Лана Нежная Его испанская проблема

Глава 3. Лиза

Телефон вибрирует по деревянной столешнице — глухо и настойчиво. Я разлепляю веки. Свет из окна режет глаза. Незнакомый номер. Сердце уже колотится где-то под рёбрами, прогоняя сон. Проспала.

— Да? — Голос вырывается хриплый, сонный.

— Лиза, ты спишь?

Голос. Низкий, ровный.

— Да… — хриплю, сглатывая сухость в горле. — Кто это?

— Марков. Мы уже внизу. Ждём.

Я вскакиваю так резко, что кровь приливает к голове. Ноги касаются холодного паркета. Матерюсь по-испански — тихо, но с душой: «¡Joder, coño, la puta madre…«* Он не поймёт, а мне становится легче.

— Сколько у меня есть времени? Я проспала, — признаюсь честно, уже шаря глазами по комнате, пытаясь сообразить, что из вещей нужно взять с собой.

— Минут тридцать максимум. Рейс ждать не будет.

— Соберусь быстрее.

— Чай или кофе? Найду тебе что-нибудь на завтрак.

— Кофе. Чёрный. Спасибо. — Бросаю телефон на одеяло.

Ванная. Умываюсь ледяной водой — лицо сразу реагирует, кожа стягивается, но просыпается. Зубная щётка жужжит, как мини-дрель. Тоник, сыворотка с витамином С. Тридцать два — не двадцать, но и не старость. Лицо должно выглядеть живым, даже если последние ночи были не айс. Отёки под глазами замазываю, губы увлажняю бальзамом.

Одежда. В России сейчас, наверное, дубарь. Проверять прогноз лень. Натягиваю чёрные лосины, сверху длинную футболку, на неё — объёмную серую толстовку. Волосы собираю в пучок, закрепляю резинкой, выпускаю две пряди у висков. Зеркало показывает нормальную женщину, которая просто опоздала. Не паникующую. Не растерянную. Просто опоздала.

Рюкзак. Ноут, блок питания, телефон, зарядка, паспорта (российский и загран), кошелёк, ключи от квартиры. Сменное бельё, джинсы, кашемировый свитер — на всякий случай. Косметичка: тушь, BB-крем, гигиеничка, блеск для губ. Два пшика духов — «Le Labo Santal 33», запах сандала и кожи, чтобы не пахло сном. Готово. Больше ничего не нужно. Если что — куплю. Я давно научилась путешествовать налегке.

Выключаю свет, перекрываю воду, проверяю плиту, окна. Пальто, ботинки на шнуровке. Дверь закрывается с глухим, окончательным щелчком. Прошло двадцать три минуты.

Чёрный седан стоит у подъезда. Марков уже вышел. Открывает мне заднюю дверь, кивает. Холодный воздух бьёт в лицо, пахнет мокрым асфальтом.

— Это всё? — Взгляд на рюкзак, вопросительный, но без осуждения.

— Да. Я же там ненадолго. Мне много не нужно.

— Паспорт?

Открываю боковой карман, показываю оба. Он кивает, обходит машину, садится.

— Поехали.

В подлокотнике — бумажный стаканчик с кофе, сэндвич, шоколадка.

— Ммм, спасибо. — Беру сэндвич, разворачиваю. — А вы?

— На здоровье. Я в отеле позавтракал.

— Извините. Не специально. Работала до шести, отрубило, будильник забыла…

— Ничего. Главное — успеваем на рейс.

Он поворачивается ко мне, протягивает коробку с таблетками и бутылку воды.

— Вчера с врачом советовался. Таблетка от укачивания. Лёгкий седативный эффект. Может помочь. Лучше после еды.

— Хорошо. Спасибо.

Читаю инструкцию, пока жую. Мелкий шрифт, привычные формулировки.

— Сейчас рано. Перед посадкой выпью. — Убираю в рюкзак.

Телефон Маркова вибрирует. Он смотрит на экран, морщится, будто от боли.

Голос в динамике — визгливый, пронзительный, режет воздух, как стекло. Слышно каждое слово, даже не нужно прислушиваться.

— Да, Марина.

— Лёша, почему Денис ещё в полиции?! Почему ты его не вытащил?!

— Марин, не ори. У меня не было цели его вытаскивать.

— Да как ты можешь… Твой ребёнок в полиции! Его могут посадить! Неужели нельзя было заплатить этой испанской девке?

— Марина, успокойся. Его будут судить по закону.

— В смысле — судить?!

