NICOLETTA BALAZ ИСЦЕЛИТЬСЯ

Когда последняя полоска стали исчезла в земле, всё остановилось. Это было не просто завершение образа, а внезапная и абсолютная остановка, словно весь мой внутренний мир — каждая клеточка тела, каждое погребённое воспоминание, каждый древний удар сердца и каждый вдох, задержанный на годы, возможно, на десятилетия, возможно, навсегда, — в один и тот же миг прекратил движение.

Я оставалась неподвижной, всё ещё прижимая ладони к ушам, с закрытыми глазами и дыханием, застывшим где-то между грудью и горлом. Передо мной, там, где ещё мгновение назад возвышалась эта сияющая и непроницаемая стена, теперь открывалось пространство, которого я никогда прежде не видела.

Казалось, воздух изменил свою плотность, стал гуще, живее, почти электрическим. У меня было ощущение, будто он касается моей кожи изнутри, словно я больше дышала не только лёгкими, но каждой частью тела, а вокруг меня тишина расширялась, занимая место, которое ещё совсем недавно принадлежало стали.

Даже время утратило привычную форму. Больше не существовало «до» и «после»: прошлое, настоящее и всё то, чего я никогда не смогла прожить, словно согнулись друг над другом, наложившись в едином мгновении, которое принадлежало уже не хронологии моей жизни, а чему-то более глубокому.

Судьбе.

Казалось, событие, оставшееся подвешенным в какой-то далёкой точке моей истории, замёрзшее в месте, куда я никогда не могла добраться, наконец обрело смелость произойти. Я чувствовала, что происходящее принадлежит не только разуму, но затрагивает и тело: то тело, в котором переживания могут оставлять эмоциональные и чувственные следы даже тогда, когда сознание не хранит ясного воспоминания; то тело, которое может удерживать в себе то, чего было слишком много, что случилось слишком рано, оказалось слишком сильным или слишком болезненным, и которое не забывает, а терпеливо ждёт момента, когда сможет открыться, не будучи вновь раненным.

Ждёт, когда почувствует себя достаточно защищённым.

В поливагальной теории термин нейроцепция используется для описания того, как нервная система может распознавать сигналы безопасности или опасности без участия сознательной оценки. Это понятие помогает рассказать о том, что я пережила, хотя некоторые научные аспекты этой теории до сих пор остаются предметом дискуссий.

Тогда я не знала этого слова и ничего не знала ни о нейроцепции, ни о регуляции, ни о защитных реакциях. Я чувствовала лишь возвращение зова священного, словно храм моего внутреннего мира, остававшийся закрытым и охраняемым всю мою жизнь, после бесконечного ожидания начинал медленно распахивать свои двери.

В том месте, где исчезла стена, земля едва заметно задрожала. Движение было таким тонким, почти неуловимым, что я могла бы принять его за впечатление, если бы не почувствовала, как оно прошло по моей спине дрожью, пришедшей из места более древнего, чем само моё тело.

Это был не страх, а узнавание.

Словно что-то внутри меня после долгих лет, проведённых во тьме, наконец подняло лицо и прошептало:

Сейчас. Наконец-то сейчас.

Изменился и свет. Я не смогла бы сказать, откуда он исходил: не было ни солнца, ни ламп, ни какого-либо видимого источника, и всё же пространство передо мной становилось светлее. Свет был мягким и одновременно более интенсивным: он не ослеплял, а окутывал всё вокруг, словно невидимая рука медленно поднимала завесу между мной и тем, чего я всегда боялась увидеть.

И тогда у меня возникло ощущение, что что-то внутри меня — то, что годами хранило и защищало то, к встрече с чем я ещё не была готова, — наконец приняло решение. Не я силой открыла этот порог: сама моя система признала, что теперь может показать мне то, что до этого момента оберегала.

Я почувствовала это как первую трещину в ночи, способную впустить божественное, как первый вдох моего внутреннего мира, возвращавшегося к жизни.

