Наташа Айверс Очнуться волчицей

Глава 3

Волчица

Он сорвался с места так неожиданно, что палка выпала из руки, хлестнула его по ноге и отлетела в сторону. Ребёнок споткнулся, но не остановился.

Спустя пару мгновений он был уже рядом. Тонкие человеческие руки обхватили меня за шею, а маленькое тельце прижалось к боку.

Он… обнял меня.

Не испугался.

Я застыла, не зная, как реагировать. Мальчик прижался щекой к моему плечу, дрожа всем телом и сбивчиво лепеча что-то немного сиплым детским голосом. Я так и села на задние лапы, растерянно его рассматривая.

Что это?

Кто это?

Мальчик? Откуда он взялся? И где волчонок?

Неужели этот ребёнок и есть тот самый тёплый пушистый комочек, которого я несла в зубах и вылизывала?

То есть был волчонок, а теперь стал мальчиком.

Внутренний голос снова дал подсказку:

«Оборотень».

Где-то глубоко внутри я будто уже знала это, хотя поверить всё равно было трудно.

Мальчишка не замечал моего ступора. Он тыкался лбом мне в шею, заглядывал в глаза, а потом две крохотные ладошки вдруг обхватили мою морду.

Тепло его кожи обожгло даже сквозь мех.

Он принялся гладить меня, как щенка: то по носу, то по ушам, то по загривку, ласково что-то нашёптывая. Смысл слов ускользал, но интонации были понятны — удивление и радость.

Он тихонько посмеивался.

Я терпела, хотя хотелось взвыть, рявкнуть, отшатнуться. Не столько от страха, сколько от полного непонимания.

Что вообще здесь происходит?

Я моргнула и чуть подалась назад. И только тогда заметила влажные дорожки на его щеках. Сам он, кажется, не обращал на слёзы внимания и продолжал тянуться ко мне, пытаясь погладить.

Я напряглась, вслушиваясь.

Что он говорит?

Почему плачет?

Он ведь вроде бы радуется… Или это горе?

Слова сливались в сплошной поток, но его интонация… эти слёзы…

Я не выдержала и лизнула его в щёку. Солёная влага растеклась по языку. А потом я принялась вылизывать всё его лицо. Мальчик вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, прикрыл глаза и прижался ещё крепче.

Маленькие руки обнимали меня за шею. Он снова что-то сказал, теперь уже тише, а потом уткнулся лбом в мой лоб.

И в этот момент до меня дошло.

Это он.

Мой волчонок.

Я узнала не только его запах, но и дыхание, взгляд.

Он был не просто зверем, и не обычным человеком, а оборотнем.

И тогда я поняла, почему его запах казался знакомым. Мёртвая женщина в фургоне была его матерью.

Но если он оборотень и она его мать…

То кто тогда я?

Мысли метались и сталкивались, как испуганные птицы. Голова кружилась. Паника подступила внезапно и накрыла с головой.

Что мне делать с человеческим детёнышем?

Я ведь зверь.

В голове раздался оглушительный рык, будто кто-то внутри рявкнул, требуя прекратить панику. Но стало только хуже. Я заметалась по берегу, пытаясь понять, откуда исходит опасность. И лишь спустя несколько мгновений увидела мальчонку.

Он стоял в стороне, напуганный, и внимательно следил за мной огромными, полными тревоги глазами. Я не сразу поняла, что мысли захватили меня так сильно, что я, не отдавая отчёта своим действиям, металась по берегу, словно загнанный в ловушку зверь.

Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Медленно опустила морду, поджала уши и осторожно двинулась к малышу.

Он выдохнул с облегчением и снова заговорил.

На этот раз тише и спокойнее.

Я напряглась, вслушиваясь.

Тогда мальчик ткнул пальцем себе в грудь:

— Аррр… Арр-сен… Арсен, — медленно, с нажимом повторил он.

А потом указал на меня:

— Ма-ма… Мааа-ма?

Он стоял передо мной — босой, худенький, с грязными ногами — и тянул одно-единственное слово с надеждой и дрожью в голосе:

— Мааа-ма?

Он ждал ответа. Я хотела отвести глаза, отвернуться, но не смогла. Он смотрел на меня, пока губы не задрожали. А потом заревел. И это было невыносимо.

Я шагнула к нему и принялась вылизывать лицо — медленно, старательно, успокаивая. Так мы и стояли, пока он не перестал всхлипывать. Потом он по-детски крепко обнял меня обеими руками за шею.