— А ты как думала? Он будет бить девушек, и ему это сойдёт с рук? — Голос Маркова меняется. Становится тише, но плотнее, как натянутая струна. — Я тебя хоть раз пальцем тронул? Или руку на тебя поднял?

— Да что он там сделал? Ну синяк… Пройдёт.

— Ты прикалываешься, Марин?

— Ну а что…

— Ничего. Ты их не видела.

— Он мне рассказывал. Ударил пару раз. За дело. Не просто так. Они ему изменяли.

— Да? Пару раз? — Марков сжимает челюсть. Я вижу, как напрягается сухожилие на шее. — Вероника неделю в реанимации была. Потом ещё две на лечении. Я лично контролировал, каждый день приходил. А Денис где был в этот момент?

— Она изменяла ему.

— Никому она не изменяла. А если и так — я тогда должен был тебя в реанимацию вместо развода отправить, так?

Тишина. Глухая, тяжёлая. В машине вдруг становится тесно. Хочется выйти.

— Что молчишь, Марина? Других избивать можно, тебя нет?

— Но он же наш сын, Лёша…

— Значит, мы как хуёвые родители должны нести ответственность за его хуёвое воспитание. Если его не наказать серьёзно — это продолжится. Пусть посидит. Подумает.

— Ты не посмеешь!

— А кто мне помешает? Закон должен быть один для всех.

— Лёш, но это было всего несколько раз, я всегда договаривалась…

Лицо Маркова меняется мгновенно. Челюсть сжимается. Желваки перекатываются под кожей. Свободная рука сжимается в кулак так, что костяшки белеют.

— Скажи, что ты пошутила, Марина, — практически рычит он. Голос срывается на низкие ноты, в которых больше боли, чем злости.

— Ну это… Лёш, я как лучше хотела…

— Лучше? — Он выдыхает, будто выталкивая из лёгких яд. — Ну как получилось лучше? Я себя винил. Думал, упустил что-то. А он уже такой мне достался. Мне нужен список всех девушек. Всех. Сегодня. Не пришлёшь — я сам найду. Но тогда будет хуже. Ты меня знаешь.

— Лёш, не надо, пожалуйста.

— Надо, Марин. Надо. Я для него сейчас стараюсь.

Кладёт трубку. Не сразу. Держит телефон в руке ещё секунду, потом опускает его на колено. Отворачивается к окну. Я вижу, как его плечи слегка дрожат. Не от холода. От ярости, которую он держит в себе, как раскалённый уголь.

Это пиздец. По-другому не скажешь. И не в том, что сын такой урод. А в том, что мать готова покупать молчание, как блюдо в ресторане. А отец — единственный в этой цепи — решил разорвать её.

Я сижу тихо, почти не дышу. Кофе остывает. Внутри всё сжимается. Не от страха. От уважения. И от той густой, неподдельной правды, которая только что прозвучала в этом кожаном салоне. Он не герой. Он просто отец, который отказался закрыть глаза.

Едем молча. Гул мотора ровный, убаюкивающий. Я тихо допиваю кофе.

— Лиза, ты извини, — наконец говорит он, не поворачиваясь. Голос тихий, уставший. — Ты не должна была этого слышать. Это личное.

— Ничего, — отвечаю честно. — Я стала вас ещё больше уважать. Вы правы. Всё делаете верно.

— Мгм. — Выдыхает. Плечи опускаются на полсантиметра.

— С той девушкой… Вероникой… сейчас всё хорошо?

— Хорошо после такого вряд ли бывает. Больше года прошло… Она ещё в терапии. Но вроде кто-то появился рядом недавно.

— Вы следите за её жизнью?

— Не слежу. Но интересуюсь иногда.

Я киваю. Больше не спрашиваю. Смысл понятен. Чувство вины, ответственность, тихая мужская совесть, которая не откупается просто деньгами.

В аэропорту всё проходит чётко. Марков забирает свой маленький чемодан, оставляет водителю сотню евро на чай, кивает мне.

— Давай рюкзак. Понесу.

— Я сама. Он не тяжёлый. Спасибо.

Мы проходим регистрацию вовремя. Я выпиваю таблетку, запив водой. Горький привкус остаётся на языке. Почти сразу — посадка.

Бизнес-класс. Кожаные кресла, больше места, приглушённый свет, мягкий гул подготовки к вылету. Он пропускает меня к окну.

— Устраивайся поудобнее, — говорит мне, а затем стюардессе: — Принесите, пожалуйста, сразу воду и пакет. Девушка плохо переносит полёты.

