Никита Черепанов Север

Я сложил газету и убрал её подальше. Рядом с ней всё начинало связываться слишком быстро.

Был поезд. Была ночь. Был север. Была смерть деда. И был жёлтый огонь у путей, который видели не только я.

Он становится проблемой.

Поздно вечером вагон угомонился. Люди спали сидя, привалившись к стенам, с открытыми ртами, с шапками на лицах. В коридоре горела одна лампа. Колёса снова били ровно. За окном иногда мелькали редкие огни разъездов, но поезд не останавливался.

Пахом не спал.

Я это знал, хотя он сидел с закрытыми глазами. У спящего человека лицо расслабляется. У Пахома оно было настороженным, как у зверя под снегом.

— Пахом, — сказал я тихо.

Он открыл глаза.

— Что в ящике?

— Вы упрямый.

— Да.

— Плохо для здоровья.

— Уже слышал.

Он посмотрел на дверь купе, потом на окно. Будто проверил, не слушает ли кто.

— Земля.

Я моргнул.

— Что?

— Земля.

— Вы везёте ящик земли?

— Да.

Я некоторое время молчал.

Потом сказал:

— Ладно. Я слышал много странного за последние сутки. Но это пока уверенно держит первое место.

— Земля с могилы.

Я пожалел, что спросил.

— Чьей?

— Не вашей.

— Прекрасно.

Я откинулся на спинку сиденья и провёл рукой по лицу.

— И зачем вы везёте землю с могилы в Ледовую?

— Не в Ледовую.

— А куда?

— Дальше.

Я медленно опустил руку.

— В Варежск?

Пахом не ответил.

Ответ и не требовался.

В купе стало холоднее. Наверное, из окна тянуло. Старые рамы, плохая замазка, северная линия. Обычное дело.

— Кто вы такой? — спросил я.

— Пахом.

— Не морочьте мне голову.

— Тогда не спрашивайте так, будто хотите простого ответа.

Он наклонился, подтянул ремень на ящике и впервые за всё время убрал руки с крышки.

На дереве ящика были царапины. Старые, глубокие. И одна свежая. Свет от лампы упал на неё под углом, и я увидел знак.

Не рисунок. Не букву. Несколько коротких линий, пересекающихся так, будто кто-то пытался изобразить круг без круга — ломаный, угловатый, неправильный.

Я смотрел на него слишком долго.

Пахом заметил.

— Не знаете? — спросил он.

— Должен?

— Нет.

— Тогда к чему вопрос?

— Просто спросил.

Я резко встал, достал чемодан из-под сиденья и начал искать флягу. Воды там не было. Я и забыл, что не взял. Отлично. Историк, кандидат наук, взрослый человек, едет на север и забывает воду. Зато взял тетрадь. Можно будет записать: Умер от собственной предусмотрительности.

Пахом тихо сказал:

— Вы очень похожи на него.

Я замер.

— На кого?

Он больше не смотрел на меня. Его глаза были опущены на ящик.

— На того, к кому едете.

Пальцы сами сжались на ручке чемодана.

— Вы знали моего деда?

Пахом молчал.

— Я спросил: вы знали моего деда?

— Все кого-нибудь знают.

Я шагнул к нему, и в этот момент поезд снова резко качнуло. Не затормозил — просто вагон бросило в сторону на стыке. Я ударился плечом о полку. Боль отрезвила.

Я сел обратно.

Дышал тяжело. Глупо. Слишком тяжело для такого пустого разговора.

— Послушайте, дед умер, — сказал я тише. — Я еду на похороны. Если вы что-то знаете, говорите прямо.

Пахом поднял на меня глаза.

Впервые в них появилось что-то похожее на жалость. Мне это не понравилось ещё сильнее.

— Прямо там не говорят, Виктор Сергеевич.

— Где — там?

— Куда вы едете.

— В Варежске?

Он отвернулся к окну.

