обычный ларёчный кофе, рублей сто с чем-то. И всё равно шибануло так, что я на секунду забыл, зачем вообще иду.

Ладно. Пошёл дальше. У покойников нет лишней четверти часа на ларёк.

Маршрут до центра помнил наизусть. Пять кварталов прямо, дальше правее у церкви без купола. Купол снесло три года назад – аномалия ранга Г, никто не восстанавливал, потому что земля под ней фонила слабым выбросом: безопасным, но мёртвым. Ничего живого, только жестяная табличка «Санитарная зона» на ржавом пруте. Таких табличек в городе развелось. Денег на расчистку не хватало никогда – а вот на таблички хватало всегда.

Реклама на торце дома предлагала охотникам ранга С страховку «как у людей». Я успел зацепить мелкий шрифт внизу: «Не распространяется на гибель при выполнении задания в аномалии». Ну логично. Иначе разорились бы за первый же квартал.

Под рекламой, на остановке, стайка пробуждённых в новеньких гильдейских куртках ржала над чем-то в телефоне. Куртки синие, с шевронами одной из тех средних гильдий второй линии – которые берут всех подряд, суют снаряжение в кредит и потом полтора года держат за горло долговой распиской. Молодые. Ранги Д и Е по виду, ещё не нюхавшие ничего серьёзнее лёгкого Разлома. Ели хорошо, спали под крышей. Куртки не успели пропитаться тем запахом, который въедается в ткань после третьего серьёзного выброса, – кисловатым и сладким разом, – он уже не отстирывается. Сытые. Живые. Полгода назад я был такой же. Ну, почти.

«Ты опять считаешь их, – заметил Велизар. – Перестань. Ты их не съешь».

– Спасибо за заботу.

«Я не забочусь. Я объясняю. Смотришь на людей как на добычу – нет, скажу иначе. Смотришь на них так достаточно долго – и однажды начинаешь добывать, сам не заметив как. А потом ищешь, куда делось то, что от тебя ещё оставалось. И не находишь».

Я покосился в его сторону. Старая привычка, бесполезная: он не в пространстве, он в голове. И всё равно косишься, идиот.

Велизар был во мне дольше всех. Когда я его взял – а это слово точнее, чем «встретил», потому что встречают живых, а он-то уже умирал, смотрел на меня, и во взгляде было что-то вроде разрешения, – по навьему счёту ему шла где-то тысяча лет. Воевода без войска. Вещи называл не нашими словами, спешки не терпел. Убивать учил так, как в Яви никто не умеет, и делился охотно. За науку. Про цену объяснил один раз, в самом начале, и к разговору больше не возвращался.

«Тебе нужно поесть, – сказал он. – И сесть. Ты третий час на ногах после выхода из Разлома. Это не прогулка. Тело помнит, даже если голова делает вид, что нет».

– Мне надо до центра.

«Центр не убежит. А ты можешь упасть прямо здесь. Тебя подберёт санитарная бригада, вызовет сканер – и вот тогда... тогда всё станет куда интереснее, чем тебе сейчас нужно».

Я остановился. Огляделся. Проулок справа уходил в тень между двумя кирпичными стенами – старые дома, дореформенные, из тех, что строили на вырост, да так и не выросли. В углу валялась рваная упаковка от аптечного перевязочного набора. Кто-то, значит, уже приходил сюда зализывать раны до меня. Хорошее место.

Свернул в проулок, к глухой стене, и наконец позволил себе встать.

Тут воняло кошками и мокрым кирпичом. С карниза наверху капало в лужу – ровно, без спешки, вроде маленьких часов. После Разлома тишина всегда какая-то не такая. Личная, что ли. Прицепится к тебе одному, а до соседа ей и дела нет.

Так. Что я теперь такое.

Я закрыл глаза и начал перебирать. Не список, не таблица. Скорее карманы старого пальто: суёшь руку и не знаешь, что нащупаешь. Иногда нужное. Иногда – горсть мелочи не той страны, ни на что тут не годной.

Первое – удар под лопатку. Свежий, ещё тёплый, взятый часа три назад. Не умение в обычном смысле – скорее знание, вбитое в руку в обход головы: как нащупать чужое слабое, как войти в шов, который не зарос, как провалиться ножом туда, где у неё больно. Из твари. Из её памяти о собственной смерти. Теперь моё.