Я ожидала увидеть пустоту, возможно, тропу, пространство, которое нужно будет пройти, или незнакомый пейзаж, который мне предстояло научиться понимать.

Но когда стены больше не было, ничего этого не появилось.

Появились они.

Девочки.

Они были там все, рядом друг с другом, в разном возрасте. Они не пришли пешком и не появлялись медленно одна за другой: как только пространство открылось, они уже стояли там, словно всё это время оставались за стеной — неподвижные и молчаливые, ожидая, когда я наконец стану способна их увидеть.

На мгновение я перестала дышать. Я смотрела на них и чувствовала, что они тоже смотрят на меня, не двигаясь, словно ни одна из них ещё не знала, можно ли довериться женщине, которая только что появилась перед ними.

Они были похожи на безмолвный хор, вышедший из тени, на звёзды, зажигающиеся в небе, которое ты считал погасшим, на души, возвращающиеся из слишком долгого изгнания. Это были части меня, оставшиеся на коленях во тьме, застывшие в одной и той же точке моей истории и ожидавшие моего возвращения.

Они ничего не сказали, и всё же их присутствие заполнило всё пространство.

Я почувствовала — не разумом, а тем глубоким знанием, которое рождается непосредственно в теле, — что эти образы придавали форму чему-то, что внутри меня никогда не имело слов. Что-то оставалось сохранённым в глубокой области моей истории, там, где переживания могут оставлять эмоциональные, ассоциативные и телесные следы даже тогда, когда мы ещё не способны рассказать о них.

Девочки были видимой формой того, что оставалось невидимым: того, что сохранила тишина, что защищала боль и что спрятала стена, чтобы никто не смог снова добраться до них и ранить.

Я почувствовала это как возвращение моих внутренних «я» в храм моего сердца, словно то, что когда-то было рассеяно, начинало вновь собираться перед моими глазами, фрагмент за фрагментом, образуя священную мандалу.

На языке IFS позднее я научусь узнавать в них части: аспекты моего внутреннего мира, оставшиеся связанными с различными эмоциями, потребностями и моментами моей истории. Но в тот миг мне не нужно было давать им определения, понимать их или находить теорию, способную вместить их.

Они были там.

И я наконец их видела.

У самой маленькой были огромные блестящие глаза — широко раскрытые и неподвижные, — в которых жила настолько древняя боязнь, что казалась почти священной. Это был не внезапный страх того, кто только что увидел нечто ужасное, а страх, превратившийся в дом, проживший в ней так долго, что смешался с самим способом её существования.

Глядя на неё, я почувствовала, что никто никогда по-настоящему не умел услышать этот страх. Никто не опускался перед ней на колени, никто не спрашивал, что произошло, и никто никогда не говорил ей:

Теперь ты больше не одна.

Рядом с ней стояла девочка немного постарше, с напряжённо вытянутыми вдоль тела руками и прямой, собранной, словно сдерживаемой осанкой. Казалось, она слишком рано научилась ничего не просить, не мешать, не занимать слишком много места и не плакать достаточно громко, чтобы её услышали.

Она научилась существовать как можно меньше.

Эта скованность была не холодностью, а дисциплиной выживания; так она пыталась стать невидимой, надеясь, что невидимость сможет защитить её от того, с чем она была не в состоянии справиться.

У другой девочки взгляд был потерянным. Она не смотрела ни на меня, ни на остальных: её глаза словно были прикованы к чему-то, чего уже не существовало, но что для неё продолжало происходить. Словно она осталась запертой в мгновении, зависшем во времени, — мгновении, которое оставило во мне след, но которое мой разум никогда не смог превратить в историю.

Её тело находилось там, рядом с другими, но часть её взгляда словно всё ещё оставалась где-то в другом месте — невероятно далёком и одновременно пугающе близком.

А затем была она — девочка, которая смотрела мне прямо в глаза.