Лапы ныли, желудок сводило от голода. И я знала: он тоже хочет есть. Я выпрямилась и коротко рыкнула в сторону леса — мол, жди здесь.

Кажется, он понял. Он помахал рукой, будто провожал меня в долгий путь, а сам снова присел на корточки и принялся рисовать палочкой на снегу.

Я отошла под прикрытие деревьев, прислушиваясь.

За валежником, у самой кромки кустов, копошилось что-то мелкое. Я затаилась и отпустила контроль. Сознание отступило.

В голове пульсировал простой ритм:

Схватить.

Зажать зубами.

Принести.

Прыжок — и под лапой уже затрепыхалась крупная полёвка.

Когда я вернулась, Арсен всё так же сидел на корточках. Щёки ещё блестели от слёз, но взгляд был ясным. Пальцы дрожали то ли от пережитых эмоций, то ли от холода.

Он явно устал, но держался. Заметив добычу у меня в зубах, мальчик оживился, поднялся и… замер.

Его тело начало меняться.

Сначала кожа покрылась крупными мурашками, потом потемнела, прорастая мехом. Плечи сжались, руки укоротились, ладони превратились в лапы. Волосы удлинились, стали гуще и слились с шерстью.

Грудная клетка выгнулась и опустилась вниз.

Арсен заскулил, дрожа. Оборот выглядел болезненным, будто всё его тело ломалось и собиралось заново, но он не плакал. Лицо вытянулось, превращаясь в мордочку. Глаза на мгновение закатились, тело выгнулось дугой и тут же обмякло.

Я осторожно приблизилась и обнюхала его. Передо мной снова стоял волчонок. Тот самый. С пушистым хвостом, которым он вилял, как щенок, и острыми ушками чуть вразлёт.

Я положила перед ним добычу, и он тут же принялся завтракать. А я не могла пошевелиться.

Что я только что увидела?

Его оборот.

Как он снова стал зверем.

Когда Арсен доел, я ещё некоторое время стояла рядом, не в силах поверить в увиденное. Но размышлять было некогда. Нужно было уходить. И не по берегу, а по воде, чтобы сбить след.

Арсен был слишком мал, чтобы идти сам: промокнет, замёрзнет, быстро устанет. Я осторожно взяла его за шкирку и шагнула в ручей.

Ледяная вода обожгла лапы. Я задохнулась от резкого холода, но заставила себя двигаться вниз по течению, осторожно ступая по скользкому, усыпанному камнями дну.

Так мы и пошли. Я — по воде, аккуратно ставя лапы между камней и стараясь удержать равновесие. Он — болтаясь у меня в зубах.

Над головой потрескивали ветки. Кричали птицы. Вода местами доходила до груди, холодила брюхо и пробирала до костей.

Но я шла. Медленно и упрямо.

Когда ручей стал мельче, а лапы уже начали подламываться от усталости, я наконец выбралась на берег и бережно опустила волчонка на землю.

Мы напились, немного передохнули и, не оглядываясь, ушли вглубь леса.

Снег скрипел под лапами. С каждым шагом усталость наваливалась всё сильнее, но останавливаться было нельзя.

Нужно было уйти как можно дальше, пока был ещё шанс затеряться.

Я не могла перестать думать о том, как Арсен превратился в волка.

Его тело будто сломалось и сложилось заново.

Если он так может…

То, возможно, могу и я?

Но память не желала помогать. Я не знала, волк я или оборотень. Лес становился плотнее. Сосны росли всё ближе друг к другу, густая хвоя почти не пропускала свет.

Вокруг было мирно и тихо, пока я не уловила запах. Едва заметный, тянущийся тонкой нитью. Пахло человеком, старым костром и чем-то техническим: металлом, маслом и ещё чем-то знакомым.

Не бензином.

Другим топливом?

Я замерла и опустила волчонка под раскидистый можжевельник. Он свернулся клубком и притих. Не спал, но дышал медленно и ровно.

А я направилась туда, откуда тянуло человеком. Никого не было, но запах оставался свежим. Может, они проходили здесь полдня назад. Или прошлым вечером. А может, совсем недавно. Я принюхалась. След был прерывистым, будто кто-то бесцельно бродил, останавливаясь у деревьев.

Один человек.

Нет…

Двое.