— Конечно.

Через минуту на столике: бутылка воды, влажные салфетки, бумажный пакет. Я прикрываю глаза. Рёв двигателей, давление в ушах. Взлёт проходит хорошо. Но внутри всё сжимается.

Марков поглядывает на меня. Часто.

— Всё хорошо? Нормально? Как себя чувствуешь?

Вопросы сыплются каждые пять минут. Я киваю, улыбаюсь, говорю «всё ок». Он волнуется. Как человек, который взял на себя ответственность за кого-то другого. И это почему-то греет.

Он уходит в туалет. Приносят шампанское и тарелку с орехами и сыром. Не задумываясь, беру бокал. Пузырьки щекочут нос, алкоголь мягко растекается по горлу, расслабляя плечи. Я даже не замечаю, как выпиваю почти весь бокал.

Когда Марков возвращается, он снимает пиджак, аккуратно складывает его, убирает наверх, садится. И замечает бокал.

— Лиза… это совместимо с таблетками? — Голос ровный, но в нём появляется та самая стальная нотка.

— Чёрт… — Я хватаю рюкзак, роюсь в карманах, нахожу коробку. Читаю мелкий шрифт. «Препарат усиливает действие алкоголя. Возможны: головокружение, дезориентация, эмоциональная лабильность…»

Снова матерюсь по-испански. Тихо, но со вкусом.

— Это испанский мат? — спрашивает он, наклоняясь ближе. — Всё так плохо?

— Это испанский стыд, — делаю глубокий вдох. Выдох. Сердце бьётся чаще. Тепло уже ползёт вверх, к щекам.

— Что? — Он напрягается. Взгляд цепкий, беспокойный. — В чём дело?

— Надеюсь, меня просто развезёт или я засну. Но могут быть и другие… спецэффекты.

— Какие?

— Надеюсь, их не будет.

— Лиза, какие? Я должен знать.

— Ничего страшного, правда.

— Точно?

— Да.

Он закатывает рукава медленно, без суеты. Сначала правый: ткань скользит, обнажая кожу с лёгким загаром и чётко проступающими венами. Потом левый. Я не отрываю глаз. Рубашка дорогая, тонкий хлопок, но теперь она выглядит иначе: расстёгнутая у ворота, подвёрнутая до локтей, она открывает то, что должно быть скрыто. Он усаживается в кресло, откидывается, устраивается по-хозяйски. В каждом движении читается не спешка, а спокойная уверенность человека, который давно перестал что-либо доказывать.

Он берёт свой бокал. Не спеша обхватывает ножку пальцами. Я залипаю. Буквально. Дышу реже.

Красивые мужские руки — мой фетиш. А у него они нереальные. Широкие ладони, длинные пальцы с аккуратными ногтями, сильные суставы. Тяжёлые часы с сапфировым стеклом на запястье, тикающие где-то в районе моего пульса. И вся эта картинка складывается в одно: отложённый ворот, закатанные рукава, тёмный металл, шампанское в стекле, расслабленная поза. Это так… так сексуально, что внутри всё сжимается.

Боже, только не это. Я чувствую, как алкоголь уже пошёл в кровь: тепло, тягуче, предательски. Я знаю этот сценарий наизусть. Когда я перебираю, становлюсь слишком… любвеобильной. Слишком честной. Забываю о границах. Могу протянуть руку, коснуться его предплечья просто чтобы «проверить» на ощупь. Слова срываются без фильтра. Я говорю то, о чём стоит молчать. Смотрю так, как не стоит. И он — мужчина, который привык читать пространство вокруг себя, — всё это заметит.

Я сжимаю бутылку с водой крепче. Стекло холодит кожу. Пытаюсь перевести взгляд на его лицо, на губы, на глаза — куда угодно, лишь бы не на руки. Но они снова в поле зрения. Лежат на подлокотнике. Расслаблены. И я считаю расстояние до них. Двадцать сантиметров. Или одно движение.

Я делаю глоток воды. Плохо. Очень плохо. Понимаю, что фильтры уже начали отключаться.

* «¡Joder, coño, la puta madre…» — Чёрт возьми, блин, твою мать!..

Глава 4. Алексей

Утро началось с привычного ритуала. Контрастный душ. Завтрак по расписанию: чёрный кофе, два яйца, тост. Сводка новостей на телефоне. Привычка, которая держит меня на плаву, когда график летит к чёрту. Я не люблю суету. В сорок пять лет ценишь предсказуемость. Но сегодня предсказуемость трещала по швам.