Второе – умение не дышать четверть часа. С кого-то, кого уже и не вспомню. В самом умении есть привкус тёмной воды и давление в ушах, и неспешный счёт без паники – что-то глубоководное было в том, от кого я это взял. Пользуюсь им как запасной жизнью. На случай, когда дышать нельзя, а выбора нет.

Третье – навий шаг, низкий, в землю, под замах. Это Велизар. Единственное, что держу с чем-то похожим на гордость: в нём нет ничего случайного. Велизар учил долго и без скидок. Помню: первый раз поставил вес не туда, упал, а он сказал только «ещё». Не «больно?», не «аккуратнее». Ещё. Пока тело само не запомнило, без спроса у головы.

А следом – голоса. Много. Я давно бросил считать их поимённо – дурная это дорога. Лежат на дне, тихо, пока не нужны. Иногда всплывают сами. Прошлой ночью поймал себя на мыслях о том, как правильно вязать морской узел, – и понял, что думаю не я. Вспомнил: был один рыбак, взятый в третий месяц. Умер, думая о сетях. Вот и я теперь думаю о сетях вместо него.

Вот тебе и цена. Каждый, кого беру, остаётся на дне. Возьмёшь лишку – однажды не вспомнишь, который из голосов твой. Я таких видел за кромкой. Вежливые звали «одержимый». Невежливые просто обходили стороной.

«Сегодня ты взял на одного больше, – сказал Велизар. – Тварь. Это хуже, чем человек».

– Знаю.

«Не знаешь. Пока – нет. Но узнаешь. Тварь себя человеком уже не помнит – только голод, только тягу к живому. И этого у тебя на дне теперь больше, чем было утром».

– И что мне... что теперь с этим делать?

«Пока – ничего. Просто знай».

Я проверил, цел ли. Пошевелил пальцами – сперва правой, затем левой, потом почему-то ещё раз правой. Проговорил про себя имя, фамилию, дату рождения. Так теперь после каждого впитывания – с того раза, когда чуть не забыл, что зовут-то меня не так, как того, кого только что взял. Имя. Фамилия. Число. И место, где вырос, – пусть не важно, а якорит.

Захар Морев. Двадцать шесть. Всё на месте. Пока.

Ядро ранга В оттягивало карман.

Тяжёлое, тёплое, пульсирующее. Такие ядра на вид пакостные: тёмно-багровые, с мутной стеклянистой коркой снаружи, а внутри что-то мерно ворочается, будто не до конца сдохло. Этому было часа три от роду – тварь умерла недавно, ядро остыть не успело. На ощупь почти живое. И, в отличие от перекупщика, который щупает товар только снаружи, через перчатку, я почуял его изнутри. Кольнуло в ладонь, прямо под кожей. Раньше такого не бывало. Если честно, я этого в себе испугался.

На чёрном рынке за такое дают столько, что хватит снять угол и полгода не отсвечивать. Каждый охотник с рангом Д и выше знает, где он есть, – это ведь не значит, что туда ходят. Я вот знал и ни разу не совался. Но теперь у меня была другая арифметика.

На белом рынке за это ядро меня посадят. У списанного Е-шки законных ядер ранга В не бывает, да и вообще по документам у него не осталось почти ничего – одна строчка в архиве вместо человека.

Барыгу нашёл у гаражного кооператива, через квартал от остановки. Тощий дед в ватнике, без шевронов, с видом человека, для которого «нелегально» просто значит «без квитанции». Телефоны лежали у него в картонной коробке из-под детского питания – старые, простые, без привязки к системе идентификации. Такие устройства официально померли как класс лет пять назад, но некоторые вещи умирают медленно и работают дальше из одного упрямства.

– Сколько за простой, – сказал я. Не вопрос. Констатация.

– Полторы. Симка отдельно. Наличка, – ответил он, не глядя.

Налички у меня было ровно столько, сколько бывает у человека, который вышел из аномалии с таким ядром в кармане и больше ни с чем. То есть то, что нашлось за подкладкой куртки – мятые купюры, забытые там ещё полгода назад, – оказалось в самый раз. Дед взял деньги не считая. Мы оба знали, что сделка честная, и оба знали, что объяснять это незачем.

