Рита Навьер Звезда

21

Собирался я неторопливо, с расчётом прийти ко второму уроку. Первый – биология – вообще тоска. Тем более самое начало четверти, так что биологичка ещё сто раз успеет достать своими тычинками и пестиками. В общем, решил не ходить.

Раньше подобные номера у меня не прокатывали, мать строго следила, чтобы я и на пять минут не смел опоздать. А сейчас – вольница.

Я лениво прошлёпал на кухню, где, к немалому удивлению, обнаружил отца. Обычно в семь его уже и след простыл, а тут без четверти восемь, а он преспокойно сидит за столом, жуёт бутерброд с ветчиной.

- А ты чего не на работе? – Я аж опешил, до того редкое это было зрелище.

- А ты чего не в школе? – парировал отец.

- Мне ко второму, у нас биологичка заболела, - глазом не моргнув, соврал я. – А ты…

- А я вот дома сегодня поработаю. Юра мне должен скоро документы подвезти.

Минут через двадцать к нам и правда заехал отцовский водитель и всучил отцу какие-то папки. Они перекинулись парой фраз, и дядя Юра заторопился по делам.

- Иваныч, подкинь моего охламона до школы, если тебе по пути. А то он, гляжу, и не торопится, - попросил отец.

- Какой разговор, Сан Саныч. Пошли, Олежка. Доставлю тебя в храм науки в лучшем виде.

Я, понятно, не возражал. Хотя до школы всего минут десять быстрой ходьбы, но прокатиться на отцовском мерине в любом случае приятнее.

На самом деле мерседес был не его личный. Говоря по правде, у отца и прав-то никогда не было. Он у нас исключительно пешеход и пассажир, самого же за руль и под дулом не загонишь.

Вообще-то, батя у меня отличный мужик, в некоторых вопросах очень даже продвинутый, но кое в чём – настоящий ретроград. Есть у него несколько странных пунктиков. Боязнь вождения – один из них. «На дорогах такая суета! – восклицал он всякий раз, когда мы его уговаривали пойти выучиться на права. – Я в этой сутолоке просто не смогу никуда ехать».

Хорошо хоть, ему по статусу положен автомобиль с водителем, и все мы, то есть я и мама, в случае острой необходимости этим пользуемся. Правда, отец давал машину нехотя – это же служебный транспорт! Нехорошо, мол. А тут вон сам предложил.

Дядя Юра подвёз меня к воротам школы, и оказалось, что не я один решил прогулять биологию. У входа топтался Мальцев со своей свитой.

Первой меня заметила Голубевская. До меня донеслось: «Звезда…» Или послышалось?

Затем все как по команде повернулись в мою сторону. Девчонки пялились оценивающе, Мальцев – я бы сказал, заинтересованно. Сачков явно беспокоился. Яковлев неумело скрывал недовольство, хотя что нам делить? Или, может, он за тот замес в уборной зуб на меня заточил? И только у Виляева эмоций – ноль. По затуманенному взгляду казалось, что он вообще в прострации. Или под кайфом.

И тут случилось неожиданное. Пока я поднимался на крыльцо, Мальцев вдруг шагнул вперёд и протянул руку. Даже подобие улыбки выдавил. Не то чтобы я горел желанием с ним здороваться, но и причин игнорировать тоже не нашлось. Да и на рожон лишний раз лезть не хотелось.

- Отец? – спросил Мальцев, кивнув в сторону стоянки, откуда минуту назад газанул дядя Юра.

- Водитель отца.

- А-а, - протянул он с неким подобием уважения.

- А кто у нас отец? – вклинилась Потанина.

- Решетников Александр Александрович. Или тебе его биографию рассказать?

Потанина хихикнула, будто не заметила, что я не слишком-то вежлив.

- Потом расскажешь. А работает-то кем?

- Ну, допустим, директором.

- А где?

Вот же привязалась!

- В Ростелекоме.

- Верка, что пристала к человеку? - подала голос Голубевская. – Прямо допрос устроила. И вообще, я уже замёрзла, пойдёмте в школу.

Голубевская демонстративно поёжилась, но тут же расправила плечи и горделиво прошествовала к дверям. Я двинулся за ней, следом потянулись и остальные.