Водитель уже ждал у отеля, двигатель работал на холостых.

— По дороге заедь, пожалуйста, в аптеку. Купи таблетки от укачивания. И воду. Негазированную, пол-литра.

Он молча кивнул, включил поворотник. Я откинул голову на подголовник и закрыл глаза.

Лиза проспала. Но вышла из подъезда через двадцать минут. Быстро, чётко, без женских «ещё пять минуточек». Оделась как человек, который собирается в дорогу, а не на свидание: чёрные лосины, серая толстовка, длинное пальто цвета мокрого асфальта, грубые ботинки на шнуровке. Волосы стянуты в небрежный пучок. На лице ноль макияжа. Только умытая кожа и тёмные круги под глазами. Работала до утра. Вторая ночь без нормального сна. Девчонка себя загонит.

Пахла приятно. Слишком приятно.

Надеюсь, в самолёте вырубится и долетим без проблем. Я просто прослежу, чтобы она дышала ровно. Это всё. Профессиональная ответственность. Ничего личного.

Телефон зазвонил ещё до выезда на трассу. Марина.

Только она могла такое натворить… Раздраконила за пару минут. Я сидел неподвижно, сжимая телефон так, что костяшки побелели. В груди закипала тихая ярость. Пар из ноздрей шёл по-настоящему. Пульс колотился где-то в горле. В моём возрасте я уже должен уметь глотать эмоции, не ломая зубы об них. Но иногда организм отказывается подчиняться разуму.

Аэропорт прошёл как по маслу. Приоритетная линия, быстрый досмотр, бизнес-зал. Мы уселись в кресла, двигатели зарычали. Взлёт она перенесла нормально. Я кивнул ей и прошёл в уборную. В туалете долго мыл лицо. Смотрел на себя в зеркало: уставшие глаза, лёгкая синева под ними, седина на висках, которая появилась резко, год назад. Лицо человека, который привык контролировать пространство вокруг. Поправил воротник рубашки. Вышел.

В салоне Лиза уже держала в руке бокал с шампанским. Пила мелкими, быстрыми глотками.

— Лиза… это совместимо с таблетками?

— Чёрт… — нервно ищет инструкцию, быстро читает. — Или вырубит… или развезёт, — пробормотала тихо. Она сглотнула. Отвела взгляд. Потом вернула его ко мне. Щёки порозовели.

Про спецэффекты говорить не хочет. Это немного напрягает.

Я тоже взял бокал. Не люблю шампанское. Слишком сладкое, слишком лёгкое. Но стресс сжал грудную клетку тисками. Сделал глоток. Холодное. Кисловатое.

И тут заметил.

Она смотрела на мои руки. Не краем глаза. Откровенно. Изучала. Как художник, который нашёл идеальную модель. Пальцы лежали на подлокотнике. Я слегка пошевелил кистью. Она тут же отвела взгляд, щёки залил лёгкий румянец. Посмотрела в иллюминатор. Через минуту снова вернулась. На запястье. На сухожилия. На часы.

— Жарко, — выдохнула она и потянула толстовку за край.

Пальцы зацепились за футболку. Одежда поехала вверх. Открыла живот, рёбра, почти до груди.

— Лиза, твою мать, — я дёрнул край вниз, аккуратно, но твёрдо.

— Что? — она моргнула. Взгляд уже поплыл. Зрачки расширены. Понятно. «Развезло». Алкоголь + недосып + препарат.

— Аккуратнее. А то чуть стриптиз тут не устроила.

— О-о-о, стриптиз? — она улыбнулась, глядя прямо в глаза. — Это я могу.

Сглотнул. Горло сжалось.

Она потянула толстовку снова. Теперь без футболки. Резинка соскользнула. Тёмные, слегка волнистые волосы рассыпались по плечам. Ей шло. Чёрт, ей очень шло.

— Ой, кажется, я всё испортила, — пробормотала она, сгребая волосы, прижимая толстовку к груди, как щит. — Сейчас…

Перевязала пучок. Сложила ткань. Убрала в рюкзак.

И я замер.

Тонкий хлопок футболки. Никакого белья. Соски чётко проступали, напряжённые от холода или от чего-то другого.

— Лиза, прикройся, — протянул ей плед.

— Мне жарко, — она начала махать краем футболки, разгоняя воздух. Лицо розовое, дыхание чуть учащённое.

«Всё нормально, — сказал себе. — Сейчас остынет, выдохнет и уснёт».