— И в Варежске тоже.

Я хотел выругаться. Уже открыл рот.

Но поезд начал замедляться.

На этот раз плавно, положенно, без визга тормозов. За окном появились первые огни. Низкие, редкие, тусклые. Потом чёрные силуэты построек, забор, водонапорная башня, длинная платформа под снегом.

Проводница прошла по коридору, стуча по дверям.

— Ледовая! Стоянка сорок минут! Кто дальше — вещи не забываем! Ледовая!

Я посмотрел в окно.

Станция Ледовая была именно такой, какой я её представлял, и от этого стало только хуже. Деревянное здание с облупленной вывеской. Две лампы под навесом. Снег до нижних ступеней. Люди на платформе, закутанные так, что лиц почти не видно. Чёрный пар над паровозом. Где-то вдалеке лаяла собака.

Поезд остановился.

Пахом поднялся первым. Ящик он взял легко, хотя до этого держал его так, будто тот был тяжёлым.

— Вы выходите? — спросил я.

— Да.

— Идёте дальше?

— Все идут дальше.

— Хватит говорить загадками.

Пахом остановился в дверях купе.

— Тогда простыми словами: если на Волчьем перевале предложат ехать ночью — не соглашайтесь.

— Почему?

Он посмотрел на меня почти спокойно.

— Потому что ночью там считают не километры.

И вышел.

Я остался стоять посреди купе с чемоданом в руке.

— Да чтоб тебя, — сказал я ему вслед.

Но Пахом уже ушёл в коридор, и поезд вокруг снова наполнился движением: пассажиры снимали узлы, хлопали полки, ругались, искали перчатки, будили детей. Всё стало обычным. Слишком обычным.

Я вышел на платформу последним.

Холод ударил сразу, плотно, без предупреждения. Не тот городской холод, с дымом, стенами и возможностью зайти в подъезд. Здесь холод был открытым. Он не кусал — он занимал место внутри груди, как законный хозяин.

На вывеске над станционным зданием белыми буквами было написано:

ЛЕДОВАЯ

Буквы покрывал иней.

Я поставил чемодан на снег и огляделся.

Пахома на платформе уже не было. Только следы — множество следов, перемешанных, затоптанных, ведущих в разные стороны. Искать среди них его было бессмысленно.

У края платформы, там, где кончался навес, на снегу темнел маленький ком сырой земли. Я заметил его только потому, что рядом всё было белым. Через минуту по нему прошёл носильщик, и след исчез.

У выхода со станции стояли две машины.

Одна — старый ГАЗ-51 с брезентовым верхом, занесённый снегом почти до ступиц.

Другая — чёрная Победа ГАЗ-М20, с включёнными фарами и трещиной на левом стекле.

Возле Победы курил высокий мужчина в меховой шапке. Он смотрел не на поезд и не на толпу.

Он смотрел на меня.

Когда наши взгляды встретились, он выбросил папиросу в снег и поднял руку.

— Виктор Сергеевич?

Я не ответил сразу.

Потому что не знал этого человека.

А он, судя по всему, знал меня.

— Кто спрашивает? — сказал я.

Мужчина подошёл ближе, не торопясь. Снег скрипел под его сапогами сухо, зло. Он был лет сорока или немного старше, высокий, узкоплечий, с длинным лицом и тёмными глазами, которые не задерживались ни на чём дольше положенного. Такие люди кажутся спокойными, пока не заметишь, что они успевают увидеть больше остальных.

На нём был серый полушубок, подпоясанный ремнём, меховая шапка без кокарды и рукавицы из грубой кожи. На левой щеке тянулся тонкий старый шрам — не страшный, но заметный. Будто кто-то когда-то провёл по лицу ножом и в последний момент передумал резать глубже.

— Егор Лаптев, — сказал он. — Анна Николаевна просила встретить.

Я задержал взгляд на его лице.

— Анна Николаевна?