Они ходили от ствола к стволу, но я так и не поняла, что они делали.

Или кого искали.

Я шла по следу, стараясь не шуметь, пока в какой-то момент запах резко не оборвался.

Так внезапно, словно люди просто исчезли, оставив после себя лишь запах машинного масла и металла.

На снегу тянулись две продольные полосы.

«Уехали на чём-то», — догадалась я.

Я вернулась за волчонком, подхватила его и пошла по следу людей.

Глава 4

Волчица

Постепенно лес редел. Между стволами всё чаще мелькало серое небо, буреломы остались позади, а тропа вывела к просекам.

Откуда-то спереди донёсся глухой гул — звуки пилы, удары топора и обрывки мужских голосов. Воздух изменился. Запахло опилками, бензином, хлебом и дымом.

И ещё…

Людьми.

Я оставила волчонка под елью. Он припал к земле и замер, лишь настороженные глаза внимательно следили за мной. Я коротко рыкнула. Он понял: надо ждать.

Я двинулась дальше, петляя между деревьями и избегая открытых участков. Дважды пересекала свежие человеческие следы, обнюхивала снег, прислушивалась.

Сердце громко стучало от волнения. Где-то внутри уже зрело предчувствие: мы близко к людскому жилью.

Так и оказалось.

Сквозь кроны хвойных деревьев показался густой сизый дым.

Я пригнулась, прижалась к земле и, затаив дыхание, поползла к гребню холма, заросшему сухими кустами. Земля под лапами была жёсткой, промёрзшей и покрытой ледяной коркой, которая трещала при каждом неосторожном движении.

Я втянула воздух.

Пахло деревом, маслом, гарью, человеческим потом и чем-то съедобным. Спрятавшись за каменной насыпью и почти слившись с ней, я осторожно выглянула.

Внизу, в неглубокой лощине, прижавшись к склону, стояли четыре постройки.

В глаза сразу бросился длинный бревенчатый дом на невысоком фундаменте — старый, но ухоженный. Чуть поодаль, из сарая с распахнутыми воротами, торчала передняя часть квадроцикла. Ещё правее стояла хижина поменьше, с покосившейся трубой. А ниже тянулся длинный навес из нестроганного бруса с аккуратно сложенными штабелями дров.

Перед навесом возвышалась платформа с пилорамой — старой, местами ржавой, но явно рабочей. Рядом лежали поддоны, свежеспиленные доски, стружка, крюк лебёдки и металлический ящик с инструментами.

Пахло маслом и щепой.

Я вжалась в землю, стараясь не шевелиться, и внимательно осмотрела территорию.

У грязного грузовика, припорошенного снегом, возился мужчина в шапке с помпоном. Он сердито хлопал ладонью по капоту, а ветер доносил лишь обрывки его брани.

Под навесом другой мужчина — невысокий, седой, в рабочей одежде — копался в каком-то железе.

Они лениво перекидывались фразами.

Я прислушалась.

— …ну или заночую прямо в грузовике, если он не развалится к чертям, — сказал первый.

— Ты ж хотел заехать в Редгрейв, — отозвался второй. — Говорил, брату помочь надо…

Я вздрогнула.

Редгрейв.

Это название казалось знакомым.

— Не-а, не поеду. Сначала в Юрику, потом за баллоном. Редгрейв объеду стороной, — отрезал первый. — Там ещё снегу по самые скаты крыш.

Я старалась запомнить каждое слово:

Юрика.

Редгрейв.

Баллон.

Грузовик.

Из кирпичной трубы большого дома тянулся дым. Возле входа валялись перчатки, лопата и ботинки. Под навесом лежали аккуратно сложенные брёвна. Рядом стоял тёмно-зелёный внедорожник с облупленной краской на капоте. На двери едва различалась почти стёртая эмблема какой-то фирмы.

Всё это напоминало временный лагерь лесорубов или небольшую частную лесозаготовку.

Я легла в снег, прислушиваясь.

Внутри хижины кто-то ходил. Доносились стук посуды, шорохи, а затем раздался глухой мужской голос. Работавшие под навесом мужчины оставили свои дела и направились внутрь.

Видимо, их позвали на обед.

Больше никого слышно не было.

И главное — рядом не оказалось собак.

Настоящая удача.

Я поднялась и осторожно направилась к сараю — старому, с облупленными стенами, перекошенной дверью на ржавых петлях и маленьким чердачным окном под самой крышей.

