Полная версия:
NICOLETTA BALAZ ИСЦЕЛИТЬСЯ
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Сначала мне предстояло встретиться с кем-то другим.
С присутствием, которое находилось в этом месте задолго до моего появления и охраняло их тогда, когда я даже не знала об их существовании.
Многие внутренние реакции, которые кажутся нам препятствиями, можно понимать и как защитные стратегии, возникшие в моменты, когда что-то воспринималось как слишком сильное или угрожающее. В модели IFS такие переживания представлены как защищающие части: с ними не борются, их не уничтожают и не заставляют исчезнуть, а приближаются к ним и слушают, стремясь понять их намерение и то, чего они боятся, что может произойти, если они перестанут выполнять свою работу. Такова терапевтическая концепция IFS, и она не является доказательством того, что части представляют собой отдельные сущности внутри мозга.
Тогда я ещё не до конца осознавала глубину этого понимания.
Я знала лишь одно: хотя огромная стальная стена была поглощена землёй, присутствие, воздвигнувшее её, не исчезло вместе с ней.
Стены больше не было.
Но Страж оставался.
Это понимание пришло без всяких рассуждений — ясное и безмолвное. Пространство передо мной было открыто, девочек наконец можно было увидеть, но за этой тишиной я всё ещё ощущала нечто, продолжающее стоять на страже. Казалось, функция стены покинула сталь, но не покинула этого места, словно вышла из формы, которую принимала все эти годы, и теперь обнаружила присутствие, жившее внутри неё.
У него не было лица, на которое я могла бы посмотреть, ни глаз, в которых могла бы узнать себя. У него не было голоса, тела или определённой формы, которую я могла бы описать, и всё же я ощущала его в своём внутреннем пространстве с удивительной ясностью.
Он был словно дыханием, которое будто не принадлежало мне и в то же время жило внутри меня; тонкой вибрацией, проходившей сквозь пространство, едва ощутимым теплом и присутствием, которое не пугало, но продолжало охранять.
Его молчание не было пустотой.
Это было внимательное, древнее и терпеливое ожидание.
Страж опустил стену, но не покинул своего поста.
Несколько мгновений я оставалась там, вслушиваясь в это присутствие и не зная, что делать. Никто не учил меня разговаривать с тем, кто месяцами проявлялся в виде боли, пустоты, а затем огромной стальной стены, настолько высокой, что она закрывала весь горизонт. Я не знала, какие слова использовать и смогу ли вообще получить ответ.
Но я уже начинала понимать, что в этом месте вопросы не всегда рождаются в уме. Некоторые словно приходили сами, поднимаясь из глубины, где будто существовали всегда и ждали лишь того момента, когда смогут быть произнесены.
И тогда, почти не принимая решения, я спросила его:
«Как тебя зовут?»
До сих пор меня поражает простота этого вопроса. Я не спросила, кто он, зачем построил стену или чего хочет от меня. Я не спросила, почему месяцами не позволял мне видеть и почему использовал боль, чтобы удерживать меня на расстоянии.
Я спросила его имя.
Возможно, каким-то образом, которого тогда ещё не понимала, я уже перестала видеть в нём препятствие. Спросить, как его зовут, означало признать, что за этой защитой может находиться тот, с кем можно вступить в отношения, присутствие, которое не нужно побеждать — с ним нужно встретиться.
На самом деле я не ожидала ответа. Я даже не знала, может ли у Стража быть имя: ещё совсем недавно он был стеной, огромной преградой, закрывавшей мне всякий доступ к внутреннему миру, и я никогда не представляла, что он может быть чем-то большим, чем выполняемая им функция.
Я прислушалась.
Я не услышала голоса, не прозвучало ни одного слова, и передо мной не появилось написанное имя. Несколько мгновений существовали лишь тишина и темнота за закрытыми веками.
А потом что-то начало загораться.
Перед моими глазами появились искры.