- Что, тоже решил забить на биологию? – бросил мне в спину Мальцев.

- Да что я там забыл.

- И правильно, - поддакнул он.

В вестибюле было пусто, даже охранник куда-то делся со своего поста.

Мы прошли в гардероб. Окошко оказалось закрытым. Сачков постучал – тишина. Постучал ещё раз, громче.

- По голове себе постучи, - гаркнула гардеробщица.

Щёлкнул замок, и в окошке появилась свирепая физиономия.

- Почему опаздываем? Урок давно идёт…

- И чё? – возмутился Яковлев. - Ваше дело куртки брать.

- И правда, ещё бы какая-то гардеробщица нам нотации не читала! - фыркнула Голубевская.

- Вы, значит, приходите, когда вздумается, а я тут бегай вас обслуживай? А вот фиг вам!

И окно закрылось.

- Не, вы это видели? – у Голубевской даже лицо вытянулось. – Эй, бабуля, алё! Уснула, что ли?

Но та упорно молчала. Не реагировала ни на слова, ни на стук.

- Давайте вынесем ей окно, - предложил дурачок Сачков.

- И что? А одежду кто примет? Может, ты?

- А-а, открывай давай, дура старая! – Сачков со всей дури так забарабанил по пластиковому окошку, что затряслась вся стена.

Хлопнула дверь, и из-за угла на нас бросилась гардеробщица, размахивая веником:

- Я тебе постучу! Я тебе сейчас так постучу!

Девчонки, взвизгнув, отскочили в сторону и тут же покатились со смеху. Гардеробщица носилась за Сачковым, как бравый вояка с шашкой наголо. А тот кружил и петлял между зеркальными колоннами, делая вид, что ему страшно. Короче, работал на публику, как обычно, дразня бабулю.

На нас бабка внимания не обращала, но девчонки при её приближении каждый раз вскрикивали и прятались. Потанина – за спину Мальцева, Голубевская – за меня. В очередной раз она прильнула совсем близко и прошептала мне на ухо:

– Вот бешеная! Выложу вечером на Ютуб.

Яковлев тоже снимал этот цирк и даже комментировать умудрялся:

- Вот так погоня! Ещё немного… сейчас его настигнет страшный веник... но нет… ушёл… ловкий манёвр… заход справа…

И вдруг раздалось грозное:

- Что здесь происходит?!

22

Мы, увлечённые зрелищем, не заметили, как сзади подошла завуч, Ирина Борисовна. Это с ней мать договорилась, чтобы меня приняли в школу. Какие у них отношения, я не в курсе, но при мне они называли друг друга по именам, без отчеств. В первые дни мать меня так и наставляла: «Смотри, не подведи меня и Иру».

Обычно невозмутимая как слон, сейчас Ирина Борисовна негодовала так, что её аж потряхивало:

- Издеваться над старым больным человеком… над женщиной… молодцы! Ничего не скажешь. Где у вас совесть? Вы ведь не несмышлёные детишки, взрослые уже, понимать должны. А если над вашими матерями и бабушками вот так же изгаляться будут?

- Да что мы такого сделали-то? – враз запричитали Голубевская и Потанина. – Мы пришли, хотели сдать одежду, а гардероб закрыт. Толик…Толя Сачков постучал, а она вон с веником выбежала…

- Постучал он! - вскинулась гардеробщица, у которой после десяти кругов даже дыхание не сбилось. Только платок съехал набекрень и с одной стороны выбились седые пряди. – Он мне чуть окно не выломал.

- Нормально он стучал!

- Дурой старой обозвал, - жаловалась гардеробщица.

- Не было такого! – вытаращила глаза Потанина.

- Что вы выдумываете? – подхватила Голубевская. – И вообще, вы его веником побили, а бить детей – преступление.

- Да я его даже не задела!

- Кто кого бил и обзывал, ещё разберёмся, а сейчас скажите-ка мне, одиннадцатый «А», почему вы пришли так поздно? Урок уже вот-вот закончится, а вы только раздеваетесь.

Только я собрался покаяться, что проспал, разумеется, нечаянно, как Потанина выпалила:

- Так у нас нет первого урока.