Отошёл за угол, включил телефон, дождался загрузки. Открыл общий реестр Министерства – он работает на любом устройстве с сетью: Министерство когда-то объявило прозрачность благом, а когда прозрачность стала мешать, просто перестало туда смотреть. Реестр остался открытым по инерции. Вбил свою фамилию. Не из тщеславия – чтобы понять, как меня закопали.

«Морев Захар Игоревич. Охотник, ранг Е. Гильдия "Стяг". Статус: погиб при исполнении. Аномалия "Глухарь", категория опасности повышенная. Тело не эвакуировано».

Я перечитал. Потом ещё раз. Аккуратная строчка. Без лишнего. «Тело не эвакуировано» – вот это важно. Значит, искать не будут. Вопрос закрыт, и точка.

А ниже, мелким, то, ради чего всё:

«Доля и снаряжение распределены между членами группы согласно уставу».

Распределены.

Я усмехнулся – и не узнал собственной усмешки. Не бросили. Списали. По бумаге, с печатью, как списывают инвентарь. Доля распределена. Сидит кто-то на моей доле. Куртку мою носит, небось. Ест на мои деньги, сволочь. Хотел, чтобы я не вернулся. Не подумал, что я могу.

Потому что из Глухаря не возвращаются вообще. А уж Е-шку, которого сунули туда без обратного билета, – и тем более.

«Глухарь», – сказал я вслух. – Категория повышенная.

Сверху всё капало с карниза – ровно, в ту же лужу у стены. За углом гудел грузовик на малых оборотах. Запах кошек. Мокрый кирпич. Тихо.

«Аномалия была не повышенная, – тихо сказал внутри ещё один голос. Не Велизар. Молодой. Я его не звал. – Аномалия была смертельная. Нас туда послали умирать».

Я замер.

Этого голоса у меня утром не было.

Глава 3. Счёт открыт

«Стяг» занимал три этажа бизнес-центра на набережной. Стекло, бетон, бронзовая табличка с грифоном у входа – геральдический орёл, которому кто-то приделал кошачий зад; в Министерстве однажды решили, что это будет символом охотничьих гильдий, и никто, видимо, не поспорил. Полгода назад я смотрел на эту табличку и думал: солидно. Сейчас – кусок металла над дверью. За дверью сидел человек, подписавший мой наряд.

Три ступени вверх. Мрамор по краям крошился – камень когда-то дорогой, а мыли его давно и кое-как. Двери разъехались не сразу. С заминкой, полсекунды, может, и подольше – я слышал, такие ставят нарочно, чтобы посетитель постоял лишний миг и почувствовал себя просителем. А может, просто датчик барахлит. Не знаю. Раньше бы и не заметил.

Внутри пахло кондиционером и кофе из дорогого зернового аппарата. И ещё чем-то – тем нейтральным ничем, каким пахнут офисы такого разбора, чтобы с первого вдоха стало ясно: чужой мир, тут не твои правила. На мне это работало тоже. Раньше.

Пол в холле – тёмный полированный камень, в нём отражались лампы с потолка. Шаги звучали чётче, чем надо бы. Расходники шли тихо, вдоль стен, вжимаясь. Я пошёл посередине.

Охрана – за турникетом. Двое. Один листал планшет, второй смотрел в стену с лицом человека, который тут уже отсидел лишние три часа и ещё четыре отсидит. На меня ни тот ни другой толком не глянул. Да и с чего бы. Расходник для них не лицо – жетон, цифры на бейдже, и всё. Жетон пропикал, турникет впустил. В базе я, надо думать, до сих пор висел как «статус неопределён», ну или «архив, дело не закрыто». Значит, с прохода автоматом не сняли.

«Удача или план?» – встрял тот, новый голос. Молодой. Ироничный. Прицепился ко мне после «Глухаря», а откуда именно взялся – я пока не разобрал.

Я не ответил. Удача и план неотличимы, пока работают.

На первом этаже – двери без табличек, зона ожидания, кожаные диваны. Пусто. Только чашка с недопитым кофе на подлокотнике – кто-то бросил её наспех. Или давно, кто разберёт. Ни охрана, ни я на неё не посмотрели.