Маленькие живые огоньки вспыхивали и гасли один за другим, словно крошечные осколки звёзд, зависшие в темноте. Они появлялись в одном месте, исчезали и снова возникали чуть дальше, рисуя во мраке лёгкие движения, почти танец. Некоторые сияли лишь мгновение, другие оставались зажжёнными достаточно долго, чтобы я могла следить за их мерцанием, и я смотрела на них, не в силах отвести внимание.
Разум перерабатывает опыт не только посредством языка: мысленные образы, эмоции и телесные ощущения могут становиться средствами, через которые мы представляем то, что переживаем внутри.
Я не знала, чем с научной точки зрения были эти маленькие огоньки. Я знала лишь, что они появились после одного совершенно определённого вопроса:
«Как тебя зовут?»
Я попросила назвать имя, а Страж показывал мне свет.
Искры продолжали появляться — живые, лёгкие, почти радостные, — и что-то внутри меня постепенно начало понимать. Казалось, я присутствовала при рождении языка, которого никогда не изучала и который, несмотря на это, узнавала; языка, состоявшего не из слогов и предложений, а из света, движения и присутствия.
Эти образы не нужно было переводить совершенно точно. Они говорили со мной единственным способом, которым в тот момент я могла принять их ответ.
Словно они говорили:
Вот кто я. Это мой язык.
Я продолжала смотреть на них закрытыми глазами, следя за тем, как они вспыхивают и исчезают.
И тогда пришло имя.
Я не могу сказать, выбрала ли его я сама или оно уже было там, а я лишь узнала его. Я знаю только, что, пока эти маленькие огоньки продолжали танцевать передо мной, одно слово вдруг возникло внутри с абсолютной ясностью.
Я произнесла его почти шёпотом:
«Искра.»
В тот самый момент, когда я произнесла это имя, огоньки изменились. Они стали ярче, живее, ощутимее и вспыхнули с новой силой, словно что-то ответило на моё узнавание. Темнота наполнилась маленькими вспышками, и на мгновение мне показалось, что всё внутреннее пространство озарилось светом.
Я смотрела на них и чувствовала, как во мне растёт труднообъяснимая радость, а вместе с ней — внезапная нежность к Искре, которую ещё совсем недавно я знала лишь через головную боль, пустоту и стальную стену высотой до самого неба.
Казалось, искры улыбнулись и, вспыхнув ярче, ответили мне:
Да. Именно так.
Это был момент глубокого узнавания, настоящая встреча, рождение связи и, в каком-то смысле, посвящение. Произнося это имя, я видела уже не только то, что эта защита не позволяла мне делать, но и то, что она делала для меня все те годы, пока я даже не знала о её существовании.
Она выдерживала.
Она хранила.
Она стояла на страже.
Пока я росла и жила, ничего о ней не зная, Искра оставалась на своём месте. Она защищала этих девочек, удерживая дверь закрытой, когда я ещё не была готова переступить порог. Она использовала боль, пустоту, тишину и, наконец, эту огромную стену, потому что, возможно, это были единственные средства, которые она знала, чтобы выполнить взятую на себя задачу.
Позднее я пойму, насколько близок этот переход к самой сути IFS. В модели, разработанной Ричардом Шварцем, даже к частям, связанным с блокировками, реакциями или болезненными формами поведения, приближаются, стремясь понять их защитную функцию. Это не означает отрицать страдание, которое они могут причинять, — меняется сам вопрос, с которым мы к ним обращаемся.
Уже не только:
«Как мне от тебя избавиться?»
А:
«Чего ты боишься? Что произойдёт, если ты перестанешь выполнять эту работу?»
В тот миг я почувствовала то, чего совсем не ожидала.
Благодарность.
Благодарность к той, которую ещё совсем недавно могла считать своей проблемой, причиной боли и преградой, не позволявшей мне войти внутрь себя. Я наконец понимала, что слишком долго смотрела на свои защиты не с той стороны: судила их по тому, что они не позволяли мне делать, по дверям, которые закрывали, и по боли, которую причиняли, ни разу не спросив себя, что именно они пытались защитить.
Глядя на Искру, я впервые увидела другую сторону защиты.
За стеной была любовь.