- Как это нет? Что у вас по расписанию?

- Биология, - ответила она, чуть поколебавшись, но тут же уверенно добавила: – Чибисов сказал, что биологии не будет. Правда ведь?

Последнее относилось к нам. Я опешил, а остальные с готовностью подхватили её версию:

- Да, Ирина Борисовна. А что, разве это не так?

- Разумеется, не так.

Она даже гневаться перестала от удивления: ещё бы, гордость школы Макс Чибисов – и организованный прогул!

Да, если честно, я сам от заявления Потаниной онемел.

- Ладно, будем выяснять. Сейчас раздевайтесь и после уроков все ко мне. Вместе с Чибисовым.

Только она скрылась, ко мне подлетела Потанина:

- Олег, поговори с Чибисом! Предупреди его.

- А почему я? Твоя была идея, ты и предупреждай. Какого чёрта ты его вообще приплела?

- Вообще-то, я для всех старалась. И тебя тоже, между прочим, отмазала, - обиделась она. – А Чибис у них любимчик. Что ему будет?

- Она права, - вмешался Мальцев. – Чибису ничего не сделают, а вот у нас уже залётов дофига. И тут, считай, прогуляли и старуху довели. А если мы как бы не при делах, то, значит, старуха сама виновата, что забыковала и не взяла у нас одежду.

- А ничего, что мы его типа подставили?

- Да не переживай ты так, - теперь уж Голубевская подключилась. – Ничего нашему Максику не будет. Учителя его любят. Пусть он скажет, что перепутал. Умные часто бывают рассеянными. Ну-у, Олег… Ну не говорить же нам теперь, что мы ещё и Ирине соврали. Тогда нам точно всем труба.

- Ладно, - буркнул я. – Но сами с ним договаривайтесь.

Однако договариваться пришлось всё-таки мне. Потанина насела, что их он не послушает, а меня послушает. Не мог же я ей сказать, что для неё он как раз что угодно сделает. Да и к тому же поразмыслил и решил, что пусть уж лучше Макс узнает «новость» от меня, чем от других.

Поговорить удалось только на третьем уроке.

Пока я собирался с мыслями, Макс сам повёл разговор в нужное русло:

- А ты чего на биологии не был?

- Проспал. Понимаешь… тут такое дело… помощь твоя требуется…

- Да, конечно, какой разговор! Что нужно?

Я и выложил всё, как было. Я готов был выслушать, что это всё нехорошо и даже подло, но он тут же улыбнулся и кивнул:

- Хорошо, я что-нибудь придумаю.

Только мне от этой его отзывчивости стало ещё поганее на душе. И я невольно стал оправдываться.

- Макс, понимаешь, Потанина сказала, что у тебя авторитет среди учителей. Тебе за это ничего не будет. И, потом, ты можешь сказать, что не специально. Забыл или перепутал.

- Да всё нормально.

После шестого урока мы собрались возле учительской. Думали, Макс быстренько подтвердит нашу версию – и мы свободны. Но Ирина Борисовна потянула нас к директору и там устроила допрос по полной программе.

Макса, бедного, совсем заклевала. Как перепутал? С чем перепутал? Почему нам сообщил, а остальным нет? Почему сам на урок пришёл? Вспомнил? Почему, если вспомнил, не предупредил нас? Так и норовила загнать его в ловушку. Но Макс держался молодчиной, отвечал вяло, но ни разу не сбился, не поколебался. И хотя концы с концами вполне сошлись, Ирина Борисовна смотрела на нас так, будто, наоборот, уличила во лжи. Впрочем, своё мнение она оставила при себе и отпустила нас домой даже без «родителей в школу».

Из школы брели молча. Не знаю, как Макс, а меня совсем не тянуло на разговоры. На душе было муторно. Ещё и Дубинина с Сагидзе в школу не пришли.

Алёнку я несколько раз набирал, но натыкался на «абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». С уроков ни та, ни другая ни разу не сбегали. Ну не заболели же обе враз. А ведь накануне вечером мы созванивались, договаривались в школе встретиться...

- Макс, ты сейчас куда?

- Домой, - он захлопал глазами и даже как будто насторожился.