К стене были прислонены длинные доски. Одна из них вела прямо к тёмному проёму.

Можно попробовать забраться наверх.

Я втянула воздух, проверяя, нет ли поблизости людей.

Никого.

Отступив назад, я присела и сосредоточилась.

Потом оттолкнулась задними лапами от земли и, словно пружина, рванула вверх по наклонной доске.

Когти вонзились в скользкое дерево. Бок пронзила боль — рана напомнила о себе, — но чердачное отверстие было уже совсем близко.

Под задней лапой глухо заскрипела доска.

Я рванулась вперёд, прыгнула и влетела внутрь, задев боком жёсткий край проёма, едва не взвыв от боли.

Отдышавшись, я огляделась.

Здесь было пыльно и тихо.

Пахло старым гниющим деревом и мышиным помётом. Чердак оказался низким, с покатой крышей. По полу были разбросаны пустые мешки, а в дальнем углу лежал старый рваный матрас.

Я медленно обошла помещение, пригибаясь под балками и проверяя запахи.

Человека здесь давно не было.

Только мыши и старая канистра в углу, слегка пахнущая бензином.

Сквозь узкие щели в досках пробивался бледный зимний свет. Отсюда была видна часть двора: дровник, угол дома и внедорожник.

Я втиснулась в угол рядом с матрасом, свернулась калачиком, поджав лапы, и замерла, пережидая боль.

Здесь можно было остаться хотя бы на ночь.

Убедившись, что укрытие подходит для ночлега, я вернулась за волчонком.

Оставив малыша на чердаке, я отправилась за едой.

Спустившись, я бесшумно обошла сарай и остановилась у угла. Присела, вытянула шею и осторожно заглянула внутрь через распахнутую настежь дверь.

Из-под брезента, которым были накрыты пластиковые ящики в дальнем углу, тянуло едой.

В одном лежал замёрзший хлеб в пластиковых пакетах. В другом — куски копчёного мяса, завёрнутые в вощёную бумагу и пропахшие солью, дымом и жиром.

Я ухватила зубами один кусок и быстро отступила.

Когда вернулась с добычей, волчонок едва не взвизгнул от восторга. Лишь чудом удержался, чтобы не выдать нас.

Я положила мясо перед ним.

Он на дрожащих лапах бросился вперёд и прямо на ходу начал меняться.

Мех на плечах исчез. Передние лапы вытянулись, превращаясь в руки. Черты мордочки сжались, становясь человеческими.

Мгновение — и передо мной уже стоял худенький мальчишка с растрёпанными волосами и голодными глазами.

Он схватил мясо руками и тут же вцепился в него зубами, будто боялся, что сейчас отберут.

— Спасибо… — пробормотал он с набитым ртом, не переставая жевать. — Вкусно! Я люблю мясо! Только не сильно солёное…

Я подтолкнула его к старому матрасу в углу.

Арсен шлёпнулся на него с глухим «ух», поджал босые ноги и снова вцепился в ломоть грудинки.

Ел он с аппетитом, по-волчьи, впиваясь мелкими зубами в копчёную мякоть. Мясной сок стекал по щекам, он облизывал пальцы и всё время болтал, почти не переставая жевать:

— Папа тоже любит мясо. И дядя! А я ещё медвежатину ел. Серьёзно! Я не хотел. Это папа ел, а потом дал мне попробовать. Жёстко было, но вкусно. А ты ела медведя?

Глаза у него блестели, веки слегка опустились — малыш осоловел от первого нормального обеда за, наверное, целую вечность.

Язык его заплетался, но он всё равно продолжал что-то бормотать и чавкать, а подбородок блестел от жира.

Я смотрела на него, и сердце сжималось.

Бедный малыш…

Тебе бы сейчас быть дома. В тепле. Играть в машинки, лепить снеговиков, спорить с папой, потому что не хочешь ложиться спать пораньше.

А вместо этого — грязный чердак и гонка на выживание в зимнем лесу, где за каждым кустом может поджидать смерть.

Когда мясо наконец закончилось, Арсен довольно выдохнул, вытер лицо рукой и потянулся ко мне. Я тщательно вылизала его мордашку, потом подцепила зубами пустой мешок из-под опилок и натянула на него.

Он шмыгнул носом, свернулся клубочком, как котёнок, и затих.

Я ещё немного постояла рядом, слушая, как выравнивается его дыхание.