Это была не нежная любовь, умеющая выбирать полумеры, а любовь несовершенная, древняя и крайняя; любовь, которая, не зная другого способа защитить то, что считала священным, стала сталью.
Искра.
Казалось, это имя принадлежало ей всегда и одновременно родилось именно в этот миг. Стена теперь была уже не просто стеной, а защита — не безымянной силой: за этой формой я встретила присутствие, хранительницу, и теперь у этой хранительницы было имя.
Я снова перевела внимание на девочек.
Они всё ещё были там — неподвижные, ожидающие, — но что-то изменилось. Они больше не были недосягаемыми, и их молчание больше не заставляло их казаться потерянными. Они всё ещё оставались в своём остановившемся времени, и всё же мне казалось, что они видели, как отступила стена, почувствовали разговор, произошедший перед ними, и поняли, что на этот раз по другую сторону находился не тот, кто пришёл причинить им боль.
Там была я.
Впервые дорога к ним была открыта.
Искра выполнила свою работу. Она защищала их годами, возможно, всю мою жизнь, но не исчезла, не была побеждена, и мне не пришлось уничтожать её, чтобы войти. Мне нужно было приблизиться, признать её присутствие и спросить её имя, потому что лишь встретившись с той, кто охраняла этот порог, я могла понять, что именно она так долго хранила.
Теперь Искре больше не нужно было прятаться за сталью. Она могла вести меня через этот мир, которого я ещё не знала, и сопровождать к девочкам, которых защищала до моего возвращения.
И впервые я почувствовала, что больше не одна в своём внутреннем мире.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЕВОЧЕК
Когда стена полностью исчезла в земле, я осталась неподвижно стоять перед пространством, которое она так долго оберегала. Искра всё ещё была рядом — безмолвная и присутствующая, словно лёгкое тепло за моей спиной, — но впереди я больше не чувствовала защиты, которую нужно было преодолеть: передо мной открывалась внутренняя территория, до этого момента остававшаяся скрытой, место, которое словно всю жизнь ждало, когда мои глаза станут достаточно открытыми, чтобы его узнать.
Не появилось ни комнаты, ни пейзажа.
Из этого пространства вышло время.
Передо мной появились девочки разных возрастов, разбросанные словно волны одного и того же прилива, фрагменты единой жизни, оставшиеся подвешенными в разных моментах моей истории. Самые маленькие были почти прозрачными, с глазами, слишком большими для их лиц, и неподвижными руками вдоль тела; позади них я различала девочек раннего детства — тех, кто научился не плакать, потому что никто не приходил, тех, кто сворачивался в уголках, надеясь, что тишина сможет сделать их невидимыми.
Затем я узнала школьницу.
Она сидела за первой партой, с прямой спиной, идеально ровно лежащей тетрадью и рукой, готовой подняться раньше всех остальных. Годами я называла такое поведение старательностью, умом и ответственностью, и всё это действительно в ней было; но теперь, глядя на неё глазами взрослой женщины, я видела и тяжесть, которую она несла на своих плечах. Она прижимала тетрадь к груди так, будто та была сделана не из бумаги, а являлась щитом, способным защитить её от непредсказуемости жизни.
Её тело словно повторяло обещание, выученное слишком рано:
Если я буду идеальной, я буду в безопасности.
Чуть дальше появились девочки предподросткового и подросткового возраста, со скрещёнными на груди руками и опущенными плечами, будто они пытались спрятать тело, которое казалось им незавершённым. Они смотрели, как другие девочки растут и меняются, а сами ощущали себя застывшими, исключёнными из расцвета, который словно никак не хотел наступать.
Одна из них едва подняла на меня глаза.
«Почему моё тело не выбирает меня?»
Этот вопрос прошёл сквозь меня с точностью лезвия. Я не нашла ответа, способного стереть эту рану, и не стала убеждать её в том, что она красива; я лишь почувствовала, как вновь открывается болезненная пропасть между телом, которое у меня было, и тем телом, которым, как мне тогда казалось, я должна была обладать, чтобы быть достаточно хорошей.