Её взгляд достиг меня с абсолютной точностью. В нём не было ни гнева, ни обвинения, ни даже явной просьбы; только прозрачная, почти невыносимая ясность, истина, хранившаяся так долго, что сама стала светом.

И этот свет пронзил меня.

Я почувствовала, что эта девочка несла в себе нечто, годами ожидавшее, когда во мне появится достаточно устойчивости, достаточно присутствия и достаточно любви, чтобы я смогла встретиться с этим и не быть поглощённой. Она не отвела глаз, а продолжала стоять передо мной, словно хотела узнать, останусь ли я на этот раз; посмотрю ли на неё по-настоящему; смогу ли увидеть её боль и не убежать; хватит ли мне сил принять её, не требуя, чтобы она стала другой.

Я почувствовала это как собственную историю, которая наконец преклонила передо мной колени и просила быть признанной.

И тогда я поняла.

Не благодаря рассуждению и не потому, что кто-то мне это объяснил. Я поняла в одно мгновение, с ясностью, прошедшей через всё тело от головы до ног и внезапно осветившей всё.

Стена никогда не стояла там для того, чтобы остановить меня.

Она была там, чтобы защищать их.

Этих девочек.

Моих внутренних девочек.

Годами, возможно, всю мою жизнь, эта стена хранила их, словно безмолвный, верный и неутомимый страж. Он неусыпно охранял их, удерживая вдали всё, что могло добраться до них и снова причинить боль: страдание, воспоминания, образы и эмоции, слишком сильные, чтобы их можно было вместить.

Он не подпускал даже меня — не потому, что не хотел позволить мне встретиться с ними, а потому, что очень долго я сама была слишком маленькой, слишком хрупкой и слишком одинокой, чтобы выдержать тяжесть того, что они несли.

Стена ждала, пока я вырасту, пока стану способна оставаться, пока научусь смотреть без осуждения и пока моё присутствие не станет достаточно устойчивым, чтобы я больше никогда их не покинула.

Только тогда эта огромная стальная стена полностью изменила свой смысл в моих глазах. Она больше не была тюрьмой, барьером, который нужно разрушить, или врагом, не позволявшим мне войти в свой внутренний мир.

Она была защитой.

Она была убежищем для самых уязвимых частей меня, образом чего-то, что годами безмолвно трудилось, чтобы я не была захлёстнута тем, к встрече с чем ещё не была готова.

Стена сделала всё, что могла.

Она превратила любовь в сталь.

Я почувствовала её как любовь, которая становится стеной, чтобы охранять мою судьбу; любовь, которая бодрствует незримой, сопротивляется, ничего не требуя, остаётся на своём месте столько, сколько необходимо, и, несмотря ни на что, не покидает.

Внезапно головная боль, пустота, расстояние, месяцы, проведённые без единого образа, медленное приближение той тёмной формы, её величие и холодная блестящая поверхность приобрели совершенно иной смысл.

Всё словно принадлежало одному и тому же языку.

Я не могла знать физическую причину моей головной боли, но в моём внутреннем мире эта боль выполняла функцию сигнала остановки, словно что-то удерживало меня на пороге и просило не идти дальше, пока я не буду готова.

Пустота была не отсутствием, а защитой.

Тишина была не отказом, а ожиданием.

Расстояние было не разделением, а необходимым пространством, благодаря которому я могла приблизиться и не быть захлёстнутой.

Всё говорило через символы, образы, ощущения и внутренние движения там, где слова ещё были недоступны. Я чувствовала это как древний код, высеченный в моей плоти, код, который тело хранило всю жизнь и который лишь теперь начинал позволять себя расшифровывать, словно впервые вслух читая историю, которую всегда носило внутри себя.

Наконец я поняла и то, почему слова Кармен достигли стены с такой точностью, которую ни одна из нас не могла предвидеть:

«Когда мы будем готовы сложить оружие, мы снова поговорим».