А когда он уснул, молча развернулась и снова выскользнула на улицу.

Глава 5

Волчица

На этот раз я подкралась к натянутой под навесом верёвке, на которой сушилось бельё. Оно слегка покачивалось на ветру и похрустывало замёрзшими складками.

Запах был слабым, мыльным — стирали недавно.

Детских вещей не оказалось. Только мужские рубашки, вытянутые трикотажные кофты и длинные шерстяные носки.

Я приподнялась на задние лапы и потянулась к одной из рубашек, но бельё висело слишком высоко. Вещи были перекинуты через верёвку и закреплены деревянными прищепками.

Стянуть их не получилось, и пришлось довольствоваться корзиной для грязного белья. Она стояла под лавкой, набитая скомканной одеждой.

От неё несло потом, мокрой тканью и чем-то затхлым, похожим на плесень.

Гадость.

Я сунула морду внутрь и принялась рыться.

Большая часть одежды была из грубой ткани и жутко воняла. Наконец мне попалась мягкая байковая рубашка. Она пахла слабее остальных — немного потом, древесиной и дымом.

Пожалуй, сойдёт.

Я вцепилась в неё зубами и быстро вернулась на чердак, пока меня не заметили.

Арсен рубашке совсем не обрадовался. Малыш насупился и сморщил нос:

— Фу! Она воняет! Прямо как… как папины носки.

Он брезгливо потряс рубашку перед собой.

Я тихо рыкнула, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Мы же оборотни, — продолжил он, надув губы. — Нам не холодно! У нас горячая кровь, поэтому мы не мёрзнем даже зимой. И простудой не болеем. Ни-ког-да! Даже когда ходим по снегу босыми и без одежды.

Я смерила его грозным взглядом. Холодный пол, сквозняки, щели в деревянных стенах — тут и взрослый околеет. А у него губы вот посинели и плечи дрожали.

Малыш выглядел таким жалким, что даже мои слабые волчьи инстинкты тревожно подвывали.

Выслушав все его объяснения и жалобы, я сердито зашипела.

Арсен вздрогнул и моментально натянул рубашку через голову, всё ещё что-то недовольно бормоча себе под нос.

Ткань висела на нём мешком, а длинные рукава волочились по полу, словно у пугала.

Но лично мне стало теплее от одного взгляда на него.

Коротким рыком велев ему сидеть тихо, я снова выскользнула наружу. Пробравшись в сарай, я стащила буханку хлеба в запотевшем целлофане, хрустевшем от мороза, и сетку с яблоками.

От них тянуло кисло-сладким, свежим ароматом, настолько сильным, что мой голодный желудок болезненно сжался.

В ту минуту яблоки пахли божественно.

Когда я вернулась, Арсен сидел, подтянув колени к груди. Увидев добычу, он оживился и подбежал ко мне. Мы вдвоём, словно два щенка, принялись грызть яблоки. Холодные, чуть сладковатые, они хрустели на зубах, разбрызгивая сок во все стороны.

И вдруг Арсен замер. Он обхватил мою морду маленькими цепкими руками, под ногтями которых чернела грязь, и заглянул мне в глаза.

— Па-па… — прошептал он. — Папа… Хочу к папе… Па-па…

Он повторял это снова и снова. Я понимала, о чём он просит, но не знала, как помочь.

Где твой папа, малыш?

Жив ли он?

Кто он вообще?

И где его искать?

Ответов не было.

Его взгляд — доверчивый, беззащитный — и тонкие пальчики, вцепившиеся в мою шерсть, выворачивали душу наизнанку. Как же мне хотелось ему помочь.

Поев, Арсен вернулся в волчье обличье и, прижавшись ко мне, затих. Спал он беспокойно: ворочался, всхлипывал, иногда поскуливал. А я не спала. Сторожила его сон и прислушивалась к тому, что происходило на улице.

Рабочие ходили туда-сюда, занимаясь своими делами.

Я поднялась, решив размять лапы, и вдруг отчаянно захотела встать в полный рост. На ноги. Вытянуть руки. Заговорить человеческим голосом.

Я сосредоточилась, представляя пальцы, ступни, собственную речь.

«Хочу быть человеком».

Тело дрогнуло.

Под рёбрами закололо, по спине прокатилась болезненная волна, словно внутри что-то сдвинулось.

А потом всё исчезло.