Хрен там.

— Алексей Михайлович, а вы женаты?

Голос тихий, но чёткий. Без намёка на игривость. Просто вопрос.

— Эм. Нет.

— Почему?

— После первого брака понял, что это не моё.

— Ммм. Жаль… — она вздохнула, опустила глаза. — Такой экземпляр пропадает. Обидно.

Бля. Что это сейчас происходит?

— У меня, знаете, тоже давно отношений нет. С парнем расстались больше года назад. Изменял. Козлина…

— Тебе такой не нужен, — сказал тихо.

— А вы жене изменяли? Или только она вам?

— Не изменял. — Честно. Всегда честно.

— Вот. Говорю же, хороший экземпляр…

Задумалась. Взгляд скользнул по лицу, шее, ключицам, рукам. Такое чувство, будто она меня раздевает. Глазами.

— Лиза, это те самые спецэффекты? — спросил, стараясь не менять интонацию.

— Что? Нет… — она усмехнулась, слегка криво. — Хотите, покажу один? У меня уже почти нет сил сдерживаться.

— Эм… Ну давай. Если сил почти нет.

— Уфф. Спасибо, — выдохнула она, будто сбросила груз.

И потянулась ко мне. Обхватила мою ладонь обеими руками. Начала изучать. Медленно. Кончиками пальцев. Прошлась по костяшкам, по внутренней стороне запястья, поднялась к предплечью. Погладила. Слегка сжала. Вернулась. Кожа её была тёплой. Мои мышцы непроизвольно напряглись.

Я замер. Чувства рвали в разные стороны. Приятно. Слишком приятно. И странно. Как будто тело проснулось раньше мозга.

— У вас ахуенные руки, — сказала она тихо, глядя прямо в глаза. — Они меня возбуждают.

Ни тени лжи. Ни кокетства. Чистая, прозрачная правда.

Внутри всё дёрнулось. Хочется этими руками сделать многое. Нескромное. Быстрое. Или медленное. Неважно. Главное — коснуться.

Но не успеваю додумать мысль, как самолёт резко клюёт носом. Встряхивает. Сильно. Багажные полки гремят. Загорается табло: «Пристегните ремни». Голос пилота в динамиках: «Входим в зону турбулентности. Просьба оставаться на местах…»

Лицо Лизы меняется мгновенно. Шок. Испуг. Паника. Всё вперемешку. Дыхание срывается.

— Лиза, всё хорошо. Я рядом. Смотри на меня, — говорю ровно, наклоняясь к ней ближе. — Дыши. Вдох на четыре. Задержка на семь. Выдох на восемь. Давай.

Мотает головой. Не может. Глаза бегают. Пальцы сжимают подлокотник до белых костяшек.

Хватаю её руку сам. Сжимаю крепко, но без боли.

— Я с тобой. Всё хорошо. Сейчас пройдёт.

Нас трясёт. Ещё. И ещё. Ровно, как в стиральной машине.

— Воды? — предлагаю, кивая на бутылку.

Мотает. Нет.

Дышать не хочет. Пить не хочет. Что там ещё было в рекомендациях врача? Переключить внимание. Заземлить. Нужен якорь, контакт. Блять, как?

— Лиза, смотри на мою руку, — говорю тихо.

Наклоняюсь. Кладу ладонь ей на колено. Поверх лосин. Начинаю гладить. От колена вверх. Потом обратно. Ровно. Чуть сжимаю, чтобы она чувствовала вес, реальность, границу.

Она замирает на пару секунд. А потом кладёт свою ладонь сверху. Не останавливает. Просто держится.

— Всё хорошо?

— Не останавливайся, пожалуйста, — шепчет еле слышно.

Продолжаю. Каждый раз рука поднимается чуть выше. Сжимаю внутреннюю часть бедра. Чуть сильнее. Она тяжело выдыхает. Губы приоткрываются. Грудь вздымается. Звук тонет в гуле двигателей, но я его слышу.

— Ещё, — просит шёпотом.

По дыханию. По глазам. По напряжённым соскам, проступающим сквозь ткань. Понимаю: она возбуждена. Сильно.

«Блять. Если это ёбаные спецэффекты, потом будет хреново», — думаю про себя. Но остановиться не могу. Тело движется само. Рука идёт по инерции. Её пальцы подталкивают выше. Ткань натягивается. Я задеваю промежность. Она раздвигает ноги, подаётся вперёд. Чуть. Достаточно.