Рядом с ними находились девочки гнева — с напряжёнными мышцами и сжатыми кулаками, хранительницы каждого проглоченного слова, каждой нарушенной границы и всех тех «нет», которые они не смогли произнести. Они не кричали, но под их кожей словно горел огонь, годами остававшийся сжатым внутри, — сила, рождённая не для разрушения, а для того, чтобы не позволить самой уязвимой части меня исчезнуть окончательно.
Последними были девочки холода.
Они оставались вдали, неподвижные, с глазами, устремлёнными в точку, которой я не могла видеть; они не дрожали, не плакали и словно научились выживать, отключая любое ощущение прежде, чем боль могла стать слишком сильной.
Я посмотрела на них всех и почувствовала тишину, которая научилась дышать сама.
Сегодня я знаю, что пережитый опыт может продолжать жить в эмоциях, реакциях и телесных ощущениях даже тогда, когда мы не храним о нём полного и последовательного воспоминания. Я также знаю, что внутренние образы не обязательно следует воспринимать как точные фотографии прошлого: они могут быть символическим языком, посредством которого разум и тело придают форму тому, что ещё не обрело слов.
Но тогда я ни о чём этом не думала.
Я видела только себя — себя в разных возрастах, раны, которые они несли, и все способы, которыми я научилась выживать.
Искра словно стала самим пространством, в котором могла состояться эта встреча. Я ощущала её за спиной, как невидимую ладонь, лежащую у меня на спине, как присутствие, которое поддерживало меня, не подталкивая, пока я медленно опускалась на колени перед девочками.
Я сделала это не из подчинения, а из признания.
Когда мои колени коснулись земли, я почувствовала, что всё моё тело произносит «да»; не обещание исцелить их немедленно и не уверенность в том, что отныне всё станет простым, а безмолвную клятву больше никогда не отворачиваться.
Девочки не бросились ко мне и не обняли меня.
Для них я всё ещё была незнакомкой, присутствием, пришедшим после слишком долгого отсутствия, и прежде чем довериться мне, им нужно было узнать, действительно ли я останусь или вновь исчезну, как только их боль станет слишком сильной.
Самая маленькая медленно подняла лицо.
Её вопрос не прозвучал вслух, но я отчётливо услышала его в своей груди:
Ты останешься, даже когда будет больно?
Позади неё одна девочка сцепила руки, школьница за первой партой подняла глаза от тетради, а одна из девочек гнева чуть ослабила кулаки. Даже неподвижная грудь одной из девочек холода словно поднялась в едва заметном вдохе.
И тогда я почувствовала, как Искра изменилась.
Она была уже не только теплом или вибрацией, а медленным и глубоким ритмом, похожим на второе сердце, бьющееся позади моего и удерживающее ритм этой встречи, не ускоряя его.
Её присутствие словно напоминало мне:
Не спеши. Не заставляй. Слушай.
Я оставалась там, дыша вместе с ними.
Я не задавала вопросов и не пыталась сразу истолковать увиденное; позволила сердцу оставаться открытым, не принуждая пережитое слишком рано превращаться в объяснение.
Крошечная рука двинулась в мою сторону, чей-то взгляд поднялся, один кулак чуть разжался.
Во льду появилась первая трещина.
Это был наш первый диалог.
Он происходил не посредством слов, а в расстоянии, которое медленно сокращалось, в теле, которое расслаблялось на едва ощутимую долю, и во взгляде, который после столь долгого времени наконец осмеливался встретиться с моим. Я всегда думала, что для диалога нужен голос; но они говорили со мной, а я отвечала им единственным языком, который они тогда могли понять.
Оставаясь.
В тот день ни одна девочка полностью не вошла в моё сердце, потому что время ещё не пришло.
Но что-то открылось: впервые я увидела их, а они увидели меня.
Я думала, что на этом переживание закончилось.
На самом деле это было лишь начало.