— Ваша сестра.

— Я знаю, кто она.

— Тогда хорошо.

Он сказал это без насмешки. Но мне всё равно не понравилось.

— Откуда вы знаете моё отчество?

Лаптев кивнул на мой чемодан.

— Анна сказала, что приедет Виктор Сергеевич. С чемоданом. В очках. Не любит, когда к нему лезут с расспросами.

— Последнее она добавила от себя?

— Думаю, по памяти.

Я посмотрел на Победу. Машина стояла чуть в стороне от станционного света. Чёрный кузов был весь в серой наледи, на переднем крыле — вмятина, левое стекло перечёркнуто трещиной. Фары горели тускло, как глаза у больной собаки. На бампере висел ком снега, подтаявший и снова схваченный морозом.

— До Варежска на ней? — спросил я.

— До Нижнего поста. Дальше посмотрим.

— Что значит посмотрим?

— То и значит.

Я усмехнулся.

— Замечательно. Я, кажется, попал в край людей, которые считают нормальной речью набор уклончивых обрывков.

Лаптев посмотрел на меня спокойно.

— Здесь длинные объяснения не помогают ехать быстрее.

С этим было трудно спорить, и оттого стало ещё неприятнее.

Я поднял чемодан. Рука уже болела от ручки. На платформе люди расходились быстро, будто станция была не местом прибытия, а дырой, через которую надо успеть проскочить, пока не замёрз. Пахома я не видел. Ни его тулупа, ни ящика, ни сутулой фигуры. Он исчез так ловко, как исчезают люди, которые заранее знают, куда пойдут.

— Со мной ещё кто-то поедет? — спросил я.

— Нет.

— А Пахом?

Лаптев впервые чуть заметно изменился в лице. Не испугался. Не удивился. Просто взгляд на миг стал неподвижным.

— Какой Пахом?

— Старик из поезда. С ящиком.

— Не знаю.

— Удобно.

— Что?

— Ничего.

Я пошёл к машине.

У выхода со станции стоял милиционер в длинной шинели. Молодой, круглолицый, с красными ушами. На ремне висела кобура, слишком новая для его неуверенной осанки. Он смотрел на пассажиров, но не проверял документы. Просто стоял и мёрз с видом человека, которому приказали изображать порядок там, где порядок давно уехал на юг.

На воротнике у него был иней. Имя я разглядел на металлической табличке, приколотой криво: Козлов П. М.

Козлов заметил Лаптева и кивнул ему. Не дружески. Скорее так кивают человеку, которого видят часто и предпочли бы видеть реже.

— Егор, — сказал он.

— Павел.

— На тракт?

— Если пустят.

Козлов перевёл взгляд на меня.

— Родственник?

— Брат Анны Николаевны.

— А-а.

Это а-а мне тоже не понравилось. Слишком быстро в нём всё уложилось: и Анна, и дед, и Варежск, и я. Будто я был не человеком, а недостающей строкой в уже известной ведомости.

— Документы? — спросил Козлов.

Я достал паспорт.

Он взял его окоченевшими пальцами, раскрыл, поднёс к фонарю у входа. Читал медленно, губами. Не потому, что плохо умел, а потому что хотел показать: здесь он имеет право читать медленно.

— Виктор Сергеевич Орлов, — сказал он.

Фамилия прозвучала на морозе чужой.

— Да.

— В Варежск?

— На похороны.

— Знаю.

Я поднял глаза.

— Откуда?

Козлов моргнул. Потом неловко кашлянул.

— Лаптев сказал.

— Он сказал только что. При мне.

Милиционер покраснел ещё сильнее. Лаптев молчал.

Мне захотелось выругаться. Не громко. Просто чтобы стало легче. Но вокруг было слишком много чужих ушей, а я ещё не успел войти в этот северный мир настолько, чтобы позволить ему увидеть мою злость.

— Можно паспорт? — сказал я.