- Слушай, давай к Дубининой сходим. А то её сегодня не было. И телефон у неё отключён.

- Давай, - с готовностью согласился Макс.

Но сходили впустую. Дверь никто не открыл.

- Куда она делась? – негодовал я.

Не то чтобы я скучал по ней или сильно переживал - слишком мало времени прошло для тревоги, но подобные непонятности меня всегда выводят из равновесия.

После тренировки я снова смотался к Дубининой и опять зря. Телефон она тоже так и не включила. Это уж совсем ни в какие ворота! Я уже не знал, что и думать. Вот теперь я встревожился по-настоящему.

Я присел на лавку возле её подъезда, раздумывая, куда она могла запропаститься. По злачным местам и всяким клубам она, слава богу, не ходила. Она сама говорила, что у неё всё строго по расписанию: дом – школа, дом – школа – вот и весь её маршрут.

Разве что у своей подружки могла зависнуть, но не весь же день у неё торчать. Но я бы даже и до Сагидзе сгонял, если бы знал её адрес. Или хотя бы телефон. Попробовал у Макса выяснить, но и тот не смог помочь.

Я уж собрался уходить, когда из тени куцых тополей вынырнули знакомая оранжевая куртка и красная шапка с помпоном. Я даже сразу повеселел, но решил-таки отыграться за Алёнкино молчание, за то, что мне пришлось перенервничать, столько времени потерять, продрогнуть и вообще носиться за ней весь день, как мальчик на побегушках.

Я притаился у подъезда, в кустах акации. Пришлось согнуться в три погибели, чтобы Алёнка меня не заметила. Хотя она шла торопливо и по сторонам не смотрела.

Когда она остановилась возле подъезда и стала рыться в сумке, ища ключи, я неслышно подступил к ней сзади, ткнул пальцем между лопаток и рявкнул:

- Кошелёк или жизнь!

Она вскрикнула и выронила сумку. Потом повернула ко мне искажённое ужасом лицо, и только в этот момент до меня дошло, какой я болван. И шуточка моя из разряда идиотских.

- Прости, я – дебил! - я наклонился, подобрал её сумку, протянул ей.

Она уткнулась мне в грудь и горько зарыдала.

- Ну, не плачь. Шутка дурацкая, конечно, но я не хотел тебя напугать!

Дубинина пыталась что-то сказать, но сквозь рыдания вырывались лишь нечленораздельные звуки. Неужели она так сильно перепугалась? Я хотел поцеловать её, но она отстранилась. Наконец я разобрал: Нина… Нина…

- Алёнка, ну всё, кончай реветь. И при чём тут твоя Нина?

- Её больше нет, - выдавила она.

- В смысле, нет? – не понял я.

- Её машина сбила. Позавчера, ну, когда мы… у Макса… Она возвращалась домой и… Это я виновата.

- Как так? Стой, но ты-то с чего виновата? – у меня самого голос стал хриплый, будто чужой.

Смерть человека, которого ты хорошо знаешь, всегда ошеломляет чрезвычайно. Теперь мне стало вдвойне неловко за свою нелепую шутку.

- Она не хотела идти к Максу на день рождения. И мама её была против. Это я уговорила. Их обеих. Обещала, что всё хорошо будет. Я же знала, что ты там будешь. Из-за тебя хотела пойти к Максу, а одна стеснялась...

- Постой, ты же не могла знать…

Алёнка отчаянно замотала головой:

- Я должна была её проводить! Должна была. А я…

И Алёнка завыла так горестно, так безысходно, что и меня пробрало насквозь.

23

На следующий день о смерти Сагидзе шептался весь класс. Даже Сачков – на что уж ушлёпок – и то конфузился. Как-то всем стало неуютно в душе, будто насмешки и издёвки над ней отчасти привели к такому печальному исходу. С подачи классной скинулись, кто сколько мог. Деньги передали Алёнке, чтобы та отнесла их матери Сагидзе.

В вестибюле, рядом с расписанием, вывесили её фото с траурной лентой на уголке. Меня и Алёнку допрашивали, но без нажима. Да что с нас взять? Ничем помочь мы не могли. Оказывается, гад, что её сбил, скрылся и единственный свидетель – престарелый собачник, выгуливавший пса, видел только, что тачка неслась на огромной скорости и даже не притормозила. А что за тачка – и приблизительно не мог сказать: «В марках не разбираюсь, а цвет тёмный».

