NICOLETTA BALAZ ИСЦЕЛИТЬСЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Месяцами я возвращалась внутрь себя.

Почти каждый день я закрывала глаза и позволяла дыханию снова вести меня за порог, в ту внутреннюю область, которую когда-то скрывала и защищала стена. Я никогда не знала, кого встречу. Иногда появлялась девочка, свернувшаяся в углу; иногда фигура неподвижно стояла перед дверью, сжимая в руках что-то, словно заключавшее в себе всю её историю. Одни девочки узнавали меня сразу, другие долго смотрели с недоверием, будто каждый мой жест должен был доказать им, что на этот раз я не исчезну.

Я находила их в том времени, в котором они остались.

Я садилась рядом, ждала и, когда они были готовы, показывала им настоящее. Говорила, что годы прошли, что опасность не происходит сейчас, что я стала взрослой и наконец могу вернуться за ними. Некоторые почти сразу позволяли мне увести их с собой; другие соглашались лишь на то, чтобы я оставалась на определённом расстоянии, не прикасаясь к ним и не задавая вопросов.

Не все сразу входили в сердце.

Некоторым нужно было встретиться со мной много раз, прежде чем они могли довериться. Им необходимо было увидеть, что я возвращаюсь, почувствовать, что не буду требовать быстрой перемены, и понять, что не убегу, когда боль станет сильнее. Так, встреча за встречей, я сопровождала в настоящее девочку, оставшуюся в собственном прошлом, и давала ей место, где она могла существовать, не будучи снова оставленной.

Каждый раз что-то открывалось.

Иногда это был лишь более глубокий вдох, ослабление напряжения или ощущение, что какая-то часть тела стала чуть мягче. Иногда я чувствовала больше пространства, словно в комнату, остававшуюся закрытой годами, наконец вошли воздух и свет.

И вот после этих месяцев однажды я открыла глаза и посмотрела на комнату вокруг себя.

Стены были прежними. Свет падал на предметы без всякой торжественности, мир не содрогнулся, небо не раскрылось. Никто, войдя в эту комнату и взглянув на моё лицо, не смог бы узнать, какой путь я прошла внутри себя, сколько девочек нашла и сколько раз сидела рядом с ними в тишине, ожидая, когда они наберутся смелости посмотреть на меня.

И всё же я больше не сидела в том же месте, из которого когда-то отправилась в путь.

Я оставалась неподвижной, сохраняя во взгляде не один образ, а след всех этих встреч. Я чувствовала Искру, девочек и свет внутри тела так, как продолжаешь ощущать тепло солнца на коже, даже войдя в комнату. Я почти боялась, что слишком резкое движение, телефонный звонок или внезапный шум жизни могут разрушить это пространство, которое создавалось так медленно.

Я вдохнула.

Потом ещё раз.

Позволила осознанию спуститься от плеч к рукам, от груди к ногам и до самых ступней, стоявших на полу.

Моё тело было здесь.

И я тоже была здесь — полностью присутствующая.

Но я была не одна.

Это было первое, что я по-настоящему поняла.

Внутри меня были все девочки, которых я искала, ждала и сопровождала. Они не были чужими присутствиями и не существовали рядом со мной как отдельные фигуры: они были возрастами моей собственной жизни, эмоциями, потребностями и способами защищать себя, которые теперь могли входить в настоящее, не оставаясь запертыми за преградой.

Мне понадобились месяцы, чтобы войти.

Теперь мне предстояло научиться выходить.

Не возвращаться назад, стирая то, что я пережила, а снова входить в жизнь, неся с собой всё, что встретила.

Эта мысль казалась почти абсурдной.

Как снова мыть посуду после путешествия через собственный внутренний мир?

Как ответить на телефонный звонок, приготовить ужин или слушать ребёнка, который что-то тебе рассказывает, после того как ты встретила версии самой себя, молчавшие годами?

Как войти в комнату, полную людей, когда внутри тебя только что открылось место, которого никто не может увидеть?

А мир тем временем продолжал жить, и, возможно, именно это потрясало сильнее всего.

Жизнь снаружи меня не ждала.

Нужно было заботиться о детях, слушать людей, решать проблемы и выполнять обязанности, которые не останавливаются перед глубиной внутреннего переживания. Дни часто начинались раньше, чем я была к ним готова, и заканчивались прежде, чем я успевала до конца понять то, что почувствовала. Были слова, сказанные слишком быстро, комнаты, которые нужно было привести в порядок, шум, просьбы, усталость и всё то, из чего состоит обычная жизнь.