В последующие месяцы я возвращалась в это место много раз, а в некоторые периоды — почти каждый день. Мне было достаточно закрыть глаза, позволить дыханию замедлиться и пройти сквозь тишину, чтобы появилась девочка — почти всегда одна, застывшая в том возрасте, когда что-то стало слишком большим или слишком болезненным, чтобы это можно было понять.
Иногда я находила её, свернувшуюся в углу на холодном полу; иногда она неподвижно стояла перед дверью или держала в руках какой-то предмет, в котором словно была заключена вся её безопасность. Я входила в сцену, не зная, кого встречу, медленно приближалась и садилась рядом, не спрашивая сразу, что произошло, и не требуя, чтобы она отказалась от того, что её защищало.
Я показывала ей настоящее.
Рассказывала, что мы выросли, что опасность не происходит сейчас и что вокруг нас больше нет того прежнего мира.
А затем, только когда чувствовала, что она способна меня услышать, спрашивала:
«Хочешь пойти со мной?»
Одна из самых маленьких сделала неуверенный шаг и остановилась. Она смотрела на меня так, словно расстояние между нами было границей, которую невозможно пересечь.
«Мне правда можно пойти с тобой?»
Я не ответила объяснением.
Я раскрыла объятия и осталась неподвижной, позволяя ей самой сделать выбор.
Девочка медленно двинулась вперёд и, когда подошла достаточно близко, не обняла меня: она просто упала на меня всем весом того, кто слишком долго держался.
В моём восприятии её тело было совсем лёгким, и всё же оно несло годы страха.
Я прижала её к себе, не спрашивая, почему она ждала так долго, и не требуя рассказать, что произошло; я просто позволила ей больше не нести всё одной.
Я почувствовала, как что-то начинает отпускать в груди — не как внезапное освобождение, а словно узел, медленно ослабляющий свою хватку.
Девочка не исчезла и не превратилась в свет.
Она осталась в моих объятиях, и именно в этом заключалось чудо: ей не нужно было перестать существовать, чтобы мне стало хорошо.
Она могла жить внутри меня и больше не быть оставленной.
Другая девочка подошла, опустив глаза, и положила лоб мне на грудь. Она была одной из тех, кто научился занимать как можно меньше места, уменьшать собственные потребности и говорить тише, чтобы никому не мешать. Её дыхание было коротким и сдержанным, словно она ждала мгновения, когда моё сердце закроется и я попрошу её отойти.
Я положила ладонь ей на спину.
«Тебе больше не нужно исчезать», — тихо сказала я.
«Здесь есть место и для тебя.»
Её дыхание чуть расширилось — настолько малое движение, что я могла бы его не заметить.
Но этого было достаточно.
Девочка с первой парты оставалась дальше.
Она всё ещё крепко прижимала тетрадь к груди и наблюдала за мной с вниманием того, кто ищет ошибку, неуверенность, какой-либо знак, способный подтвердить, что ей и дальше необходимо быть идеальной.
Я не попросила её отпустить тетрадь.
«Ты можешь взять её с собой, если она тебе всё ещё нужна.»
Она удивлённо посмотрела на меня, словно всегда верила, что исцелиться означает отказаться от ума, старания и точности, которые её защищали.
Я не хотела ничего у неё отнимать.
Я хотела лишь, чтобы она узнала, что у неё есть выбор.
Её пальцы расслабились, и тетрадь медленно опустилась вдоль тела. Она не упала на землю, словно разрушенная броня: девочка бережно положила её рядом, будто благодаря за то, что та защищала её до этого момента, и только тогда пошла ко мне.
Подросткам понадобилось больше времени.
Одна из них продолжала прятать своё тело, словно каждый взгляд мог подтвердить страх, что она недостаточно хороша.
«Почему моё тело не выбрало меня?» — снова спросила она.
Эти слова были слишком глубокими, чтобы я могла ответить простым утешением.
Я приблизилась настолько, насколько она позволила, и сказала:
«Я не могу изменить то, через что ты прошла, но тебе больше никогда не придётся проходить через это без меня.»
По её щеке скатилась слеза, затем ещё одна.