Я опустила морду и посмотрела на передние лапы.

Ничего не произошло.

Лапы остались лапами.

Я разочарованно вздохнула.

Не получается.

Я не знала, как вернуться в человеческое обличье.

Если действительно была оборотнем.

Через некоторое время все трое мужчин вытолкали из сарая квадроциклы и отправились в сторону леса. Я выждала, пока стихли последние отголоски моторов и воздух снова стал неподвижным.

Затем выскользнула наружу.

Медленно, прижимаясь к стене, я подкралась к внедорожнику и заглянула внутрь через опущенное стекло.

На переднем пассажирском сиденье лежали перчатки, термос и… свёрнутый плотный лист, покрытый жирными линиями и буквами.

Я вдруг вспомнила, как называется эта вещь.

Карта!

Я схватила её зубами и аккуратно, стараясь не порвать, вытащила из машины.

Затем быстро вернулась на чердак.Арсен шевельнулся и тихонько всхлипнул. Я легла рядом, а он положил ладонь мне на морду.

Я закрыла глаза и задремала.

Во второй раз мы проснулись уже вечером. Арсен доел остатки хлеба и несколько яблок. Я тоже сгрызла одно, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи.

Люди, похоже, закончили работу и ушли в дом. Не было слышно ни шагов, ни лязга железа, ни голосов.

Закончив есть, Арсен тут же начал болтать:

— А знаешь, как папа меня возил? На снегоходе! Мы ехали быстро-пребыстро, и снег прямо в лицо! А я кричал: «Ещё!» — и смеялся. Папа держал меня, чтобы я не упал. У него рука вот такая!

Он вытянул руку и гордо растопырил пальцы.

— Почти как у медведя!

Я лежала, положив голову на лапы, смотрела на него снизу вверх и внимательно слушала. Он говорил без умолку, путался и постоянно перескакивал с одной темы на другую. Следить за его рассказом было нелегко.

— Я тогда ещё маленький был, — добавил он, немного подумав. — Ну… ещё меньше, чем сейчас. Вот такой.

Он показал ладошками размер хлебной буханки.

Потом сел, зевнул, поджал ноги и продолжил уже тише:

— А мама… Мама любит петь и обниматься. Когда мне спать надо или страшно. Мама тёплая. И пахнет булками.

Он замолчал. Губы дрогнули и поджались.

Я напряглась, решив, что он сейчас снова заплачет, но малыш лишь грустно вздохнул и продолжил:

— Мы ехали к дедушке… Он мамин дядя. Фургон открылся. Все кричали. У мамы была…

Он ткнул пальцем себе в живот.

— …дырка. И кровь. Красная. Я испугался и спрятался между сиденьями.

Шерсть на моём загривке встала дыбом. Перед глазами вновь появилась женщина в фургоне — тёмная дыра в животе и рука, протянутая ко мне.

— Маму зовут… — Арсен на мгновение задумался, сморщив лоб. — Вирена. Она красивая. Она… не просыпается, — еле слышно выдохнул он. — Она сейчас на небе?

Он поднял на меня полные надежды глаза, будто я могла ответить.

— Папа говорит… бабушка и дедушка на небе. Они звёздочки. Смотрят на нас сверху вниз и всё видят.

Я подползла ближе, легла рядом и уткнулась носом ему в плечо.

Он обнял меня.

— Когда нас схватили, — тихо продолжил Арсен, — мама сказала бежать. Когда поведут пописать. А потом она… лежала. Я хотел позвать папу. Очень-очень. Я побежал, как она сказала. Но меня всё равно поймали.

Он ненадолго замолчал.

— А потом тебя бросили к нам. Ты была… вся поломанная. И плохо пахла.

Чтобы отвлечь его от страшных воспоминаний, я вытащила из угла карту, которую забрала днём из внедорожника.

Увидев линии и шоссе, мальчик расстроенно пожал плечами:

— Я не умею читать… У папы есть такая маленькая, только на экране. В машине. Он пальцем тыкает, а она с ним разговаривает. И стрелки мигают.

Арсен водил пальцем по карте и тыкал в разные места.

— Я не знаю, как найти дом. Но помню… папа говорил, что он самый сильный. Самый-пресамый во всём Редгрейве.

Он продолжал рассказывать про папу, про какого-то дядю и о том, какие они сильные.

Папа — серый волк, как он сам. А дядя — белый, как снег. И они обязательно его найдут.