Мир оставался именно там, где я его оставила.

А я — нет.

Я медленно поднялась и, поднимаясь, почувствовала что-то новое, почти неуловимое.

Это не был свет.

Не видение.

Не голос.

Это было тонкое пространство между тем, что происходило, и тем, как я отвечу; между ощущением и немедленной потребностью избавиться от него; между услышанным словом и реакцией, которая ещё совсем недавно взорвалась бы прежде, чем я успела бы её заметить.

Тогда я ещё не знала, что это можно назвать присутствием.

Я лишь чувствовала, что внутри меня открылось пространство и что, возможно, в нём я могу выбирать.

Я обнаружила, что трансформация совсем не имела того шума, который я себе представляла. Я думала, что измениться — значит почувствовать огромную силу, однажды проснуться полностью свободной от всего, что носила в себе, или внезапно стать другой женщиной.

Но всё началось почти беззвучно.

С того, как я дышала прежде, чем ответить.

Со времени, которое могла позволить себе, когда что-то причиняло боль.

С того, что, когда приходило какое-то ощущение, я больше не пыталась немедленно заставить его исчезнуть.

По-настоящему эта перемена впервые проявилась в самый обычный день.

Я почувствовала напряжение в груди.

Раньше я сразу подумала бы:

Это должно пройти. Я не хочу так себя чувствовать. Что со мной не так?

Но в тот раз я остановилась.

Направила внимание в это место и, даже не планируя этого, спросила:

«Кто здесь?»

Сам вопрос удивил меня.

Я не была на сессии с Кармен, не готовилась войти во внутренний мир и не закрывала глаза в поисках девочки. Я находилась посреди обычного дня, окружённая делами, и всё же что-то внутри меня ответило на напряжение совершенно новым способом.

Кто здесь?

Не:

Что со мной?

Не:

Почему я так себя чувствую?

Не:

Как мне сделать, чтобы это прекратилось?

Спросить «кто здесь?» означало допустить, что за ощущением может быть история, которую нужно услышать прежде, чем устранять проблему.

И тогда я поняла: девочки не остались в тех месяцах, когда я встречалась с ними с закрытыми глазами.

Они вернулись вместе со мной.

Я не видела их постоянно и не слышала голосов из другого мира. Всё было гораздо проще и именно поэтому глубже: я научилась замечать, что внутри реакции может жить история, внутри страха — защита, внутри гнева — нарушенная граница, а внутри молчания — часть, которая когда-то научилась не говорить.

Язык IFS помогал мне придавать форму тому, что я переживала. В этой модели психика представляется естественно состоящей из частей, каждая из которых обладает своими эмоциями, убеждениями и функциями; задача состоит не в том, чтобы уничтожить их, а в том, чтобы выстроить с ними иные отношения, чтобы им больше не приходилось оставаться запертыми в крайних ролях.

Это была терапевтическая модель, а не доказательство существования внутри мозга отдельных сущностей.

Для меня же она давала слова, способные сопровождать переживание, которое я почувствовала ещё до того, как смогла его понять.

В такие моменты я не думала о теории.

Я просто думала:

Я слышу вас.

И этого было достаточно, чтобы изменить всё.

До этого я представляла трансформацию как нечто, чего нужно достичь: точку, полное исцеление, чёткую линию, разделяющую «до» и «после».

Теперь я начинала понимать, что, возможно, мы меняемся не тогда, когда становимся кем-то другим, а тогда, когда перестаём оставлять самих себя во время собственной жизни.

Возвращение не стало моментом, когда все мои части слились и исчезли.

Это был момент, когда я поняла, что могу нести их с собой, не становясь раздробленной; что могу быть взрослой женщиной и одновременно чувствовать страх девочки; быть сильной и признавать хрупкую часть; любить и испытывать гнев; продолжать жить даже тогда, когда что-то внутри меня дрожит.

Мне больше не нужно было выбирать, какая версия меня заслуживает права существовать.

Я могла вместить их всех.

Для меня именно это означало целостность: не стать одним голосом, а стать достаточно вместительной, чтобы слышать весь хор, не позволяя ни одному голосу занять всё пространство.

С этого момента я начала смотреть на тело по-другому.

Комок в груди, давление в голове, внезапная скованность или ощущение пустоты не обязательно были посланиями, которые нужно понимать буквально, и не являлись доказательством существования определённого воспоминания.