До самых похорон Алёнка не появлялась на занятиях. Помогала семье Сагидзе. А в день, когда Нину хоронили, с уроков отпустили весь класс. Специально никого в ритуальный зал не звали, но Ирина Борисовна сказала, что каждый, кто пожелает, может прийти и попрощаться.

Прежде я ни разу не был на похоронах. Когда умерла бабушка, я ездил на соревнования. И, признаться, в душе радовался, что так совпало. Я не мог представить бабушку, энергичную, хлопотливую, даже непоседливую, мёртвой. Не хотел её такой видеть и запоминать. А может, и боялся.

Вот и Сагидзе, с которой встречались всего несколько дней назад, я тоже не представлял мёртвой. Это казалось какой-то нелепой ошибкой. И, откровенно говоря, мне совсем не хотелось идти с ней прощаться. Но вопрос, идти или не идти, в классе даже не обсуждался. Так что и мне никак было не отвертеться. Да и Алёнку стоило поддержать. Её аж пошатывало – то ли от горя, то ли от чувства вины, которое она упорно взращивала в себе, как я ни старался её переубедить.

У входа в ритуальный зал всех встречала Ирина Борисовна.

- Постойте здесь, там ещё не готово. И не шумите. Будьте людьми.

Хотя никто и так не шумел.

Ждать долго не пришлось, минут через пять двери в зал распахнулись. И все потихоньку стали входить. Я плёлся в самом хвосте, желая одного: скорее бы всё закончилось.

В зале стоял полумрак и отчего-то пахло воском, хотя зажжённых свечей, то есть вообще свечей я не обнаружил.

Наши облепили стены по обе стороны от входа, только Ирина Борисовна и Яковлев с венком в руках прошли на середину зала, где на чёрном каменном помосте возвышался гроб. Возле гроба на стульях сидели грузная женщина, вся в чёрном, и четверо пацанчиков, один другого меньше. Они жались к матери и друг к дружке, как воробьишки, при этом неустанно стреляя по залу круглыми чёрными глазёнками.

Распорядитель велела отключить сотовые и, встав в изголовье гроба, произнесла совсем коротенькую речь о том, какая это невосполнимая утрата. Скупо и официально. Может, так и положено? А потом предложила подойти и попрощаться с покойницей.

И тут я запаниковал. Все цепочкой обходили вокруг гроба, и меня несло как по течению. Хотелось зажмуриться, лишь бы не видеть мёртвое лицо, которое так и стояло перед глазами живым. Но я взглянул и даже удивился: казалось, она просто спала…

24

После смерти Сагидзе наши отношения с Дубининой не то что разладились, но как-то тихо сошли на нет. Мы не ссорились, при встрече здоровались, иногда болтали о том о сём, но ничего более. Любые мои поползновения она деликатно отвергала. Куда бы я её ни звал, неизменно находила причину, чтобы отказаться.

Всего раз мне удалось вытянуть её погулять. И то с трудом. Мы просто бродили по улице и по большей части молчали. Я раздражался, что она такая, не улыбнётся, не ответит нормально. А потом ещё и Руслана Богатырёва встретили.

Этот урод оглядел Алёнку с ног до головы, скривился, да ещё и фыркнул. Я рванул было к нему, но Алёнка вцепилась мне в локоть и упросила оставить его в покое:

- Олег, не трогай его, пожалуйста. Пускай что хочет, то и думает. Нам плевать.

Плевать-то плевать, а всё же он подгадил. Я и раньше видел, как убого одевалась Алёнка, но старался не обращать внимания. Теперь же куцая, сто раз штопанная куртка и потёртые на носках ботинки прямо лезли в глаза. Я никогда и никому в этом не признался бы, но в тот момент устыдился её вида. А после того раза стал всё чаще ловить себя на этой мысли. Я злился на неё за то, что она не пытается даже выглядеть чуть красивее, а ведь могла бы. Злился на себя, потому что ненавижу стыдиться, но не мог избавиться от этих стрёмных мыслей.