Эти слова не победили защиту, не приказали стене исчезнуть и не пытались заставить её отступить силой. Они сообщили Стражу, что, возможно, больше нет необходимости сражаться; что больше некого отталкивать и что перед ним находится не захватчик, а женщина, вернувшаяся, чтобы встретиться с тем, что принадлежит ей.

Для меня эти слова стали сигналом безопасности. Спокойное и надёжное присутствие другого человека может помочь нам регулировать эмоции и реакции на стресс: это называют корегуляцией.

Но тогда я не воспринимала это как научное объяснение.

Я чувствовала, что наконец меня поддерживает присутствие, которое не позволит мне упасть, что меня видит сердце, которое не отведёт взгляда. Словно Кармен, оставаясь рядом со мной, позволила и мне самой остаться рядом с моими девочками.

Тогда что-то выровнялось в самой глубине; что-то перестало сражаться и признало, что мы больше не на войне.

Стена задышала не потому, что была побеждена, а потому, что почувствовала себя понятой.

Оружие было и его, и моим: его защиты и моя настойчивость, его необходимость оберегать и моя необходимость войти. Так долго мы стояли друг напротив друга, не понимая, что оба пытались спасти одних и тех же девочек.

Я хотела добраться до них.

Он хотел не допустить, чтобы их снова ранили.

Когда в это пространство вошло чувство безопасности, борьба закончилась. Стражу больше не нужно было держать порог закрытым: он наконец мог отступить и доверить их мне.

Перед этими девочками я почувствовала всё величие происходящего. Я не просто преодолела преграду.

Мне что-то передавали на хранение.

Стена доверяла мне тех, кого защищала вместо меня. Словно через пространство, оставшееся после того, как она опустилась, Страж говорил мне:

Я хранил их до тех пор, пока ты не была готова. Теперь смотри на них, слушай их и больше никогда не оставляй.

Я оставалась там, перед ними. Я ещё не знала, как смогу им помочь, не знала их историй и не знала, что они расскажут, какую боль несут и какая часть моей жизни всё ещё связана с ними.

Но впервые мне не нужно было знать всё.

Мне нужно было лишь остаться, увидеть их и признать, позволив своему присутствию достичь их там, куда прежде не удавалось добраться никому. Мне нужно было показать им, ещё не произнеся ни единого слова, что на этот раз я не исчезну, не закрою глаза перед их болью и больше не оставлю их одних за стеной.

В тот момент я поняла, что что-то внутри меня решило: я готова. Готова видеть, чувствовать и по-настоящему войти в свой внутренний мир, но прежде всего — готова не убегать от того, что мне предстоит встретить.

Это и был настоящий порог.

Первый.

Самый важный.

Только теперь я понимала, что переступить его не означало завоевать скрытую территорию.

Это означало вернуться к ним.

Стена не была препятствием, не исключала меня, не наказывала и не пыталась помешать моему исцелению. Она охраняла самые хрупкие части меня до того дня, когда я стану способна защищать их чем-то ещё более сильным, чем сталь:

моим присутствием.

Стена не была моим врагом.

Он был их Стражем.

И в тишине он ждал всю жизнь, пока я вернусь.

ИСКРА — СТРАЖ, КОТОРЫЙ ОБРЕТАЕТ ИМЯ

За стеной были они — девочки.

Я видела, как они появились одна рядом с другой, в разном возрасте, неподвижные в том месте моего внутреннего мира, где время словно остановилось. Теперь, когда сталь исчезла в земле и пространство передо мной наконец открылось, я понимала, что эта стена была возведена не для того, чтобы не позволить мне войти, а для того, чтобы защищать их.

Они оставались там, укрытые за сияющей преградой, далеко от меня и, возможно, даже далеко от самого времени. Глядя на них, я чувствовала, словно часть моей истории продолжала безмолвно дышать, пока я росла, жила, становилась женщиной, женой и матерью, не подозревая, что внутри меня всё ещё существует это место и что эти девочки всё это время продолжали ждать меня.