Эмоции и стрессовые реакции могут изменять дыхание, сердцебиение, мышечное напряжение, внимание и то, как мы воспринимаем происходящее внутри тела.

Но я не пыталась найти скрытый диагноз в каждом ощущении.

Я искала отношения.

Если грудь сжималась, я старалась слушать.

Если приходила головная боль, я останавливалась прежде, чем начать с ней бороться.

Если гнев казался несоразмерным происходящему, я спрашивала себя, какую границу он пытается защитить.

А если внезапно я переставала чувствовать что-либо вообще, то старалась слушать и это ничто, вспоминая девочек холода и то время, которое им было необходимо.

Ответ приходил не всегда.

Иногда появлялся образ.

Иногда ощущение или слово.

Иногда существовала только тишина.

А порой, казалось, не происходило вообще ничего.

Мне пришлось научиться тому, что внутренний мир — не машина, в которую можно поместить вопрос и немедленно получить истину.

Но даже когда ничего не приходило, я могла оставаться.

И именно это было переменой.

Месяцами я возвращалась внутрь себя, чтобы искать девочек.

Теперь я училась оставаться с ними и во время самой жизни — когда разговаривала, работала, заботилась о своих детях и проходила через неизбежное напряжение обычных дней.

Искра появлялась не каждый раз, и мне больше не было нужно, чтобы она появлялась.

Её присутствие оставило внутри меня нечто, что больше не зависело от видения света или появления образа.

Она научила меня жесту, который казался простым и одновременно был огромным:

остановиться,

повернуться внутрь,

не нападать,

не изгонять,

не пытаться немедленно исправить то, что я чувствовала.

Слушать.

Так порог перестал быть местом, которое я переходила только во время внутренних встреч, и начал жить в моих обычных днях.

Каждая реакция могла стать маленькой дверью.

Каждая эмоция — проходом.

И каждый раз, когда я выбирала остаться вместо того, чтобы убежать, я вновь переступала этот порог.

Но теперь по другую сторону я не всегда находила стену.

Иногда я находила себя.

Именно там началась настоящая трансформация.

Не только во время первой сессии, не только в свете и не только в те месяцы, когда я встречалась с девочками, а в том, как каждый день возвращалась в жизнь, стараясь больше не оставлять их позади.

Присутствие не означало всегда оставаться спокойной, никогда не злиться или сразу понимать каждую эмоцию.

Оно означало замечать, что что-то во мне сдвинулось, и, когда это было возможно, дать этому несколько мгновений прежде, чем реагировать.

Оно означало не превращать каждое ощущение в абсолютную истину, но и не обращаться с ним как с врагом, которого нужно уничтожить.

Так я начала понимать, что слушать — не значит подчиняться.

Я могла слышать гнев и не причинять боль.

Признавать страх и не позволять ему решать всё.

Принимать девочку, стремившуюся к совершенству, и не отдавать ей снова право принимать каждое решение.

Уважать холод и при этом не оставаться неподвижной навсегда.

Части могли говорить.

Но мне больше не нужно было исчезать внутри их голосов.

Я могла оставаться.

Слушать.

И выбирать.

Возможно, именно это было самым большим различием между женщиной, которая несколько месяцев назад стояла перед стеной, и женщиной, которая теперь пыталась полностью вернуться в мир.

Раньше мои реакции приходили как законченные истины, и я погружалась в них, даже не замечая перехода.

Теперь хотя бы иногда мне удавалось почувствовать пространство, в котором я могла встретиться с ними.

Это не было завершённым исцелением.

Это было началом отношений.

Стена защищала девочек, не позволяя мне добраться до них тогда, когда я ещё не была готова.

Искра сопровождала меня к ним, а в последующие месяцы сердце давало пространство, в котором они могли выйти из времени, где оставались застывшими, и вернуться в настоящее.

Теперь мне предстояло принести всё это в повседневную жизнь.

Первая сессия открыла дверь.

Месяцы рядом с девочками научили меня входить.

Но именно жизнь должна была научить меня больше её не закрывать.

Вернуться означало именно это:

открыть глаза, не закрывая снова внутренний мир;

войти в жизнь, не оставляя тех, кого я встретила;

заботиться о детях, доме, отношениях и повседневных проблемах, продолжая помнить обещание, которое я дала девочкам:

«Теперь я здесь. И я не уйду.»

Это обещание не требовало от меня совершенства.