Тихий стон вырывается сам собой. Почти неслышный под гул двигателей.

— У вас всё в порядке? — Стюардесса оказалась рядом, будто из ниоткуда. Стоит в проходе, блокнот в руке, глаза настороженные.

— Да, девушке нехорошо стало, но уже вроде лучше, — отвечаю, не убирая руки. — Лиза, всё в порядке?

— Да… Лучше. Спасибо, — она краснеет, отворачивается к иллюминатору.

Стюардесса кивает, шагает дальше. Моя рука остаётся на её бедре. Не двигается. Турбулентность кончилась. Мы даже не заметили. Загорелась зелёная лампочка: можно расстегнуть ремни.

Мы сидим. Смотрим друг другу в глаза. В её взгляде всё: растерянность, страх, который ушёл, оставив после себя пустоту, заполненную желанием. Диким. Почти животным. В моих — то же самое. Моё собственное дыхание стало поверхностным.

Я убираю руку. Медленно. Бровь Лизы дёрнулась.

— Да вы динамо, Алексей Михайлович, — сказала тихо.

— Что?

— Ну как что. Возбудим и не дадим. Нехорошо так делать.

— Лиза…

— Ой, ладно, всё. Поняла. Это была ошибка. Бла-бла-бла. И всё такое. Забыли.

— Лиза!

— Не переживайте. Это останется нашим маленьким секретом, — голос стал ровным, почти насмешливым.

— Не понял. Что?

— Ну то, что вы не смогли довести дело до конца. — Смотрит с вызовом. Подбородок чуть вздёрнут.

Вот же сучка.

— Пошли, — встаю. Протягиваю ей руку.

— Куда?

— Завершать дело до конца.

Она подняла взгляд. Лупает своими карими глазищами. Не верит. Проверяет.

— Сдулась? — теперь я смотрю на неё с тем же вызовом.

И лучше бы реально сдулась. Хрен знает, куда это заведёт. Лучше бы она сейчас сказала «да», и мы бы вернулись к границам и приличиям. Но она не сказала.

Чёрт. Протянула руку. Встала. Пальцы скользнули в мою ладонь. Тёплые. Уверенные.

Идём в уборную. Вместе. Игнорируя взгляды. Игнорируя шёпот. Игнорируя всё, кроме шагов и дыхания. Заходим в туалет. Вдвоём. Похуй, кто что подумает.

Закрываю дверь на защёлку. Щелчок громкий в тесном пространстве. Зеркало, холодный свет, гудение вентиляции.

Она стоит немного растерянная. Плечи опущены. Дыхание неровное. Не трахалась в туалете. Я тоже. Но всё бывает в первый раз. Возраст не спасает от любопытства.

Подхожу к раковине. Включаю воду. Мою руки. Долго. Тщательно. Пальцы скользят по мыльной пене. Костяшки. Линии ладоней. Запястье. Она смотрит. Залипает. Зрачки темнеют. Её реально возбуждают мои руки. Хорошо. Сейчас эти руки и доведут дело до конца.

Вытираю бумажным полотенцем. Поворачиваюсь. Подхожу вплотную. Между нами сантиметров пять. Чувствую тепло её тела. Чувствую, как она задерживает дыхание.

— Последний шанс всё остановить и выйти, — говорю тихо. — Скажи — и откроем дверь.

И вроде нужно дать ей время подумать, но я ныряю рукой под край её футболки. Кожа тёплая. Рёбра. Живот. Дрожит.

Она мотает головой. Отрицательно. Глаза не отводит.

— Ммм, — выдыхает. И закрывает их.

Глава 5. Лиза

Кажется, я совсем отбитая. Или это просто таблетка, алкоголь и перепад давления на крейсерской высоте так влияет на префронтальную кору.

Я не только потрогала Маркова. Мне очень хотелось. Хотелось до дрожи в пальцах, до сухости во рту, до того состояния, когда мозг отключается и остаётся только тягучая, тупая потребность. Но я разрешила трогать себя. А в процессе поняла, что мне это нравится. И я хочу больше. Очень хочу.

Нарвалась. Сама. Своей инициативой, своим взглядом.

А он… нет бы повести себя как взрослый, мудрый мужчина с опытом и самоконтролем. Нет же… Взял и повёлся. Как пацан на слабо. И теперь мы с ним заперты в уборной Airbus A321, в метре квадратном зеркал, пластика и рециркуляционного воздуха. Гул турбин стоит в ушах, как белый шум. Лампа под потолком бьёт холодным, неумолимым светом.