Козлов вернул документ.

— Дорога плохая. На Волчьем перевале заносы.

— Мне уже сообщили.

— Ночью лучше не ехать.

— А день у вас по расписанию выдаётся?

Он посмотрел на меня с обидой.

— Я предупредил.

— Спасибо.

Лаптев взял мой чемодан и поставил его в багажник Победы. Багажник закрылся не сразу; он ударил по крышке ладонью, потом ещё раз плечом. Металл глухо стукнул. Машина пахла бензином, холодной кожей и старым табаком.

Я сел на переднее сиденье.

Внутри было так холодно, что казалось, будто машина не стояла на улице, а ночевала в реке. На панели дрожал маленький круглый прибор. Стекло передо мной было затянуто по краям инеем, и дорога виднелась только через узкую протёртую полоску.

Лаптев сел за руль, проверил подсос, повернул ключ. Двигатель кашлянул, захлебнулся и замолчал.

— Отличное начало, — сказал я.

Он не ответил. Ещё раз повернул ключ. Двигатель снова кашлянул, потом нехотя заурчал. Машина вздрогнула всем кузовом, будто проснулась и сразу пожалела об этом.

— До Варежска далеко? — спросил я.

— Если тракт чистый — шесть часов.

— А если не чистый?

— Тогда как пойдёт.

Я повернул к нему голову.

— Вы все здесь учились в одной школе ответов?

Лаптев включил передачу.

— Нет. Просто вы задаёте вопросы, на которые у дороги своё мнение.

Мы тронулись.

Станция Ледовая осталась за спиной. Фары выхватывали из темноты снег, край дороги, редкие столбы и чёрные стены складов. Потом здания кончились. Появились низкие бараки, засыпанные почти до окон. У одного крыльца стояла женщина с ведром. Она смотрела на машину, пока мы проезжали мимо, и не двигалась. Лицо её было скрыто платком, но я почувствовал взгляд.

— Кто это? — спросил я.

— Не знаю.

— Вы даже не посмотрели.

— В Ледовой много женщин с вёдрами.

— Не сомневаюсь.

Я откинулся на сиденье и попытался согреть пальцы дыханием.

За окраиной дорога стала хуже. Победа шла медленно, осторожно, будто Лаптев не вёл её, а уговаривал. Снег под колёсами хрустел. Иногда машину заносило, и тогда он коротко выравнивал руль без лишних движений. Водил он хорошо. Это было видно по тому, как он почти не боролся с дорогой. Он ей уступал там, где надо, и давил только тогда, когда она позволяла.

— Вы шофёр? — спросил я.

— Иногда.

— А обычно?

— В горсовете.

— Чиновник?

— По хозяйственной части.

— И вас прислали за мной?

— Анна попросила.

— Вы хорошо её знаете?

Лаптев помолчал.

— В Варежске все друг друга знают.

— Я спросил не это.

— Хорошо.

Ответ был короткий. Слишком короткий.

Я посмотрел на него внимательнее. Левая рука на руле, правая у рычага. На безымянном пальце след от кольца, но самого кольца нет. Под ногтями тёмная грязь, въевшаяся глубоко. Не канцелярская рука. И не просто шофёрская. Земля, уголь, масло. Человек, который работает не только бумагами.

— Вы были у деда в последние дни? — спросил я.

— Был.

— Зачем?

— Дрова привозил.

— Горсовет дрова развозит лично?

— Иногда.

— И что, дед сам просил?

— Анна просила.

Я отвернулся к окну.

Фары выхватили деревянный указатель на развилке. Доска была старая, буквы почти съедены снегом, но я успел прочитать:

ВАРЕЖСК — 86

Под ним, ниже, другая стрелка:

ВОЛЧИЙ ПЕРЕВАЛ

И ещё одна, совсем перекошенная:

ст. шахта КРЕСТОВАЯ

Я не успел подготовиться к этому слову.