Наверх я пошёл пешком. Не ради разминки – три этажа это ещё и время, а время мне было нужно, чтобы разглядеть стены. Перила из матового металла, холодные под ладонью; я держался за них зачем-то, хотя не устал.

Стены умели улыбаться. Грамоты Министерства в рамках, сертификаты аккредитации, фотографии. Бригады на фоне закрытых аномалий. Командный снимок у туши В-класса – не мелкой, судя по размаху лап, что торчали из кадра по краям. Кто-то с рюмкой на официальном приёме. На одном снимке – Кистенёв, лет пять назад, ещё не седой, смеётся. С краю чужая рука в тёмном рукаве; хозяина обрезали при печати. Больше не партнёр, наверное. Стена не помнила, чья это была рука.

Третий этаж пах иначе. Меньше кофе, больше бумаги и тонера. И звуки другие: клавиатуры стучат за перегородками, кто-то говорит в трубку – ровно, по делу, без задирания голоса к концу фразы. Рабочий этаж, не парадный. Сюда посетителей для вида не водили.

Велизар молчал.

Секретарша сидела у входа в приёмную. Молодая, лет двадцати пяти, тёмные волосы собраны, ногти короткие и без лака – из тех, кто правда работает, а не для картинки. На экране таблицы. Она подняла глаза, и «вы по записи?» было у неё уже наготове – и умерло на полуслове.

Я знаю, как умирают дежурные фразы. Это быстро, меньше секунды. Рот открылся, первый слог пошёл – и её заклинило. Так и осталась с приоткрытым ртом. Листала меня в памяти: сверяла, видимо, с фотографией в траурной рамке, что висела где-то в общем чате гильдии. Сначала не поняла. Потом узнала. Потом испугалась.

Руки замерли над клавиатурой. В пальцах авторучка – она её не выпустила, просто держала.

– Доложите Кистенёву, – сказал я. – Морев пришёл за расчётом.

Она позвонила. Голос почти не дрожал, только под конец, на фамилии. Потом кивнула мне на дверь и смотрела в спину так, как смотрят на то, во что лучше бы не верить.

Кистенёв принял меня сразу.

Это я и записал в счёт первым: не удивился. Не уронил чашку, не побледнел, охрану не вызвал. Значит, такую возможность прикидывал заранее – и не сегодня.

Мелочью тут был я.

Кабинет угловой, окна на набережную и реку. Вода внизу стояла серая, плоская, апрельская – честная вода, без обещаний. На столе два стакана кофе. Один его. Второй – не мне: для гостя, которого ждали до меня, или просто привычка ставить на двоих. Скорее второе. Отметил и гадать не стал. Я так и остался стоять – он мне сесть не предложил, а я не спросил.

Кистенёв сидел прямо, руки сложены на столе. Грузный, седой. Руки тяжёлые, чистые – руки того, кто давно не марает их сам и, похоже, давно ничего от этого не чувствует.

– Живой, – сказал он, разглядывая меня поверх очков. И, помедлив, будто заносил это в графу: – Хорошо. Людей я терять не люблю.

– Я заметил. Полгода искали.

Он не дрогнул. Ничем. Сидел как сидел. Ни облегчения, ни напряжения – рабочее спокойствие.

– Глухарь схлопнулся за тобой, – продолжил он. Снял очки, посмотрел стёкла на свет, надел обратно. – Спасательная операция в смертельной аномалии – это новые гробы. Живых ради одного хоронить я права не имею. Ты бы… – он повёл рукой, будто ставил точку в чужой смете, – на моём месте сделал так же.

– Я не на твоём месте. Я на дне той дыры, куда ты меня отправил.

– Куда тебя отправила Система, – мягко поправил он. – Контракт распределил тебе сектор, не я. Наряд я подписал, да. Подпись, не больше.

Вот тут он меня почти поймал.

Не тем, что я рассердился, – рассердиться это когда голова отключается, а у меня не отключилась. Поймал другим: говорил без злобы и почти без вранья.

Кистенёв не считал себя злодеем. Я видел это по глазам, по тому, как он выговаривал «Система» – ровно, как называют закон природы. Гравитацию. Сезонный разлом. Он был бухгалтер и правда верил, что мир устроен как смета: охотники гибнут по статье расходов, а списанный вроде меня – строка с нулём в графе «оборот».