В школе мы общались с ней мало, и получалось как-то натужно. Но и когда мы оставались наедине, всё шло как-то комом. Она и сама напрягалась, и меня напрягала.

А однажды и вовсе выдала:

- Если бы не ты, не знаю, как бы я перенесла смерть Нины… Но, если бы не ты, она была бы сейчас жива.

Правда, тут же сообразила, какую сморозила глупость, и принялась извиняться. Я вроде и не рассердился, но, как говорится, осадочек-то остался.

В другой раз мы сидели в её комнате – она на диване, обхватив коленки руками, я за столом, на разболтанном стуле-вертушке. Вообще-то, в гости к ней я захаживал нечасто, но тогда возник повод: у Алёнки полетел Windows, и она попросила меня переустановить операционку. И тут она снова завела свою песню:

- Мне всё время плохо, постоянно, каждый день и час. Депрессняк какой-то навалился, ничего не могу поделать. Прямо жить не хочется…

- Ого, ты загнула! С чего бы тебе жить-то не хотеть? – я крутанулся на стуле.

- Ты знаешь, я всё думаю о Нине, простить себе не могу. В тот вечер я ведь сама хотела, чтобы она поскорее ушла. Хотела остаться с тобой…наедине…Хотела быть с тобой…

Меня тотчас бросило в жар.

- И самое ужасное, что, случись всё снова, я бы не смогла… остановиться. Я бы опять осталась с тобой…

Ну что это, как не намёк? Я пересел к ней, приобнял, но стоило склониться, как она извернулась и соскочила с дивана.

- Олег, я не могу! Ты прости, - пролепетала она, пряча глаза. – Не могу, и всё тут. И даже не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь.

Я молча сделал ей комп и ушёл. Конечно, раздосадованный. Да, в конце концов, сколько можно ковыряться в переживаниях: виновата –не виновата, могу – не могу? Мне тоже жаль Сагидзе, очень. Но жизнь-то продолжается! И её всё равно не вернёшь.

Проходя мимо супермаркета, вспомнил, что мать просила купить батон. Я завернул в хлебный отдел и нос к носу столкнулся с Голубевской. За её спиной семенила Потанина.

- О! Какие люди! Сплошные звёзды, а не люди, – улыбнулась Голубевская.

- Привет, Олег, - выглянула из-за плеча подруги Потанина. – А мы тут закупаемся.

Их тележка и правда была доверху набита всевозможными упаковками, банками, брикетами.

- В пятницу, ну послезавтра, у меня будет вечеринка, - приветливо улыбнулась Голубевская. - Предки уедут на дачу, с ночёвкой... Будут только наши. И ты приходи.

Вот так неожиданный поворот! Я даже слегка растерялся.

- Ну, не знаю. У меня в пятницу тренировка.

Мне показалось, Голубевская как-то сразу сникла. Огорчилась? Но с чего бы? Или уязвлённое самолюбие? С таким апломбом, как у неё, она вполне могла рассчитывать, что я от радости станцую прямо на месте.

- А до какого часа у тебя тренировка? – подхватила Потанина.

- До семи.

- Так и мы в семь собираемся! Приходи после тренировки. Ничего страшного, если немного опоздаешь.

- Я подумаю, - пообещал я.

«Подумаю» - оптимальный вариант во всех отношениях. Во-первых, чтобы отстали (я терпеть не могу, когда меня уговаривают). А во-вторых, кто его знает, вдруг и в самом деле возникнет желание развеяться? И, опять же, есть куда отступать – на случай, если всё-таки не захочется.

На том и порешили. Я взял с полки батон и направился к кассе, когда Голубевская окликнула меня по имени:

- Олег! Слушай, а ты не поможешь нам сумки донести? Тут недалеко.

Помочь-то я помог, но всем своим видом показал ей, как мне этого не хотелось делать. Нечего думать, что она – королева и все вокруг счастливы услужить ей.

На выходе из супермаркета они распрощались с Потаниной, и я притворился, что не заметил их шифрованных ужимок. Да мне, признаться, было и неинтересно, о чём они тайком переговаривались, даже если это связано со мной.