Крестовая.

Простое название. Вполне обычное для шахты, дороги, высоты, чего угодно. Но в груди что-то сжалось так, будто я проглотил кусок льда.

Я заставил себя смотреть прямо.

— Это туда? — спросил я.

— Что?

— Шахта.

— Старая дорога.

— Работает?

— Нет.

— Давно?

— До войны закрыли.

— Почему?

Лаптев не сразу ответил.

— Выработали.

— Удобное слово.

— Какое есть.

Я усмехнулся.

— В земле редко всё вырабатывают до конца. Обычно бросают, когда становится невыгодно, опасно или когда начальство решает, что отчёты красивее правды.

— Вы правда историк.

— Это оскорбление?

— Наблюдение.

Машина проехала развилку. Указатель исчез в темноте.

Я ещё несколько секунд видел его перед глазами. Чёрные буквы на старой доске. КРЕСТОВАЯ. Снег на верхнем краю. Перекошенный столб.

Ничего особенного.

Я почти поверил.

Минут через двадцать начался лес.

Не тот редкий лес у железной дороги, через который ещё просвечивают огни и столбы. Настоящий северный лес, плотный, чёрный, неподвижный. Фары резали его узкой полосой, но за этой полосой всё оставалось цельной стеной. Снег лежал на ветках тяжёлыми пластами. Иногда какая-нибудь сосна, не выдержав, сбрасывала с себя белую массу, и тогда в темноте глухо шлёпало, будто кто-то прыгал с ветки на землю.

Я не любил лес ночью. Он забирает у человека меру вещей: ствол становится фигурой, камень — зверем, собственный страх — предупреждением.

— Долго до Нижнего поста? — спросил я.

— Часа два.

— А там?

— Будет видно.

— Опять.

— Да.

Я вытащил из кармана письмо Анны. Не развернул. Просто держал в руке.

— Она сильно изменилась?

Лаптев взглянул на письмо, потом на дорогу.

— Анна Николаевна?

— У меня нет другой сестры.

— Изменилась.

— Как?

— Постарела.

Я резко повернул голову.

— Ей тридцать с небольшим.

— На севере это не мешает.

Мне не понравилось, как он сказал. Не грубо. Не жалостливо. Просто как факт. Словно старость здесь измерялась не годами, а количеством зим, которые человек выдержал без права уехать.

— Она здорова? — спросил я.

— Ходит. Говорит. Работает.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— Что с ней?

Лаптев чуть сильнее сжал руль.

— Спросите сами.

— Я спрашиваю вас.

— А я говорю: спросите сами.

В этот раз я промолчал. Не потому что согласился. Просто понял: ещё слово — и я сорвусь. А срываться в машине у человека, который везёт тебя через ночной лес, глупо даже для меня.

Дорога пошла в подъём.

Мотор загудел тяжелее. Победа тряслась, фары подпрыгивали на кочках. Снег становился глубже у обочин, местами лежал почти до капота. Лаптев включил пониженную и наклонился ближе к рулю. Всё его тело стало внимательнее.

— Перевал? — спросил я.

— Нет. Подход.

— А сам Волчий?

— Позже.

— Его ночью не проходят?

— Проходят.

— Но не советуют.

— Много чего не советуют.

— Нестер тоже ехал ночью?

Лаптев впервые посмотрел на меня не мельком, а прямо.

Машина при этом чуть ушла вправо, и он быстро вернул её на колею.

— Откуда вы знаете про Нестера?

— Газета.

— Газеты много пишут.

— В этот раз написали мало. Почтовый грузовик. Три дня назад. Почта и два запечатанных грузовых места для Варежской конторы связи. Водитель Григорий Нестеров, прозвище Нестер. Помощник без фамилии. Машина не прибыла.

Я перечислил всё почти дословно. Сам не знаю зачем. Может, хотел показать, что умею читать внимательнее газетчиков.