Это не был бурный плач, а медленная, почти недоверчивая сдача, словно даже слёзам прежде нужно было попросить разрешения появиться.
Я оставалась рядом, не прерывая её и не пытаясь немедленно превратить эту боль в исцеление.
Боль тоже имела право войти в сердце.
Девочка гнева, напротив, долго смотрела на меня, всё ещё сжимая кулаки. Её глаза словно спрашивали, может ли она приблизиться и такой — не простившей, не ставшей мягкой и не отказавшейся от той части себя, которая всё ещё хотела бороться.
«Да», — сказала я ей.
«Тебе не нужно гасить свой огонь, чтобы тебя любили.»
Её выражение едва заметно изменилось.
Она не отказалась от гнева, но перестала направлять его против меня; подошла и осталась рядом со мной, ещё не в моих объятиях.
Я поняла, что именно такую дистанцию она могла выдержать и что любить её в тот момент означало не требовать большего.
Девочка холода была самой медленной.
Любое слишком резкое движение могло оттолкнуть её ещё дальше, поэтому я ждала. Иногда за целую встречу происходило лишь одно: её грудь приподнималась в крошечном вдохе.
Я замечала это и больше ничего от неё не просила.
Однажды её голос пришёл откуда-то очень далеко, словно поднимался сквозь толстый слой льда:
«Я заморозила всё, чтобы спасти тебя. Теперь ты можешь меня согреть?»
Мне хотелось броситься к ней, обнять её и вынести из этой зимы, но я поняла, что даже моё желание помочь могло её испугать.
Поэтому я осталась на том расстоянии, которое она могла выдержать.
«Я не заставлю тебя чувствовать», — сказала я ей.
«Я останусь здесь, пока ты не будешь готова.»
Лёд не растаял мгновенно.
Я почувствовала лишь лёгкое тепло, прошедшее по моей спине, словно земля, которая медленно начинает оттаивать после слишком долгой зимы.
Затем пришёл ещё один вдох.
А много встреч спустя именно она сделала первый шаг.
Она дошла до края круга.
Не вошла в мои объятия, но больше не оставалась снаружи: теперь она находилась достаточно близко, чтобы чувствовать тепло остальных.
И этого было достаточно.
День за днём, девочка за девочкой, что-то внутри меня начинало меняться.
Это произошло не за одну необыкновенную встречу, а в течение месяцев возвращений, пауз и тишины, включая дни, когда казалось, что ничего не происходит.
Каждый раз я думала, что нашла их всех, и каждый раз, закрыв глаза, видела ещё одну — застывшую в каком-то коридоре времени и ожидающую, когда женщина, которой я стала, вернётся за ней.
И я возвращалась.
Даже когда была уставшей, испуганной или не знала, что сказать.
Именно эта постоянность создала доверие: не идеальная фраза, не чудесный жест, а то, что каждый раз я возвращалась искать их.
Со временем со мной начали говорить не только девочки.
Голос стали обретать и эмоции.
Страх собрался в горле, словно древняя дрожь.
«Я была одна в темноте. Теперь я могу говорить?»
«Можешь», — ответила я.
«Я останусь здесь.»
Горло начало медленно раскрываться, словно цветок, наконец нашедший в себе смелость распуститься.
Затем пришла пустота — не отсутствие, а комната всех тех частей, которые научились занимать как можно меньше места.
«Ты оставила меня в тени. Я могу вернуться к свету?»
И тогда я увидела маленькое пламя, похожее на свечу, горящую в тишине древней церкви, — тёплый свет, который ничего не заставлял проявляться.
«Тебе больше не нужно исчезать, чтобы тебе позволили остаться.»
Пустота не заполнилась мгновенно, но начала превращаться в пространство: уже не место, где никого нет, а комнату, в которой каждая часть могла дышать, не подвергаясь вторжению.
Гнев пришёл как огонь — с поднятым лицом и раненым достоинством.
«Я сражалась за всех нас. Кто будет сражаться за меня?»
Годами я видела только то, что гнев способен разрушить; теперь я различала и нарушенные границы, и силу, которая пыталась их защитить.