Они не двигались. Некоторые смотрели на меня, другие словно по-прежнему были обращены к чему-то, чего я не могла видеть, будто перед их глазами продолжала разворачиваться сцена из далёкого прошлого. И всё же, наблюдая за ними, я чувствовала нечто, что пока ещё не могла полностью выразить словами.

Мне не нужно было, чтобы они рассказывали мне, кто они.

В тот момент, когда мой взгляд встречался с их взглядами, что-то внутри меня узнавало их.

Это не было упорядоченным воспоминанием, историей, которую я могла бы рассказать от начала до конца, или последовательностью событий, ясно расположенных в памяти. Это было другое знание — сотканное из ощущений, образов и эмоций, которые словно предшествовали мысли, будто я читала книгу, написанную не словами, а глазами этих девочек, их позами, задержанным дыханием и тем, как каждая из них занимала своё место в пространстве.

Сегодня я знаю, что существуют формы имплицитной памяти: усвоенные реакции, ассоциации и способы реагирования, способные влиять на наше поведение, не проявляясь как осознанные воспоминания, которые легко пересказать. Однако это не означает, что каждый внутренний образ следует считать точной фотографией забытого события; он может быть также символическим способом, посредством которого разум организует эмоции, ощущения и значения, до которых трудно добраться одними словами.

Тогда я ещё не знала этих различий. Я просто смотрела на этих девочек и чувствовала, что что-то внутри меня узнаёт их.

Я чувствовала их страх, одиночество и боль, запертую в их телах. Я ощущала, что некоторые из них всё ещё были связаны с моментами моей истории, которые я, став взрослой, пережила, оставила позади или, возможно, даже забыла, но которые для них так и не закончились. Для меня время шло вперёд, но не для них: пока я продолжала жить, часть этих девочек оставалась неподвижной в том самом мгновении, когда что-то сломалось.

Это было похоже на взгляд через окно, открытое в прошлое, где по ту сторону сцена так никогда и не завершилась.

Пока я смотрела на них, внутри меня начало раскрываться понимание, которого я не искала и которое, тем не менее, обладало ясностью чего-то, что я словно знала всегда: моей задачей будет добраться до них, войти в это остановившееся время и вывести их оттуда.

Мне предстояло вернуть их в настоящее, помочь им почувствовать, что годы прошли и то, что держало их в плену, больше не происходит.

Мне предстояло вернуть их сюда.

Сейчас.

Даже когда разумом мы знаем, что опасность или тяжёлое переживание остались в прошлом, некоторые сигналы, связанные с пережитым, могут продолжать автоматически вызывать эмоциональные и телесные реакции. Не всегда достаточно просто сказать себе, что всё закончилось: тело должно суметь почувствовать настоящее как действительно и достаточно безопасное место.

На языке IFS этим девочкам нужно было встретиться со мной взрослой, посмотреть мне в глаза и обнаружить, что время прошло, жизнь продолжилась и теперь по другую сторону их боли существует кто-то, кто способен приблизиться, не убегая, и остаться, не покидая их.

Этим человеком была я.

Я больше не была той хрупкой и одинокой девочкой, которая разделяла их страх. Я стала взрослой. Я могла приблизиться, выслушать и остаться рядом с ними даже перед лицом того, что они могли мне показать. Теперь я наконец могла произнести слова, которые, возможно, никто не сумел сказать тогда, когда они были нужны больше всего:

«Всё закончилось. Ты в безопасности. Теперь я здесь.»

Это осознание прошло через меня, словно безмолвное обещание. Я почувствовала, что путешествие, которое месяцами пыталась начать, сидя перед пустотой и головной болью, на самом деле начиналось только сейчас.

Я хотела войти в свой внутренний мир, не зная, что войти в него будет означать встретиться с самой собой множество раз — в разных возрастах и в разных местах моей истории. Я искала дверь, а за этой дверью нашла множество себя.

И всё же, глядя на девочек и чувствуя, как во мне растёт желание приблизиться к ним, я ясно поняла, что пока ещё не могу сделать шаг в их сторону.