Лаптев молчал.

— Его нашли? — спросил я.

— Грузовик нашли.

— Где?

— У старого моста перед перевалом.

— А он?

— Нет.

— Помощник?

— Нет.

— Следы?

— Были.

— Куда?

— В разные стороны.

Я усмехнулся.

— Это как?

— Так, что те, кто смотрел, поссорились.

— Из-за чего?

— Одни сказали, следы шли к лесу. Другие — что к дороге. Третьи — что от моста к машине.

— А вы что сказали?

— Я там не был.

Сказал быстро. Слишком ровно.

— Врёте плохо, Лаптев.

Он не ответил.

— Что было в грузовых местах?

— Не знаю.

— Опять врёте.

— Осторожнее, Виктор Сергеевич.

Голос у него не изменился, но в машине стало теснее.

— Это угроза?

— Совет.

— Я не люблю советы от людей, которые скрывают факты.

— А я не люблю людей, которые едут хоронить деда и уже по дороге лезут туда, куда их не звали.

Вот теперь в его голосе появилась злость. Живая, человеческая. Даже приятная после всех уклончивых ответов.

— Значит, есть куда лезть, — сказал я.

Он резко нажал на тормоз.

Машину повело. Зад качнуло влево, потом вправо. Я ударился плечом о дверцу и выругался.

— Ты что творишь?

Лаптев молча смотрел вперёд.

Я тоже посмотрел.

Фары освещали дорогу.

Поперёк колеи стояли три человека.

Нет, не стояли.

Сначала мне показалось, что это люди. Три тёмные фигуры на белой дороге, неподвижные, вытянутые, в длинной одежде. Одна — ближе к центру, две — по краям. Снег падал между нами и ими, и свет фар делал их плоскими, почти вырезанными из чёрной бумаги.

Я моргнул.

Это были не люди.

Три старых придорожных столба с оборванной проволокой. Наклонённые, покрытые снегом. Обычные телеграфные столбы, какие вдоль рудничных дорог стояли десятками.

Лаптев медленно выдохнул.

— Столбы, — сказал я.

— Вижу.

— Тогда какого чёрта?

Он не ответил сразу.

Потом включил передачу.

— Здесь раньше линия шла к Крестовой. После закрытия шахты часть столбов сняли. Часть бросили.

— И вы их боитесь?

— Я их заметил.

— Нет. Вы испугались.

— Вы тоже.

Я хотел возразить, но не стал. Потому что он был прав, а правоту неприятных людей лучше не трогать без нужды.

Мы поехали дальше.

Столбы остались позади. Но я ещё долго видел их в зеркале, пока они не растворились в темноте: три чёрные фигуры у дороги, которые на мгновение были людьми только потому, что мой мозг решил так быстрее.

Усталость.

Недосып.

Лес.

Письмо.

Смерть.

Этого было достаточно, чтобы увидеть чёрта в каждом пне.

И всё же я спросил:

— На старом мосту тоже такие столбы есть?

Лаптев посмотрел на меня.

— Есть.

— Там нашли грузовик Нестера?

— Да.

— Понятно.

— Что вам понятно?

— Пока ничего. Но хоть что-то начинает пахнуть не только метелью.

Он молчал.

Через несколько минут дорога вышла на открытую низину. Лес отступил, и стало видно небо — тяжёлое, тёмное, без звёзд. Ветер здесь бил сильнее. Снег тянуло по земле длинными белыми полосами, как дым.

Вдали показалось строение.

Низкое, деревянное, с одним освещённым окном.

— Нижний пост, — сказал Лаптев.

У окна двигалась чья-то тень.

Я почувствовал облегчение и сразу не поверил ему. На севере любое освещённое окно кажется спасением, пока не узнаешь, кто ждёт внутри.

Победа подъехала к шлагбауму.

Шлагбаум был опущен.

Возле него стоял человек в тулупе и держал фонарь. Обычный фонарь. Электрический. Я отметил это так быстро, что сам себе стал противен.

Лаптев опустил стекло.

Внутрь ворвался ветер.

— Открывай, Трофим, — сказал он.

Человек с фонарём подошёл ближе. Лицо у него было широкое, обветренное, с густыми бровями и маленькими глазами. На голове — шапка, на шее — вязаный шарф, весь в ледяных катышках.

— Не пущу, — сказал он.

— Трофим.

— Не пущу, говорю.

— Мне в Варежск надо.

— Всем надо. Нестеру тоже надо было.

Лаптев молчал.

Я открыл дверцу и вышел.

Холод сразу залез под пальто. Снег скрипнул под ботинками. После машины воздух казался слишком большим.

— Виктор Орлов, — сказал я. — Еду на похороны деда. В Варежске меня ждёт сестра.

Трофим повернул ко мне голову.

— Знаю.

Конечно, знает.

Я уже начал привыкать, что здесь все знают раньше, чем я успеваю представиться.

— Тогда откройте.

— Нет.

— Почему?

Он поднял фонарь и посветил не мне в лицо, а на дорогу за шлагбаумом.

Там, за полосой света, начинался подъём.

Волчий перевал.

— Потому что после темноты туда сегодня не ходят, — сказал Трофим.

— Кто решил?

— Я.

— У вас есть полномочия?

— Есть шлагбаум.

Лаптев тихо выругался в машине.

Я посмотрел на Трофима. Потом на шлагбаум. Потом на тёмную дорогу за ним.

— Послушайте, Трофим

— Трофимыч, — поправил он.

— Послушайте, Трофимыч. Я ехал почти двое суток. У меня умер дед. Завтра похороны. Мне нужно попасть в Варежск.

— Значит, утром попадёте.

— Земля ждать не будет?

— Земля всех ждёт.

Сказано было без злобы. Даже спокойно. И от этого фраза прозвучала хуже.

Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Горячее, знакомое, полезное.

— Какая, к чёрту, разница, день или ночь? — сказал я. — Дорога та же. Машина та же. Водитель вроде не слепой. Или у вас тут ночью камни размножаются?

Трофимыч посмотрел на Лаптева.

— Резкий.

— Городской, — сказал Лаптев.

— Я здесь стою, — напомнил я.

— Вижу, — сказал Трофимыч. — Потому и не пускаю.

Я шагнул ближе.

— Если это из-за Нестерова, так и скажите.

Трофимыч перестал смотреть на Лаптева.

— А вы откуда про Нестера знаете?

— Все откуда-то знают. У вас тут так принято.

Он не улыбнулся.

Позади скрипнула дверь поста. На крыльцо вышла женщина в ватнике, с платком, завязанным низко на лбу. В руке у неё была кружка. Она была немолодая, но не старая; лицо широкое, бледное, глаза внимательные. Такие женщины на станциях, постах и в больницах обычно знают больше начальства, потому что начальство меняется, а они остаются.

— Трофим, — сказала она. — Пусти их в дом. Замёрзнут же.

— Нина, не лезь.

— Я не лезу. Я говорю.

Она посмотрела на меня.

— Вы Аннин брат?

— Да.

— Тогда идите греться.

Я не успел спросить, откуда она знает. Уже надоело.

Лаптев заглушил мотор.

— Ночуем? — спросил я.

— Похоже.

— Замечательно.

— Можете идти пешком, если хотите доказать дороге свою образованность.

— Очень смешно.

— Я не шутил.

Мы занесли чемодан в домик поста.

Внутри пахло печью, мокрыми валенками, керосином и капустной похлёбкой. После улицы это казалось почти роскошью. У стены стояла железная кровать, рядом стол, две лавки, радиоприёмник, полка с кружками и закопчённая икона в углу. На стене висела карта тракта. На ней красным карандашом был обведён участок перед Волчьим перевалом.